Степное сердце

«Ты вот это называешь войной? Этот детский сад? Это не война! Война, на которой сражался я, страшнее, чем ты можешь представить. Я совершал поступки ужаснее, чем ты можешь вообразить! Стоит мне закрыть глаза... Я слышу криков больше, чем кто-либо сумеет перечесть! А знаешь, как справляться с этой болью? Нужно сжать ее крепко-крепко, пока она не станет обжигающей, и сказать... Никому больше не придется так жить! Никому не придется чувствовать такую боль! Никому, пока я жив!» © Доктор Кто

— Свяжу. — Угрожающе зашипел Бакалавр, заметив, как Петр косится в сторону ножа. — Я не такой уж и добряк, как тут считать привыкли, и не потерплю подобных действий. Стаматин-младший притих, уставившись в одну точку. Данковский же разглядывал стоящую посреди комнаты ванну, уже всерьез задумываясь лечь туда и заснуть. Разговорить Петра получилось не сразу, но любопытство к подобного рода вещам не оставило архитектора. Его непреодолимая тяга к чудесам. Подобная была и у самого Бакалавра, но столичный доктор, скорее, отнес бы их к неизученным областям науки, вложил бы магию в формулу, запечатал в математических теориях само понятие «чуда». — Так значит Мария заполучила могущество Нины, своей матери, вернув тебя к жизни. — Я не... Андрей дернул Данковского за мокрый рукав рубашки и покачал головой. Стаматин хмурился и поджимал губы — лгать собственному брату он ненавидел, но ничего другого придумать не мог. — ...Да. Она сотворила свое первое чудо без моего согласия. — Тихо ответил Данковский, — и я совершенно не желал жить. Не хотел пережить Многогранник. Потери были не только у тебя. Моя Танатика уничтожена, все научные труды и достижения... Больше ничего нет. Петр, наконец, поднял голову и посмотрел доктору в глаза. И на этот раз там не было ни ненависти, ни укора. Лишь тусклая печать непреодолимого горя. Каждый в этой комнате понес страшные потери, не имеющие ничего общего с материальным достатком. Андрей пережил самоубийство Евы, Петр и Даниил уничтожение своего детища, в которое они вложили всю душу. — Я собираюсь ухлестаться вусмерть. И желаю найти в вас хороших собутыльников. Забудем ссоры на этот день. — Сообщил им Андрей, обшаривая полки на наличие экстрактов. — Опа. Это еще что? Бурый твирин?       Гаруспик с трудом выпрямил затекшую спину, как следует встряхнув одежду. Вот уже пару часов он отстирывал свои вещи от бурых пятен крови. Ледяная вода лишала руки чувствительности, но придавала бодрости уставшему организму. Этим днем он изловил и прирезал двух женщин, что выбрались к реке прополоскать простыни — не следовало им уходить столь далеко в степь, но они и не знали, что там могло их поджидать. Эта жертва должна была избавить Данковского от любого рода повреждений, включая сотрясение мозга. Более того, новая смесь из кладбищенской земли, крови и измельченных сердец женщин вернет ему человеческую плоть. Бурах излечит куклу из глины и костей этой ночью.       У входа в убежище собралась небольшая толпа одонгов — уродцев человекоподобной внешности — они молча взирали на менху, прижимаясь друг к другу в явственном страхе.       Артемий попросту прошел мимо них, захлопнув тяжелую дверь за собой и повернув железный замок на ней. Угрозу от Бакалавра жрец воспринял как должное — ему не было дела до собственной смерти, а за все свои действия всегда следует расплата. Однако так просто сдаваться не собирался, обнажая свои преступления или рассказывая правду. Каина вряд ли раскроет эту страшную тайну, ведь и она оказалась замешанной в этих убийствах, покрывая преступника. Женщине точно так же не было абсолютно никакого дела до горстки горожан, ее жестокость вполне могла позволить совести спать беспробудным сном. Но вот Даниил... Бурах опасался, что доктор однажды узнает всю правду. И плевать, если он посчитает Артемия безумным маньяком, плевать, если он возненавидит его за все злодеяния. Даниил ни в коем случае не должен узнать, что все эти смерти служат платой за его жизнь.       