Степное сердце

«Они пытаются предстать в ореоле тайны, но на самом деле поступки любого из нас — следствие глубокой раны. Наши слова — как капли вытекающей крови. Горе ведь в полной мере раскрывает людей.» © Мор. Утопия

      Не успел Бакалавр как следует соскучиться от безделья, в убежище ворвалась — а по-другому и не скажешь — Мария Каина. Столичный доктор с приоткрытым ртом наблюдал, как Хозяйка деловито закутывает неподвижное тело в теплое одеяло невероятного покроя, раскладывает на полу принесенную в сумке фарфоровую чашу и бутыль с водой. Налив в емкость чистую прохладную жидкость, она с тем же хладнокровным видом принялась обтирать лицо от следов кроваво-земляных рун. Пожалуй, он вновь не успел смутиться своей наготы, ошеломленный заботой Каины не менее сильно, чем обычно грубоватого Бураха. — С возвращением, Даниил. — Несколько торжественно произнесла Алая Хозяйка, когда удовлетворилась в относительной чистоте лица доктора. — Да... Да, здравствуй. — Кашлянул Бакалавр. — Почему ты здесь? Разве тебя не должны обязать предстоящая свадьба и благоустройство города? — Я сама решаю, чему и когда произойти. Даниил хмыкнул, довольный ответом: все таки, эта женщина ни капли не изменилась. Мария тем временем коснулась лба мужчины и прикрыла глаза. Данковский подавил в себе желание вздохнуть — не любил он эти все необъяснимые явления. И что сейчас делала женщина, не имел ни малейшего представления — она не врач, температуру на ощупь вряд ли сумеет определить.       Что-то в лице Хозяйки прояснилась, и та победоносно улыбнулась, убрав прохладные тонкие пальцы. — Это действительно ты. — Все ожидали увидеть кого-то другого? — Мало ли, кого в теле из глины и костей степь изрыгнет. — Мария заметила побледневшее лицо доктора и поспешно добавила. — Не стоит волноваться, наш менху не позволил бы чужой твари поселиться под твоей личиной. Он обещал уничтожить ее. — Да? А если бы он принял меня за нее? Если бы он ошибся? — нервно рассмеялся Бакалавр, пораженный словами грозной женщины. — Тебе повезло. На самом деле от жестокого юмора Хозяйки хотелось бежать.       Они некоторое время помолчали, разглядывая друг друга. Данковский хмурился, пытаясь вспомнить хоть что-то до того момента, как его подкосила болезнь. Вот, они решали судьбу города, гнались за степными божествами, пытались предотвратить массовое истребление людей... И почему же он вдруг проиграл? Ведь все это время доктор удачно сдерживал в себе болезнь, не позволяя корням вплестись в тело, овладеть разумом. — Не нужно о прошлом. — Резковато произнесла Каина, — теперь все будет по-другому. Здесь построят больницу, пригласят ученых, врачей, строителей, перевезут более современные технологии. Медикаменты, вода, еда... Все изменится. — Где все было раньше? — со злостью спросил Даниил у пустоты. Мария поджала губы, испытывая те же чувства. — Теперь дороги открыты. Станция заработала. Из близлежащих городов и сел сюда переселят новых людей — дома пустуют, а рабочих рук не хватает. — Ты серьезно? У вас до сих пор большое количество мясников и этих червей неразумных! О, у вас вообще на скотобойне люди работали? — В столице все числится иначе. — Безразлично пожала плечами женщина. — Новичков отправим вычищать улицы и восстанавливать дома. Работы много. А если и увидят наш Уклад — уехать все равно ближайшие лет десять не смогут, мы об этом позаботимся. А дальше... Привыкнут. — Что с Инквизитором? Блоком? Остальными Хозяйками и Властями? — Скоро узнаешь. — Хмыкнула Мария, — завтра я объявлю жителям о новом чуде. С моих слов тебя не посчитают монстром, что исторгла из своей утробы степь. Тебя примут с надлежащими почестями и славой. Ты герой этого города, Даниил. — Герой, скончавшийся от болезни, от которой вылечил богом забытый город? Незавидная слава. — Все погибают. Так или иначе. Я тоже однажды умру. Но вот вернуться обратно способны далеко не все. — Гораздо более чудесен тот человек, что и сотворил невозможное — вернул к жизни мертвеца. Как? Как у тебя получилось? Я так долго пытался найти ответ!... — Ты его непременно отыщешь. — Мария не улыбалась. Она не оспорила утверждение Бакалавра, но и не согласилась с ним. Слышать неподдельное восхищение от этого человека ей очень нравилось. — Мне пора уходить. Негоже Алой Хозяйке не ночевать в своем доме. Данковский рассеянно кивнул на прощание, слишком занятый своими мыслями. Он и не заметил, как остался в убежище совсем один. Вокруг него происходило нечто более странное, нежели прошлые кошмары. Мария Каина, заботящаяся о больном? Приходящая в убежище нелюдимого менху как к себе домой? Эти странные недомолвки о таком же странном феномене внезапной потери памяти? Это невероятное воскрешение, зачем? Почему именно его? И только ли его? Почему прячут? Почему не отвечают на вопросы?!       Каждый житель города-на-Горхоне, как успел убедиться Бакалавр, будто бы разучился давать внятные ответы. Вообще. Каждый раз ему выдавали туманные метафоры или говорили что-то совершенно невразумительное, невпопад. После недели общения с местными жителями хотелось буквально вешаться. Гаруспик тоже страдал этим «недугом», и Бакалавра этот факт страшно бесил.       