Степное сердце

«Я провел уже три дня в их обществе, и этого, я боюсь, достаточно для любого человека, не родившегося среди них. Несмотря на их утомительную склонность цитировать Писание, они кажутся мне самыми Богом забытыми из всех жителей внешних островов. Именно в этом случае, вся тяжесть этого термина — забытые Богом — кажется, достигла своей вершины. Это показывает мне, что Донелли также находился среди тех, кто блуждал по этому берегу, избегая любого шанса на спасение. Включал ли он себя в их число, мне интересно?» © Dear Esther

      Гаруспик с самым злым выражением лица стоял над спящими мужчинами, пытаясь удержать себя от необдуманных решений. Он искал Бакалавра по всему городу, перевернул кабак Стаматина-старшего, обшарил склады сверху донизу и даже пробрался на станцию. А этот неуловимый доктор, оказывается, надрался бурого твирина в доме Петра, где ему находиться было опаснее всего, учитывая состояние гениального архитектора. И спит теперь сном младенца едва ли не в обнимку с тем самым Стаматином-младшим как ни в чем не бывало. Менху отошел к стене и сел возле нее прямо на пол, согнув одну ногу в колене, — мужчина решил дождаться пробуждения Бакалавра, не желая будить при этом и самих Стаматинов, справедливо полагая, что в таком случае драки точно не избежать. Конечно, следовало бы напоить Данковского «лекарством», но под рукой той кашицы все равно не было, а в этом состоянии столичный доктор вряд ли сумеет в короткие сроки добраться до убежища жреца.       К рассвету спящий на голом полу Стаматин-старший тихо застонал и заворочался, привлекая к себе внимание Артемия. Андрей с трудом принял сидячее положение и застыл, силясь вспомнить что он делал в доме брата-близнеца. Наткнулся взглядом на свисающие с края ванны ноги Петра, поднялся, с удивлением обнаружил рядом с ним спящего Бакалавра, убедился, что они оба живы, и только тогда боковым зрением увидел постороннего человека. — Блять! — воскликнул Стаматин, едва не упав, — а ты-то какого хера здесь забыл?! — Пришел за этим. — Тихо, но разгневанно выделил последнее слово жрец, кивнув в сторону спящих. — Ты ему не нянька. Стаматин присел на край ванны и, отклонившись назад, нашарил в кармане пальто, служившее Бакалавру одеялом, пачку сигарет и упаковку спичек. — Он все еще нездоров. Я не позволю ему и дальше травиться твирином. Он неместный, организм с подобным ядом справляется с трудом. — Да мне насрать. — Мужчина закурил прямо в комнате, наполняя воздух удушливым едким дымом. — И как ты сюда вообще пролез? Вышвырнуть бы тебя из дома, да пуль жалко. Менху раздраженно хмыкнул, не собираясь ничего отвечать. Так они и просидели в тишине наступающего утра два с половиной часа, пока прокравшиеся в окна солнечные лучи не добрались до середины комнаты. Андрей покосился на просыпающегося Бакалавра, которому солнечный свет бил прямиком в глаза. — Моя голова... — Хрипло произнес Даниил, с силой потерев лоб. — Дьявол, Андрей, что за хрень мы вчера пили?... — Хочешь опохмел? — Лучше пулю в лоб, — сдавленно простонал доктор, пытаясь выкарабкаться из скользкой ванны и выпутаться из под тяжелого пальто. Наконец, мужчина сумел встать на колени и свеситься с края, упершись грудью в бортик. Его сильно мутило, а голова раскалывалась в чудовищном похмелье. Он не сразу заметил гостя, правда, в отличие от Андрея ругаться не стал. Данковский невесело улыбнулся мрачному Бураху, который не отрывал каких-то пугающе пустых глаз от столичного ученого. — Аааа, — с ленцой потянул Даниил, подперев щеку кулаком и не торопясь спуститься на пол. — И ты тут. Андрей растолкал брата, не обращая внимания на витавшее в воздухе напряжение. Петр сонно зевнул и медленно сполз на пол, не выказывая удивления по поводу присутствия посторонних в доме. Кажется, у архитектора