Степное сердце

«Ответственность сделала его старым; как и мы, он уже перешагнул любые мыслимые границы жизни.» © Dear Esther

— Да я тебя сейчас на куски разорву. — Простонал Бакалавр, прижимая ладони к вискам — голова пылала от боли. — Совсем ебнулся на своих травах? — Тебе нужно принять лекарство. — Ты непрошибаемый что ли?! Бурах окинул разозленного доктора тяжелым взглядом и взял в руки знакомую глиняную миску. На новую ссору у жреца совершенно не было настроения. Данковский пришел в себя к раннему утру, тут же попытавшись вскочить на ноги и полезть на менху с кулаками, но был остановлен чудовищной пульсацией в висках и резкой тошнотой. — Единственное, что мне сейчас нужно — анальгетики и твоя смерть. — Невнятно прорычал мужчина, пытаясь сконцентрировать мутный взгляд на двоящейся в глазах массивной фигуре Гаруспика. — Второе куда более предпочтительнее. — Увы, могу лишь предложить транквилизатор. — Хмыкнул Бурах, присаживаясь рядом с Даниилом на койку, отмечая, как тот дернулся. — А если без лишних уговоров примешь лекарство, с радостью обеспечу хорошую драку. Обещаю не отправлять тебя в нокаут целых пять минут. Бакалавр отобрал посудину с темной неприятно пахнущей массой и несколько секунд молча разглядывал содержимое миски. Его хватило лишь на три ложки, после чего, едва сдержав рвотный позыв, откинулся на спину, тяжело дыша и щурясь. Артемий поднялся на ноги и убрал «лекарство» обратно на полку. — К полудню ты должен быть в Горнах. Но из-за твоего состояния... — Жрец нахмурился, почувствовав укол вины. — Твое официальное воскрешение можно и отложить. Горожанам скормим про твое недомогание после совершенного чуда. — Ну уж нет. Стану я находиться в одном помещении с чокнутым убийцей... По сравнению с недавней лихорадкой... Не самое страшное, что я когда-либо чувствовал. И в этом твоя чертова проблема. — Ты должен относиться к своему здоровью более серьезно, ойнон. Бакалавр грязно выругался, опалив Артемия колючим взглядом. Тот только покачал головой, выуживая из недр старого ящика стеклянную емкость с мутноватой жидкостью. — Я дам тебе обезболивающие. — Делай, что хочешь. И Данковский действительно молча стерпел это принудительное лечение от самого виновника его причины. Столичный ученый с абсолютным недоумением следил за размеренными движениями рук, за спокойным лицом, и совершенно не понимал, в чем подвох. Разве преступник не должен был скрыться там, где его не найдут? Избавиться от свидетеля? От улик? В конце концов, не позволить доктору прийти в сознание или вообще — не убивать прямо у него на глазах?! — Не понимаю. — Вырвалось у Данковского. Менху поднял серые глаза на мужчину и тихо вздохнул, отвернувшись. Артемий не мог видеть это презрение, это недоверие и опаску. То же было и при их первой встрече. Только теперь куда хуже — ведь они стали почти друзьями. И жрец больше всего на свете, сам не отдавая себе отчета в этом, не желал обрывать хрупкую странную связь. Но сделанного не воротишь, и если Бураху придется пожертвовать дружбой ради безопасности доктора, то так тому и быть. Но вот оставлять Даниила в неведении попросту не позволяло глубокое уважение к этому мужчине. — Он не был хорошим человеком, если ты хотел поговорить об этом. — Да, дьявол, именно об этом! Как ты посмел устроить самосуд по собственному усмотрению?! — Его бы устроили, так или иначе. На потеху толпе, ойнон. — Мрачно ответил Гаруспик. — Во время болезни подобные ему грабили и убивали, ты и сам должен был помнить те неспокойные ночи. И Сабуров объявил награду за поимку любого из преступников. Их всех ждет расстрел. А если гнев превысит жажду наживы — публичная