Часа через два Данковский от скуки начал перечислять все известные ему химические формулы в голове, какие запомнились со времен студенчества, обдумывать свои дальнейшие действия, а с учетом его амнезии подобное было и вовсе затруднительно. И Даниил не смог бы определить точное время, когда все его тело пронзил нестерпимый холод, а затем возрастающий жар — ощущения прокатились быстрыми болезненными волнами, сминая сознание и подчиняя его одной лишь боли. Бакалавр вскрикнул и скрутился в позу эмбриона, инстинктивно попытавшись прикрыть голову руками. Когда мужчина понял, что вновь чувствует собственное тело, боль ушла, словно ее и не было. Бакалавр вскочил на ноги и тут же упал, едва не разбив нос об пол. Тело слушалось плохо, казалось ватным и ослабленным, но определенно живым и здоровым. Теперь Данковский действовал более осторожно, медленно переставляя ноги и крепко держась за стены или полки. Порадовавшись, что никто не видит это убогое состояние, доктор первым делом направился к своей одежде. Посидев возле нее на полу несколько минут, отдыхая, Данковский притянул к себе плащ и хотел было взять остальные вещи, как вдруг резко отшвырнул одежду в сторону. Он прижал руку ко рту, борясь с легкой тошнотой — от плаща несло мертвечиной. Не сильно, однако за последние дни Бакалавр мог определить даже невероятно слабый аромат разлагающейся плоти на большом расстоянии от себя. — Чертовщина какая-то... — Пробормотал растерянный мужчина, посчитавший запах приступом галлюцинации — все таки не каждый день тебя воскрешают. Думать об истиной причине запаха он просто не мог. Разум замыкал в себе любые мысли о подобном. О правде. Вместо своих вещей, Данковский закутался в длинный темно-бурый балахон из толстой грубой ткани. Может быть, это было чем-то вроде ритуальной одежды или же неумелой попыткой теплого пальто. Ничего. Гаруспик как-нибудь переживет пропажу, не маленький.       Порадовавшись своим мыслям, Бакалавр осторожно поднялся на ноги и двинулся в сторону противоположной стены, где лежал его дневник. Вот он, способ вернуть свою память. Данковский не сомневался, что со свойственной ему педантичностью наносил на бумагу и свои мысли, и заинтересовавшие его факты, и некоторые высказывания людей, и ход истории чумы. Да много что там было.       Крепко задумавшись, Даниил вновь споткнулся о собственные ноги и растянулся на ледяном полу, на этот раз отбив себе коленки, локти и подбородок. Грязно выругавшись на собственную неуклюжесть и слабость, Бакалавр упрямо встал, продолжив свой путь и уже не отвлекаясь на посторонние мысли. Зажав толстый дневник под мышкой, столичный доктор тяжело упал на жесткую кровать, отдуваясь. Но теперь дело за малым. И он, наконец, раскрыл страницы с интересующей его информацией.       Выслеживал свою новую жертву менху достаточно долго. Показываться на улицах не хотелось, да и заметить могли, если он куда свою жертву потащит. Убивать тех, кто обращался к нему за помощью не мог — так его быстрее вычислят.       Бурах не чувствовал отвращения или ненависти к себе и своим преступлениям, разум диктовал последовательность действий, а эмоции вытеснял сначала холодный расчет, а затем наркотическое пьянство ритуала и насыщение злобной темной силой, которую он в последствие отдавал Данковскому. Тот все еще был куклой из глины и костей, а душа удерживалась за счет рун, напитавшей землю крови и мучений жертв. Его путь был замечен притихшими среди трав невестами, взирающими на менху с таким страданием во взгляде, что Артемий отворачивался в сторону, словно их взгляд мог причинить ему физическую боль. Уклад уже чувствовал неотвратимые изменения, и все его дети замерли в ожидании наступающей беды и горькой расплаты.       Напоенная горячей кровью земля походила на куски глины, тянула к себе, звала. Гаруспик опустился к ней, врываясь пальцами в недра кричащей от боли почвы, сжимая ее в кулак, нанося все более страшные раны страдающей плоти, ощущая как рвутся линии жизни.       Возвращался домой мужчина еще более опустошенным и постаревшим, еле переставляя ноги и буквально заставляя себя идти вперед. У входа в убежище жрец ненадолго остановился, упершись лбом в остывшую за ночь дверь. Он слишком сильно устал.       С каждой минутой лицо Даниила бледнело и серело, он держал раскрытый дневник в трясущихся руках и читал полубезумный текст, написанный именно его рукой. И по мере прочтения мир рушился, разрывался на части, разлетался на куски и горел, горел как от расплавленного дыхания чумы.       С каждой буквой, с каждым предложением возвращалась и память, не сдерживаемая никаким барьером. И эти знания были кошмарны. Дочитав до последней точки, мужчина дрожащей непослушной рукой сунул дневник в широкий карман балахона и поднялся на ноги. В голове была лишь одна мысль — его состояние никто не должен увидеть. В особенности Мария. Та считает Даниила невероятно стойким, храбрым и сильным. А что сейчас? Едва стоящий на ногах и сломленный до глубины души человек. Эта женщина и без того перенесла слишком много для одной судьбы.       Бежать. Бежать прочь, пока он не сможет затушить в глазах бездну отчаяния.