даже похмельного синдрома не было. Данковский не решался встать на ноги, опасаясь за состояние своего организма — он ощущал явственные признаки отравления и передозировки. — Как представлю, что мне еще через весь город до дома добираться, дурно становится. — Пожаловался неизвестно кому доктор. — Андрей, здесь есть хоть что-нибудь от головной боли? — Твирин. — Весело ответил мужчина, наблюдая как Бакалавра скрутило от одного лишь упоминания напитка. — Ах да, порадуйся боли, пока можешь, скоро тебя второй волной пришибет. — А ты что тут делаешь, кстати? — Бакалавр махнул рукой на нездоровое веселье Стаматина и повернулся к Гаруспику. — Стараюсь не убить тебя раньше времени, да вот что-то плохо выходит. — Зло произнес менху, действительно, испытывая сейчас не лучшие чувства к столичному ученому. — Тебя весь город за ночь уже похоронить успел. — Что, опять? — приглушенно спросил мужчина, спрятав лицо в изгибе локтя. — Слухами земля полнится. Один сказал, что ты со Стаматином подрался, другой услышал, что он тебя утопил. Ты обязан был оставаться в своем доме, ойнон. Лечиться и отдыхать. И что я вижу? Гениальный ученый в окружении пустых бутылок выпитого твирина. Бурая, неразбавленная другими травами, твирь! Ты прекрасно знаешь, что это пойло может тебя прикончить. Как и твои собутыльники. — Эй, полегче. — Возмутился Андрей. — Может, о нас и ходят дурные слухи, но я бы никому не позволил причинить вред Бакалавру. Как и любому, кого однажды назвал другом. — Твой брат смог бы повторить эти слова? Не он ли поклялся уничтожить Данковского, если тот переживет чуму? — вкрадчиво произнес менху, прищурив холодные глаза. — Его нужно отвезти в столицу, назначить лечение. Как долго ты будешь прятать Петра? — Не твое дело. Это не твое чертово дело. — Прорычал Стаматин, нависнув над преувеличенно спокойным жрецом. Тот продолжал сидеть на полу, не меняя позы. — Ты виноват даже больше этого доктора, ведь он по твоей указке отдал приказ Полководцу разрушить Многогранник. Тебя послушал в первую очередь. И что дальше? Какую смерть ты подготовишь на этот раз? Чьими руками? — Могу задействовать Ольгимского. Сабурову тоже нужен лишь последний намек на твою причастность к любому преступлению. — Поделился с ним Артемий таким тоном, будто ждал этого вопроса уже давно. — Поверь, когда люди осмелеют, они пошлют в твой дом вооруженных мужчин. Бакалавра все еще любят и уважают — его смерть излечит страх перед его воскрешением. — Чего ты несешь?! — О, город все еще считает его мертвым от ваших рук. — Неприятно ухмыльнулся менху, кинув на старшего близнеца тяжелый взгляд исподлобья. — Не удивлюсь, если люди Сабурова уже поджидают тебя в кабаке. — Тварь. — Андрей хотел было накинуться на Бураха с кулаками, как был остановлен одним метким ударом по голове. Данковский, которому надоело слушать ругань мужчин (каждый громкий звук служил новой вспышкой головной боли), выбрался из ванны и метнул в сторону архитектора свой револьвер. Вообще-то, он собирался выстрелить в потолок, но патроны было ну очень уж жалко. — У вас крыша едет? — тихо, но достаточно грозно спросил у них доктор, все еще держась одной рукой за голову. Второй он поднял с пола револьвер, пряча его обратно в кобуру. — Какого дьявола вы тут концерт закатили? Сейчас всех по домам разгоню! — Вот ублюдок. — Проворчал Андрей, потирая ушибленный затылок. — Швыряться оружием, это ж надо... — Ойнон, я не шутил насчет Сабурова. Тебе нужно показаться властям, пока дело не приняло серьезный оборот. — Чокнутый город... — Прошептал мужчина, прикрыв глаза. Злость куда-то пропала, сменившись острой обреченностью и нарастающей апатией. Кажется, выпитый вчерашним днем твирин ударил с новой силой. — Почему меня не могут просто оставить в покое? Разве я не выполнил свою миссию? Я вам больше