К ночи мужчина добрался до дома Алой Хозяйки, которая — вот уж неудивительно! — открыла дверь, едва менху поднялся на первую ступеньку. Лицо женщины было мрачным и болезненно бледным. — Входи. Артемий молча повиновался, дожидаясь, пока Мария бесшумно закроет входную дверь и уведет его в свою комнату. — Бакалавр пропал. — Произнесла женщина, скрестив на груди руки. — Я приказала своим людям обшарить каждый дом, где бы он мог быть, но... Ничего. Абсолютно. Что ты об этом знаешь? — Я велел ему отдыхать. — Нахмурился менху, а сердце кольнула злость напополам со страхом. — Искали в прозекторской Рубина? — Два раза туда ходили, даже допрашивали Станислава — он ничего не знает. Скажи мне, Гаруспик... Мог ли Даниил уехать в столицу? Жрец крепко стиснул зубы, ощущая уже настоящее волнение — о подобном он и не думал. Это было за пределами его понимания, вот так потерять Данковского, возможно, и навсегда. И почему он, собственно, решил, что доктор останется в ненавистном ему городе, из-за которого умер? Из-за которого потерпел крах своей гордости и моральных сил? Артемий сглотнул ставшую вязкой слюну, не представляя, что теперь делать. Как дальше жить, ведь после произошедшего он вряд ли сможет вернуть былого себя. — Я перерою город сверху до низу, — глухо ответил мужчина, пытаясь собрать остатки самообладания. Он рассыпался на мелкие осколки. Город, где не было Даниила Данковского... Теряет свою ценность. Свой смысл. — Кто-нибудь да знает. Бакалавр не мог уехать ничего никому не сказав, ни единой живой душе. Он не поступил бы так. — А если его удерживают силой? — прошептала Алая Хозяйка, раскрывая и свои страхи. — Гаруспик, что, если моего авторитета не хватило для его защиты?! Артемий постарался взять себя в руки, но выходило отвратительно. Мужчина готов был сорваться с места прямо сейчас, но следует дождаться более подробной обрисовки ситуации от Хозяйки и ее подчиненных. — А что, если он... мертв? Тогда, решил менху, он перережет всех жителей. Всех до единого. Бурах мрачно посмотрел в глаза Марии, и та поежилась, моментально уловив его мысли. — Госпожа! — снаружи раздался стук. — Хозяйка! Каина одним текучим движением выпорхнула из комнаты и отворила входную дверь. Жрец тут же оказался возле женщины, увидев стоявшего на улице запыхавшегося паренька. Тот, заметив гостя Алой Хозяйки, удивленно приоткрыл рот — время уже позднее, а близкими друзьями они никогда не были. И Артемий не удивится, если вскоре поползут отвратительные слухи, не имеющие ничего общего с правдой. — Его видели вместе с сиротой. — Опомнился юноша, когда Мария выжидательно нахмурилась. — Кажется, его называют Спичкой, Госпожа! — Тот самый юноша, что ухаживал за Данковским во время болезни... — Пробормотала Каина. — Как давно их видели вместе? — Ох... Солнце было еще высоко. Уже давно. — Мария, уходили ли поезда со Станции за этот промежуток времени? Нужно выяснить. Пешком Бакалавр вряд ли отважится пересечь степь — он слишком умен для подобных авантюр, а значит доктор либо в городе, либо... Другой вариант застрял комом в горле, так и не обретя свою форму в словах. Каина резко кивнула, отпуская паренька. — Тогда ступай к Станции. Я пошлю своих людей за Спичкой, он будет ждать тебя у театра. Не волнуйся, моя плата будет достаточной для долгого ожидания, мальчик обязательно простоит там хоть всю ночь, если ему так будет велено. К тому же, дело касается Бакалавра, его Спичка всегда обожал. А кто его не обожал? Лишь сейчас люди слишком встревожены и напуганы неожиданным возвращением из мертвых. Напуганы до смерти вторым пришествием Шабнак. Бурах покинул Алую Хозяйку, намереваясь отправиться к железной дороге незамедлительно.       