медленная смерть. — Хочешь сказать, ты его спас? — зло прошипел Даниил, сжав кулаки. — Пытаешься втереть мне, что действовал исключительно в приступе благородства? — Нет. Тогда у меня и в мыслях не было кого-либо спасать, помимо тебя. — Честно и прямо ответил Артемий, на этот раз выдержав суровый взгляд угольно-черных глаз. — А насчет тела можешь не беспокоиться, многие опознают труп и обнаружат в нем убийцу. — Как складно все выходит. Всю ночь придумывал? Считаешь, я вот так запросто поверю тому, кто с таким хладнокровием лишает жизни людей? — А не этим ли ты занимался, ойнон? — вкрадчиво спросил Гаруспик, подавшись вперед и теряя терпение. — Сколько тел хранят в себе твои пули? Скольких ты безжалостно убил? Те же преступники. Разве что — то была мгновенная расплата, а это — запоздалая казнь. Не думал, что среди твоих отвратительных качеств затесалось и лицемерие. Даниил поперхнулся воздухом, а взгляд выражал такую ненависть, что менху вновь отвернулся. Артемий понимал, что и сам лицемерил. Более того, столичный доктор был бесконечно прав в своей ярости и имел полное право на подобные слова. — Если бы на его месте был простой горожанин. — Медленно произнес Бакалавр спустя какое-то время. — Если бы это был безвинный человек. Артемий невольно поднял взгляд на мужчину, и привычная сила его интонаций вызвала легкий трепет — менху и подумать не мог, что столь сильно привяжется к этому голосу. — Если бы ты убил обыкновенного человека, какое оправдание тогда придумал бы себе? Гаруспик ничего не ответил. Ведь Бакалавр был абсолютно прав — он убил бы любого. Будь то женщина или ребенок. И Даниил это прекрасно понимал.       Гаруспик молча наблюдал, как Бакалавр осторожно поднимается на ноги, превозмогая боль и сильную слабость — сотрясение четко давало о себе знать. Данковский держался за голову и сильно сжимал челюсть, жмурясь от каждого резкого движения. Мерзкий привкус во рту от лекарства лишь увеличивал тошноту. Даниил взял свою одежду и молча принялся одеваться, подчеркнуто не обращая внимания на притихшего менху. Артемий неотрывно до неприличия следил за судорожными движениями рук, готовый в любой момент подхватить доктора под локти — слабое непослушное тело Бакалавра заметно дрожало и покачивалось. Конечно, при сотрясении следовало бы соблюдать постельный режим и обеспечить больного должным лечением. Но Данковский и сам прекрасно знал это — оставаться в убежище Бураха мужчина не желал, а нужных таблеток здесь не имелось. Даниил поднес руку к лицу, обнюхав сгиб локтя, и побледнел. — Ойнон? — Гаруспик тут же поднялся с ящика и шагнул ближе. — Плащ пахнет мертвечиной. — Тускло пробормотал Бакалавр, бессильно опустив руки. Его взгляд застыл, наполнившись совершенно непонятной для Артемия эмоцией. — Я пахну мертвечиной. — Твою одежду выстирают. Или заменят на новую. — Нерешительно ответил Бурах, — надень балахон. Данковский медленно набросил на плечи темную ткань, низко свесив голову. Спутанная челка мягко падала на лоб, рождая неверные тени. Жрец разглядывал нахмуренные брови, прикрытые веки и густые темные ресницы, поджатые побледневшие губы, легкую испарину на лбу и едва заметную дрожь. В выражении лица доктора было что-то такое... — Ойнон. Гаруспик положил широкую ладонь в грубой перчатке на плечо Данковского и крепко сжал его. Даниил вздрогнул, но глаз не открыл, не отшатнулся от неожиданного прикосновения. — Все будет хорошо. На этот раз все будет иначе. — Иначе. — Глухо отозвался Бакалавр, наконец, подняв усталый взгляд прямо на Артемия. — Как ты? Сможешь идти? Мужчина поморщился и отмахнулся, натянув на голову капюшон и направившись к выходу.