не нужен, просто забудьте о моем существовании и дайте отдохнуть. Артемий помрачнел. Слова столичного ученого ему ох, как не понравились. Забыть? Оставить в покое? — Ты не имеешь права так говорить. — Внезапно подал голос Петр, не отрывая глаз от Даниила. — Ты умер здесь, ты вернулся к жизни здесь. Я построю для тебя Внутренний Покой и ты останешься здесь навсегда, когда умрешь уже по-настоящему. Андрей приоткрыл рот от удивления, не зная, радоваться от нового поведения брата — тот, кажется, взял себя в руки и вновь готов творить, или пугаться его слов — сотворение нового Внутреннего Покоя без руководства Симона Каина может стать не формулой Памяти, а формулой самого настоящего кошмара.       Сам Бакалавр ощущал вспыхнувший научный интерес, который больше походил на яростное, страстное желание поверить в чудо. Так уже было, когда Данковский приобщился к тайне Многогранника, Хозяек и Уклада. Испытать на себе всю силу этой тайны, заглянуть за грань материального, изучить ее «от» и «до», войти во Внутренний Покой... Все это показалось Бакалавру настолько заманчивым, что вытеснило апатию на задний план. Вторым чувством оставалась то же непреодолимое горе от своего положения. Настоящего положения. Зачем пытаться играть в чудеса, если все это — все что он видит и чувствует — ненастоящее? Какой смысл в фактах и догмах, если они существуют лишь в песке детской игры?       Артемий Бурах продолжал хмуриться, размышляя над словами архитектора. Выходит, он собирается повторить ошибку с Многогранником, воссоздав если не копию, то его функциональный двойник. Да, он может изменить форму, отрезать от земли и не позволить черпать из ее глубин священную кровь, но это будет чудом. Тем, за что все равно придется заплатить. Но это позволит Данковскому остаться. Вообще — в буквальном смысле — остаться. Если собрать эту Память и сохранить ее во Внутреннем Покое, смерть доктора не станет трагедией, ему больше не нужно будет тело. Если он только согласится... Это привяжет его к городу навеки. — Тогда нужно попросить записи Симона. — Деловито произнес Андрей, предвкушающе потерев руки. — Думаю, с помощью Бакалавра мы сможем работать по его дневнику. Заглядывал туда, уж больно заумно все. А, и еще. Я направил в Омут Айян, она присмотрит за домом. — Никакого взаимодействия с землей и кровью. — Предупредил менху, поднимаясь на ноги. — Постройка будет проходить под моим контролем. Ойнон, идем, нужно появиться в Стержне. Даниил, не очнувшийся от своих мыслей, послушно пошел следом без лишних пререкательств, чем позабавил Стаматина-старшего. — Рад, что ты жив. — Скупо улыбнулся Сабуров, однако глаза мужчины оставались холодными и серьезными. — Мы уже собирались выслать отряд на поиски этих психов. Хорошо, что не дошло до бойни. Я не желаю терять людей. — Стаматины еще послужат на благо городу, Петр взялся за ум. — Монотонно отрапортовал жрец, не собираясь делиться с Александром своими опасениями. — Да? Вскоре мы увидим новое творение? — оживился Александр, обращаясь к Бакалавру. — Что это с ним? Тот пребывал в неком подобии транса, увязнув в размышлениях и мало реагируя на окружающие раздражители. Артемий вздохнул. — Отравился твирином. Андрей напоил его настойкой из бурой твири. Лечение еще не закончено, организму нужен сон и покой. Я прослежу за его состоянием вплоть до полнейшего выздоровления. — Пусть идет. — Махнул рукой Сабуров, посмотрев на жреца с неприязнью. — Мы выделили тебе дом Исидора, можешь вернуться туда. — Единственная хорошая новость за это утро. Даниил, идем, погостишь пока у меня. Мужчины молча вышли на улицу, ощущая холодный осенний ветер и далекий запах степных трав. Бурах шел не спеша, опасаясь потерять из виду столичного ученого, то и дело окликая, когда он погружался в себя слишком глубоко. Прохожие с ужасом смотрели на Бакалавра, останавливаясь или вообще убегая прочь. Странное дело, но от детей совершенно не исходило страха. Однако что-то не позволяло им подойти ближе — и они наблюдали за их передвижениями издалека, о чем-то тихо переговариваясь.       