Это было странно. Так странно, что увиденное заставило менху растерянно замереть на месте. Вагоны стояли в том же порядке, что и в первые дни чумы, а станция выглядела до сих пор заброшенной. Но разве ее не открыли вновь пару дней назад? Город начал восстанавливаться, по крайней мере так говорил Ольгимский. Как же тогда отсюда выбрались Инквизитор и Полководец? И куда делась чертовка Клара? Нет, Александр Блок мог воспользоваться собственными машинами, но как же Аглая Лилич?       Артемий подошел к главным воротам станции, коснувшись ржавого холодного железа. Его покрывал толстый слой пыли, на котором мгновенно отпечаталась широкая ладонь мужчины. — Гаруспик! Жрец повернулся в сторону зовущего его голоса, с недоумением заметив спешащего к нему мальчишку. Каким-то совершенно невероятным образом Спичка оказался в том же месте и в то же время, что и Артемий. Мальчик остановился неподалеку от мужчины, почему-то явно опасаясь подходить ближе. Но он редко общался с детьми, являясь практически подростком — слухам не верил, сказки забывал. Но обезопасить себя никогда не повредит. Так, на всякий случай. — Как хорошо, что я успел! — Разве тебя не предупредили ждать у театра? — грубо перебил его Гаруспик, подходя ближе к запыхавшемуся от быстрого бега пареньку. — Кто говорил? Там какие-то люди меня искали, но я выяснил все раньше, чем они смогли меня найти. — Гордо задрал нос сирота. — Ээээ... Вообще-то мне велела прийти сюда Капелла. Взамен дала пару иголочек, а те крикливые идиоты еще и сверху добавят, когда узнают, что я уже встретился с тобой! — Мы разыскиваем Даниила Данковского. Тебя видели с ним в последний раз. — А чего его искать-то? Он пошел к Стаматину. Этот тип был дико зол, он искал его и велел передать мне просьбу о встрече. Бурах сжал кулаки так сильно, что грубая ткань перчаток едва не порвалась. Ненависть и страх разъедали нутро, застилая мир чернильным цветом.       Стаматин-старший прицелился из револьвера Данковского и нажал на спусковой крючок, разбивая одним точным выстрелом пустой бутылек из под твиринового экстракта. Петр, сидевший поперек ванны, что стояла посреди комнаты, вяло захлопал в ладоши. Его ноги были перекинуты через бортик, а на противоположный он уперся спиной. Рядом с ним в такой же позе сидел сам Даниил, пытаясь сконцентрировать внимание на спине Андрея. Доктор не привык к такому алкоголю, поэтому опьянел сильнее прочих. В глазах двоилось, голову наполняли невнятные голоса, а подступающие галлюцинации заставляли вздрагивать всем телом. То он в доме Петра разглядывал чертежи знаменитых построек города, то заполнял дневник во время первых дней чумы. Острый ровный почерк сбивался в неопределенные цифры потерь, а те в свою очередь сливались в черное пятно пороха. Еще один выстрел рывком притянул ученого в реальность, наполняя сознание определенным смыслом происходящего. Теперь Даниил даже не понимал, при чем тут дневник? — С тебя патроны. Ты даже не представляешь, через что я прошел, переворачивая город в их поисках. Да чуму лечить было легче! — Разумеется. — ответил архитектор, проверяя барабан. — Сабуров отобрал у меня все оружие. — Странно, что он все еще не пожелал со мной встретиться. Данковский оттолкнул привалившегося к нему Петра, который уже успел забыться крепким сном. Совсем будить его мужчина не