Степное сердце

«Люди не обращают внимания на кровавые реки до тех пор, пока сами не становятся их притоками.» © Мор. Утопия

— Это чудо. — В восхищении произнесла Мария, рассматривая тело. Бурах мысленно согласился, почти невесомо прикоснувшись к шее Данковского, проверяя наличие пульса — вопреки внешнему виду, прохладная кожа под пальцами не источала отголоски биения сердца. В сознание Бакалавр не пришел, а грудная клетка оставалась неподвижна — доктор не дышал. Артемий уже видел подобное создание, но еще никогда — столь идентичное человеческому. Но это правильно. На этот раз все по-другому. Менху собственноручно показал Суок человеческую внешность. Напитал кровью темное божество, вырвал из утробы Бодхо первичный образец и последнее вместилище души, что жрец требовал вернуть. И эта кукла из костей и глины однажды станет плотью и кровью человеческой. — Можно было бы вернуть многих. — Тихо сказала Каина, погладив черные волосы Данковского, — всех и каждого в этом городе. Перебить в оплату приезжих, каждого чужака. Почему нельзя избрать очевидный и простой из всех путей? Почему мы должны останавливаться перед нашими моральными запретами и условностями? Сейчас от ее могущества не осталось ничего. Перед Бурахом стояла обыкновенная женщина с человеческими пороками и чувствами. — Моих сил едва хватило на его одного. — Покачал головой менху, наблюдая за ласковыми движениями нежных пальчиков. — А более никто не сумеет впитать в себя могущество Суок. Тебя поглотит даже малая частица, Хозяйка. — Поэтому я и говорю, простой. Всегда есть непреклонные «но». Жители растерзают тебя, если узнают о ритуале, Гаруспик. Они убьют и Бакалавра. Теперь он выродок Суок, глина и кости, кладбищенская земля и кровь невинной девушки. — Тихо и печально ответила Алая Хозяйка, впрочем, ее взгляд не сменился ненавистью или отвращением. — Даже Я не уверена, кем вернется Бакалавр. Сможешь ли ты вернуть именно его душу. — Смогу. — Мрачно и решительно перебил женщину Артемий. — Иначе и быть не может. А если он будет чем-то иным... Я разорву это тело собственными руками. Каина удовлетворенно кивнула, с трудом оторвав взгляд от недвижного Бакалавра и направившись в сторону двери. Она на прощание обернулась у самого порога: — Этой ночью вновь прольется кровь. — Голос Хозяйки сочился привычной высокомерной гордыней. Воздух зазвенел напряжением и яростной силой ее слов. — Постарайся использовать более достойную жертву. Бурах, твои невесты не подходят. В них сама суть является смирением и самопожертвованием. Тебе придется совершить преступление. Этой ночью Потрошитель явится вновь.       Артемий смотрел на неподвижное тело доктора, которое переместил на свою койку — видеть Данковского в гробу не хватало самообладания.       Жрец вернулся лишь под утро. Усталый, в окровавленной одежде и будто постаревший на несколько десятков лет. Его новой жертвой стал молодой мужчина, едва вышедший из детских забав и игр. Выманить подростка из города не составило труда, а выбить из него сознание одним точным ударом руки — тем более. Менху действовал аккуратно, стараясь не убить раньше времени, но сотрясение мальчишке обеспечил знатное.       Жертвоприношение прошло не так просто, как с твириновой невестой: молодой мужчина отчаянно сопротивлялся. Но чем его жалкие попытки сбежать могли помочь? Бурах попросту обхватил широкой ладонью его лоб и прижал голову к камню — в таком положении подросток мог лишь бить руками и ногами, но на эти жалкие удары жрец даже не обратил внимания, капля по капле забирая жизнь, причиняя боль и невыносимые страдания, заставляя медленно умирать, понимая, что спастись уже не удастся. Пропахшая наркотическим дурманом степь заглушала яростные и болезненные крики, и лишь обозленное на весь мир божество, менху и ночь была свидетелем злодеяния.       Гаруспик не ощущал себя жестоким маньяком, осознавая свои действия лишь как часть кровавого ритуала. Разве может быть злом спасение такой дорогой жизни? Разве этот жалкий бесполезный паренек может соревноваться в значимости со столичным доктором? Бурах уже не замечал собственного падения, напитываясь жертвенной кровью и прогнившей силой, какую он впоследствии вливал в ритуал, рисуя на обнаженном теле степные руны «смерти» и «человеческой плоти», преобразуя первые в «жизнь», а вторые в «душу». Чаша с кровью и землей дожидалась своего финального аккорда — Артемий заставит Бакалавра испить до дна свою новую жизнь и подарит новую человеческую плоть.       С первыми лучами утреннего солнца Даниил Данковский распахнул глаза. Пока его взгляд не стал осмысленным, менху жестко запрокинул его голову и приставил чашу к губам, заполнив рот доктора кашеобразным веществом. Затем зажал губы ладонью, не позволяя земле и крови пролиться и заставив Бакалавра проглотить горькую мертвую субстанцию. Артемий крепко стиснул зубы, наблюдая за безразличным к происходящему лицом, но отдать власть чувствам и эмоциям в самый важный момент не мог.       Столичный доктор завалился на бок, стоило жрецу ослабить хватку, и Гаруспик осторожно прислонил Бакалавра к стене — его безвольное тело с трудом сохраняло сидячее положение, и Артемию пришлось подложить под бока и бедра грязные мешки с сухими кореньями — ни подушки, ни какой-либо более чистой материи в логове не имелось.       Мужчина присел рядом, заглядывая в безучастные глаза, которые не отражали рассудка — гениальный разум доктора был все еще в тумане, своеобразной дреме. Менху, не отдавая отчета своим действиям, осторожно коснулся теплой щеки, покрытой легкой щетиной, дотронулся до мягких волос, убирая мешающиеся пряди со лба. Лицо и тело все еще покрыты рунами из земли и крови, из-за чего Данковский выглядел словно твириновая невеста в мужской оболочке — если не приглядываться к значению рун, конечно. — Тебе нужно вернуться. — Голос менху казался неживым, отвыкшим от человеческого общения, но, тем не менее, требовательным. — Ты победил. Темно-карие глаза медленно сфокусировались на сосредоточенном лице Гаруспика, а брови чуть нахмурились. С каждой секундой лицо доктора возвращало эмоции, в которых главенствовали неподдельное изумление и — что странно — возрастающий гнев. Данковский приоткрыл рот и хрипло вздохнул спертый воздух убежища полной грудью, только сейчас заметив острую нехватку кислорода. — Г-Гаруспик?... Ты... Столичный ученый тяжело закашлялся, чувствуя пренеприятный привкус во рту и жуткую сухость в горле. Бурах выжидающе смотрел на Бакалавра, всем своим видом показывая заинтересованность в продолжении. В его душе все замерло в преддверии взрыва — и даже обычно спокойный рассудок не мог дать точный ответ, что Артемий сделает в первую очередь: полезет обниматься, как обезумевший от счастья ребенок, или устроит мордобой в воспитательных целях.       Бакалавр перевел взгляд от напряженного лица степняка и медленно огляделся, по всей видимости, определяя свое местонахождение. Наконец, острый и цепкий взгляд доктора вновь остановился на менху. И теперь в нем преобладало праведное возмущение. — Ты что, извращенец? Какого дьявола я голый?