Родной дом встретил жреца чистотой и каким-то бездушным пустым порядком. Присутствия заразы уже не ощущалось, но память все еще хранит тот ужасный затхлый запах, жирные кровавые пятна на стенах и запотевшие окна. Первый зараженный дом, первое противостояние Данковского с инфекцией, его первое задание.       Артемий усадил Бакалавра на кровать в гостиной и отправился на кухню в поисках съестного. Мужчина с удивлением обнаружил там ведро со свежей рыбой, несколько картофелин и буханку свежеиспеченного хлеба. Что же, о нем все таки позаботились. И менху нисколько не удивился бы, если эта помощь пришла со стороны Ольгимских.       Через пару часов, вернувшись к доктору и обнаружив того в той же позе, Бурах осторожно позвал мужчину по имени. Даниил перевел на жреца мутный взгляд без признака какого-либо узнавания. — Тебе нужно покушать. Но сначала мужчину следовало привести в чувства. Артемий порылся в карманах, нащупывая крохотный бутылек с кровавым твирином. Он подошел к Данковскому вплотную, склонившись над ним, и замер, разглядывая расслабленное отрешенное лицо. Было непривычно находиться так близко к столичному ученому без угрозы драки или парочки колких замечаний. Оттягивая момент, менху невесомо прикоснулся к острой скуле, очертил большим пальцем выступившую над переносицей капельку пота, пригладил спутанные черные волосы.       Мужчина выругался про себя, отпрянув, когда обнаружил себя за столь откровенными действиями. Воспользоваться ситуацией в угоду желаниям, пока человек находится на пике своей беспомощности — подобное низко даже для такого как он. Артемий с трудом оторвал взгляд от черных глаз и осторожно смочил своему пациенту кожу над верхней губой. По комнате мгновенно разнесся оглушительный запах твири — этот экстракт отличался от алкогольных напитков из бара Стаматина, им можно и быка завалить при правильной дозировке. Даниил дернулся, в шоке распахнув заслезившиеся глаза. Он часто моргал и дышал через рот — этот запах продирал до кончиков пальцев. Зрачки сузились, и во взгляде отразилось узнавание. Бакалавр с удивлением увидел рядом со своим лицом сосредоточенное лицо Артемия, на котором не было ни следа злости или угрозы — от жреца не исходило никакой опасности, и это несколько дезориентировало. — Гаруспик? А где Стаматины? — Очнулся, наконец. — Кивнул Артемий, покидая границы личного пространства мужчины. — Идем за стол, пока тебя опять не накрыло. — Постой, это место... По телу доктора прошла неконтролируемая дрожь, он поднялся с кровати и затравленно огляделся, схватившись за кобуру. О, Даниил узнал эту комнату. Артемий остановился у дверного проема, ощущая себя неловко — странное дело, но он отчего-то не желал, чтобы его родной дом вызывал у Данковского подобные чувства. У них было слишком много ужасных воспоминаний в прошлом. — Тебе нечего опасаться, помнишь? Все уже закончилось. Бакалавр прикрыл ладонью глаза, и менху с возрастающим удивлением увидел улыбку и, мог в этом поклясться, услышал тихий судорожный вздох. Сделав вид, что не заметил состояние мужчины — Бурах помнил о гордости, он и сам не желал, чтобы кто-нибудь лицезрел минуты его слабости. Однако в этот момент Данковский вовсе не переживал за свою гордость, не думал о чуме или неприятных воспоминаниях об этом доме — тяжелым ударом в сердце стали слова «Все уже закончилось». Потому что, зная истину, ложью глаза не устлать. — Ого! — удивился Даниил, попробовав уху. — Оказывается, ты и готовить умеешь. Весьма неожиданно и очень даже неплохо. Бурах лишь