решился, опасаясь нового приступа ярости и безумия. — А вот это как раз таки не странно. — Андрей пальнул по еще одной бутылке, заставив доктора вздрогнуть от громкого звука разлетевшегося на осколки стекла. — Он во всем слушает свою женушку, Катерину. А та наклеветала о Шабнак под твоей личиной. О, как. — И ты веришь в это? — А что, похоже, что я пытаюсь тебя сжечь? Бакалавр хмыкнул: ну еще бы он попытался, любому глупцу тогда мало не покажется. — Неееет, мне до здешних богов нет дела. Это Петр влился в местную культуру, будто и сам родился в степи. Много ли надо? Как прознал о твирине, так и лишился покоя. А уж когда повстречал Нину... Я же тут вечный чужак. Однако в подобном месте очень хорошо удается скрываться от властей из других держав. До сих пор не нашли. Здесь вообще очень странное отношение к преступникам. Либо расстрел, либо обыкновенное порицание. — Что ж ты натворил такого, раз тебя несколько раз к смерти приговаривали? — Да то же, что и все. Там человека убил, тут влез в политические распри. Будто ты не знаешь, как оно бывает. — И твой брат тоже? — Данковский вновь отпихнул от себя голову заснувшего на его плече Петра. — Здесь он уже убивал. Третьего архитектора, верно? — Брат был не в себе. — Пожал плечами Андрей, перекидывая Даниилу револьвер. — Его и не тронули поэтому. Он добрый. Нет, правда. Если бы не сумасшествие и вечное пьянство... — Цены бы ему не было. — Закончил за него доктор, покосившись на громко сопящего мужчину рядом с собой. — Он мог бы создать еще одно чудо архитектуры. Более великое, нежели Многогранник. И более эргономичное. Петр восхитителен, он гений. И почему только травит себя? — Он пытался воссоздать свое творение вновь. Да, мы вместе работали над многими проектами, в том числе и над Многогранником. Но... Это его детище. Только его. — Возразил Стаматин. Старший близнец подошел к ванне и сел на ее бортик, спиной к мужчинам. — И он не смог. Это сломало его. Твое возвращение вернуло Петру недостающее ему чудо, ведь он любил мать Марии, Нину. Это даст ему сил существовать дальше. — Существовать, а не жить? — пробормотал Даниил заплетающимся языком. — А сам ты разве не существуешь? Ты держишься куда лучше брата, в тебе нет сумасшествия. Но так даже хуже, ведь ты можешь легко покончить с собой вновь, упорства тебе не занимать. Все еще ищешь смерти? Данковский долго молчал, чем заставил Андрея обернуться и внимательно вглядеться в отрешенное лицо. — Я принял это решение вовсе не из-за уничтожения Танатики и Многогранника. — Наконец, решился рассказать об этом горе Даниил. — Они лишь добили меня. Это... Сложно объяснить. Не думаю, что ты поверишь мне. Это перечеркнуло мою жизнь, может сломать и твою. Не хочу этого. — Мне нет дела до моральных терзаний, пока есть под рукой живой брат, распутная дама, готовая согреть мое тело холодными ночами, и парочка ублюдков, которых пристрелить не жалко. Хотя цены на еду, конечно, напрягают. Но у меня свои источники халявы. Думаю, ты совсем не о проблемах с поставкой провизии заговорил? — Нет. Даниил вновь замолчал, и Андрей дал ему время собраться с мыслями. — Ты помнишь жизнь до приезда в это место? — Ну конечно. — Недоуменно ответил Стаматин, искоса глянув на спящего близнеца. — Учеба в колледже, небольшие практики в разных городах, пьянки, походы в местные притоны и оргии. Чего так смотришь? Не корчи святошу, Данковский. Да разве у тебя самого лишь одна наука в голове была? Нет, брат, меня не проведешь, в тот раз бухали мы знатно. Хотя в те времена дрался ты куда лучше. Сейчас на одни патроны полагаешься. Ты о чем вообще? Бакалавр махнул рукой, скривившись. О, он и сам помнил годы своей юности. Помнил учебу, помнил встречу со старшим Стаматиным в столице. Это пугало. Пугало настолько, что доктор готов был выть не своим голосом. Потому что все эти воспоминания — фальшивка. — Как звали твоего первого друга? Андрей обернулся на Даниила, озадаченный неожиданным вопросом. — Ты о моем прошлом поговорить захотел? Кажется, мы обсуждали твое самоубийство. — Оно напрямую с ним связано. Бакалавр откинул голову назад, касаясь затылком ледяного бортика ванны. Черные усталые глаза разглядывали местами сгнивший потолок, паутину и пыль, а лицо не выражало никаких эмоций, не позволяя Стаматину определить течение мыслей. — Идиотский вопрос, он... — Андрей запнулся, пытаясь вспомнить нечто очень важное. — Мы родились в одном городе. Выросли в уличных драках, поступили на один факультет. Хрен знает, где он сейчас. Может, вернулся в наш родной город. Может, отправился дальше, как я. Одно скажу — вернее друга не сыскать. Никого ближе не было. Разве что Петр и Ева. Я бы и тебя назвал лучшим другом, однако нам это вовсе не нужно. Данковский понимающе кивнул. Да, он не искал себе друзей. Андрей мог прикрыть его спину, вступить в неравную схватку только по одному его зову, но... Через пару лет они бы друг друга и не вспомнили. Даниил тряхнул головой. Да, именно так все и происходит. Мысль сменяет другую, вычеркивая из памяти опасные размышления и знания. Будто между правильным и лживым стоял барьер, свободно пропускающий личность лишь при небольшом усилии. И никогда — невольно. — И что, вы даже не ведете переписку? Почему? — Тебя ебет? — О, нет. Это самая суть. Ну же, постарайся не терять мысль. — Несколько безразлично протянул Данковский — от выпитого твирина дико хотелось спать. — Ты не можешь покинуть город, никто не может сюда попасть. Мы варимся в этом дерьме заживо. Все наши ходы просчитаны, даже мысли расписаны по минутам. — Ох, брат, да ты перепил! — расхохотался архитектор, чем потревожил сон брата. Впрочем, тот довольно быстро уснул вновь. Теперь Стаматин старался вести себя тише. — Что за ерунда? Ты же сам из столицы сюда приехал. — Я всегда здесь был. С первого дня существования города. Но это существование продолжается ровно столько, сколько шла чума. Что же происходит сейчас... Думаю, про нас забыли. Игра закончилась, мы больше не нужны. Стаматин посмотрел на спокойного Бакалавра с тревогой. Этот разговор внушал мужчине смутные чувства страха, опасности и дежавю. — Ты так и не ответил на мой первый вопрос. Думаю, ты даже не помнишь, с чего начался наш разговор. Это так удивительно... Хвалю Властей за эти правила. Чувствовать боль каждую секунду было бы сродни медленной пытке. Андрей, как его звали? Твоего друга. — Что за блядство ты сейчас устроил? Думаешь, это забавно? — вспылил Стаматин, с трудом сдерживая себя от драки. Напряжение и жуткое чувство неправильности раскаляли нервы и давили на эмоции, которые мужчина обычно никогда не сдерживал. — Конченый псих. — Ты же чувствуешь это, правда? Чувствуешь, но не можешь понять, что именно. Поэтому злишься. Я помогу. Как его звали? — Данковский пугающе ухмыльнулся, чувствуя нестерпимое предвкушение — он жаждал увидеть понимание в глазах, раскрытия истины, что была доступна лишь ему одному. Найти кого-то, кто разделит эту правду. Андрей хотел было разругаться, как вся злоба в одно пугающее мгновение пропала. Мужчина замер, глядя куда-то в пространство. Потому что он не помнил. Он не помнил его имени. Не помнил голоса, цвета глаз и волос. Этого не было. — А, так у тебя все же получилось. — Бакалавр мигом уловил новое выражение лица своего собутыльника и нетерпеливо продолжил: — Ты ничего не помнишь, правда? Ты так думаешь? — Что