кивнул, несколько смущенный похвалой — ее из уст Бакалавра он слышал редко. Сам жрец ничего не ел, не ощущая в этом потребности, лишь наблюдая за вялыми движениями рук доктора. — Почему ты ушел? Даниил отодвинул от себя пустую тарелку и аккуратно промокнул губы чистой салфеткой, размышляя над ответом — Гаруспик был одним из тех, с кем Бакалавр желал поделиться правдой, но как далеко они могли зайти в откровениях? — Я чувствую ответственность перед Петром. Не желаю видеть смерть гения, его следует спасти. — Спасти гения, но не человека? — Я похож на сентиментального дурачка, что привязывается к любому, улыбнувшемуся мне? — раздраженно ответил Даниил. — Было бы печально, потеряй город такой выдающийся талант. Есть обещания и клятвы, есть долг. Я поклялся Марие сохранить жизни своим Приближенным, и это обещание все еще нервирует мое существование. Покоя с этими идиотами нет, и откуда столько прыти? Жили бы себе спокойно, так нет же, у них горе, у них желание выстрадаться всласть. Никакой гордости. — А что насчет тебя? — А что я? Захотел умереть — умер. Разводить слезы и истерики не в моем стиле. И не задавай глупых вопросов. — Так значит Мария права была. Твоя гибель не случайное стечение обстоятельств. — Мужчина свел светлые брови к переносице и подался вперед, опаляя Бакалавра проницательным взглядом. — Почему? Почему ты не сказал сразу, что разрушение Многогранника станет для тебя концом? — И ты бы пожертвовал целым городом? — Мы смогли бы придумать другой вариант. Рассмотреть решение Клары. — Ценой жизни людей. Брось, даже не вздумай себя винить. Это был мой выбор, мое решение. Просто я не мог поступить по другому. Слишком... — Даниил окинул пространство перед собой каким-то совершенно потерянным взглядом. — Я боялся застрять. Не выбраться из этого кошмара, боялся новых знаний. Это... не то, что может перенести человеческий разум. — Это было после посещения тобой Многогранника. Он настолько ужасен? Что ты видел там? — Постой, ты же и сам... — Бакалавр помялся, кинув быстрый взгляд на внимательно слушающего его Гаруспика. — Ты был внутри. Власти прислали тебе письмо, верно? И ты отправился туда? Бурах откинулся на спинку стула и скрестил на груди руки. Этот разговор был важен, но Артемию совершенно не улыбалось выслушивать речи отравленного наркотиком самоубийцы. Более того, Утописта. — Встретил там играющих детишек. Странная конструкция, мечтающие дети, для которых и стеклянная стена — увлекательное зрелище. — Так ты видел стекло... Странно, все взрослые видят Многогранник стеклянным. Кажется, лишь Симон Каин и дети знают его истинную форму. — Да, я слышал. Для тебя Многогранник был сделан из бумаги. Интересное, но бесполезное свойство для этого каменного чудовища. Так причем тут Власти? Они отдали приказ что-то выведать? Об его устройстве? — Бог ты мой, так ты не знаешь. — Отрешенно пробормотал столичный доктор, прикрыв глаза. — Тогда этот разговор в корне бесполезен. — Я должен знать. — Я уже совершил ошибку, напившись с Андреем и рассказав ему правду. Точнее, часть правды. Но и она... Нет, я не могу позволить кому-либо об этом узнать. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Да и Стаматина следует предупредить, что все сказанное мной в ту ночь — последствия дурмана. — Да что ты увидел? Что не так? — Разве я могу раскрыть информацию, из-за которой потерял все желание жить? Которая обесценила мое существование, все мои идеи, мое будущее? Гаруспик промолчал, вперив в растерянного Даниила немигающий суровый взгляд. Известие о самоубийстве поразило мужчину. И его причина должна быть по-настоящему страшной, иначе Бурах переломает Бакалавру все кости. Ведь ради его спасения менху пожертвовал самым ценным, что в нем было — человечностью. И он выведает, что скрывает Данковский. Любой ценой.