со мной? Это новая болезнь? Ты не сможешь с ней справиться, поэтому покончил с собой? — прошептал мужчина, безрезультатно пытаясь выявить в памяти хоть что-то. Потому что такой пустоты не бывает. О людях всегда остается та или иная информация. Воспоминания. О походах в кино, о прочитанных вместе книгах, о ссорах и перемириях. Ничего. Пустота. — Все с твоими воспоминаниями в порядке. — В раздражении взмахнул рукой доктор. — Их просто нет. И никогда не существовало. Человек не может помнить, чего и не было вовсе. С этим как раз все в порядке, так и должно быть. Я понятия не имею как назывался город, что мы все кличем столицей. Я не знаю, в какой момент времени обрел себя и свое сознание. Когда все это началось для нас. Это не корень всех бед, не болезнь и даже не проклятие. Просто так правильно. По-другому не может быть, не с нами. А теперь скажи мне, как это можно сравнить с уничтожением Многогранника? Что мне до него? Мир рухнул еще раньше, и этот бумажный улей был последним забитым гвоздем. Андрей медленно сполз на пол, боясь не удержать равновесие — конечности ослабли, он не контролировал их. Было страшно. Кажется, тени стали глубже, утягивая разум за собой. Мужчина падал в это понимание, в осознание себя — ведь Данковский был до последнего слова прав. Стаматин ясно помнил дни чумы. Ее начало, кошмарные дни смерти, ее конец и долгожданное освобождение. Но при всем при этом оставалось ощущение одного-единственного прожитого дня, будто все события смогли коллапсировать в столь короткий промежуток времени.       Доктор сонно зевнул, не замечая состояния архитектора, и забрался в ванну с ногами, потеснив Петра и укладывая голову тому на живот — веки наливались свинцом, а наркотическое опьянение перешло в стадию сильного транквилизирующего действия. У него отсутствовали здоровые эмоции, поэтому мужчина не мог предвидеть последствия этого разговора, не смог вовремя остановиться без понимания, какой вред причиняет Стаматину-старшему этой правдой. Весь запал куда-то испарился, столичный ученый даже думать забыл, чего хотел добиться этим откровением. Перед глазами вновь застыли чертовы дневники. — Но я же здесь. Я существую, я реален. — Дрожащим голосом произнес Андрей, зажав голову между ладоней. — Этого не может быть! Что с моей памятью?! Бакалавр вздрогнул, громкая речь архитектора вновь ударила по рецепторам. — Sol omnibus lucet («Солнце светит для всех»). Дело не в тебе и не в твоей памяти. Почему ты решил, что аномалия единична в своем существовании? Болезнь обширна, она поразила все тело, нет... Она и есть это тело. В рамках этого места мы реальны. Мы даже умереть можем. — Проворчал Даниил. — Здесь столько всего... Нереального. Потому что меня сделали другим. Для меня ваш город по-прежнему кажется сюрреалистичным, эти Хозяйки, черви, Многогранник, Симон Каин... По умолчанию привлекают меня так сильно, что мне становится плевать на истинное положение вещей. Лишь бы остаться с ними как можно дольше. — Но ты же... Покончил с собой! — Потому что меня сделали другим. Без этого всего я теряю себя. — Повторил Данковский, слепо нащупав одной рукой на полу пальто Петра и втягивая его внутрь ванны, поджимая ноги к груди и укрываясь чужой вещью. — Дали много уверенности и знаний, что они едва умещаются в голове, лишая спокойного сна. И боли от осознания себя ничтожной куклой было так много, что умереть — было моим единственным правильным решением. Боль и сейчас со мной. Я просто смирился. Потому что это тоже можно назвать жизнью. Потому что я уже переходил грань, даже смог воскреснуть. Потому что за порогом смерти ничего нет. Для меня там только тьма, в которой я не существую.