Степное сердце

«Мое сердце — мусорная свалка; эти ложные зори, пробуждающиеся всегда, когда еще нет рассвета. Я всегда слышал волны, разбивающиеся об эти потерянные берега, навсегда забытые чайками. Я могу поднять эту бутылку к уху и все там, что есть для меня — это музыка Гебридских островов.» © Dear Esther

— Каина! — Прорычал Артемий, врываясь в дом Алой Хозяйки и нависая над отступающей прочь женщиной. — Собирай народ, всех, кто поддерживает Утопистов. Всех, кто поддерживает тебя. С завтрашнего дня ты начинаешь войну с Темной Хозяйкой и Сабуровым. Больше никаких собраний и совещаний, больше не будет деления власти. Завтра ты заявишь о своем полном и безграничном правлении. И Мария подчинилась. Потому что эта жажда крови не принадлежала человеку по имени Артемий Бурах, и эта ненависть, эта ярость — сущность Суок, что горела темным огнем в его глазах. Эта жажда войны и расправы, перед которой женщина была просто не в силах устоять. — Все патрульные находятся в его подчинении. Мне потребуется помощь. — Величаво произнесла Каина, в эту секунду воплощая собой воинственную богиню, что не уступала и Суок. — Дети любят Даниила, и Капелла не вступит в войну против меня, покуда он жив. Но Термитцы не только Белая Хозяйка, Термитцы и есть ты, Гаруспик. Мясники и одонги пойдут за тобой, как и часть народа, почитающего Уклад. Тогда мы справимся. Я готова начинать немедленно, но твои мотивы мне не ясны. — Твоим вниманием владеют лишь Термитцы, и ты упустила из виду свою естественную соперницу. Катерина начала действовать через своего мужа. Данковский пойман, и его ждет расстрел с наступлением утра. Александр никому не покажет тело Спички, и характер ран никто не сможет увидеть — слов властей будет достаточно. Но если народ прознает о политическом ходе с их стороны... Это снимет все обвинения с Бакалавра. Тело мальчишки я верну и покажу городу, а настоящий преступник будет предан публичной казни. — Ты убил его. — Уверенно произнесла Каина, а ее глаза сверкнули гневом. — Не дай Рубину увидеть тело. Он учился у твоего отца резать тела мертвецов, это мастерство и эти линии Станислав не спутает ни с чем. Мясники на подобное не способны. Он моментально обо всем догадается. — Рубина я возьму на себя. Бурах несколько раз глубоко вздохнул, успокаивая полыхающий злобой рассудок. А Мария приблизилась, заглядывая в перекошенное лицо беспристрастным взглядом: — Термитцы и Утописты. Завтра мир рухнет и восстанет вновь, служитель Суок и менху в одном лице, убийство ради жизни повторится вновь. Поворотный день для нас всех. И ты не станешь участвовать в войне, что поглотит твое сердце окончательно. Это погубит тебя, а ты погубишь нас всех. Ты останешься в стороне, Гаруспик. Такова моя воля.       Данковский со скукой пересчитывал сырые темные камни, не чувствуя страха или злобы. Время тянулось для подобной участи неприлично медленно — что странно, ведь ожидание собственной казни должно было пустить его вскачь. Но звезды не спешили гаснуть и ускорить свое движение по небосклону, а хлипкие тени, что рождались в едва заметном лунном свете, казались замершим навеки фрагментом фотопленки. Охранники продолжали мирно спать у входа в камеру, ключи же от замка доктор демонстративно повесил на дверную ручку — уж слишком забавное лицо будет у Сабурова, который свято верил в слова своей жены, Темной Хозяйки, что считала Даниила вторым пришествием степной людоедки.       Но все было правильно. Одиночество и темнота порождала мысли, от которых не было спасения. Не за что зацепиться, никак не остановить непрерывные шестеренки разума, что не знал отдыха. Апатия поглощала, забирая с собой оставшиеся эмоции.       Бакалавр мог уверять себя сколько угодно: что это плата за смерть Спички, за безумие Петра, за уничтожение Многогранника и проигранную битву с чумой в собственном теле. Полагаться на надорванную гордость, сожженную Танатику, невыносимое одиночество среди дикарского степного городка. Разумеется, он мог. И это было самым легким из предложенной лжи, из его фальшивой жизни и фальшивых воспоминаний. И все это перечеркивалось жестокой фразой, единственно реальной, единственно отражающий саму суть происходящего. Того, что было. Того, что грядет. Жизни никогда не существовало.       Слишком много «не» для этой паршивой реальности, что имела смысл лишь для двух маленьких детей, да и те давно завершили свою игру — завершили, но как прекратить спектакль, как остановить непрерывный механизм своей игры не знают. И их игрушки варятся в этом подгнивающем городе, не подозревая о собственном происхождении. Неправильном. Выдуманном.       Тогда есть ли смысл продолжать бороться? Должна ли кукла иметь надежду стать живым человеком? Любая игра, любая пантомима должна рано или поздно заканчиваться. Так правильно, так и должно происходить.       Данковский опустил голову на дрожащие ладони, крепко сжимая всклокоченные черные волосы. Его разрывало от желания испытывать жажду жизни и бояться, бояться смерти, убегать и спасаться, бороться, прорываться к правде собственной невиновности — всего лишь нужно выйти, дверь не заперта, а охрана проспит до самого утра. Поверить в зыбкую правду реальности, быть частью этого города. И где-то далеко останется столица, каждый день будут говорить о скором прибытии провизии и медикаментов, о постройке Госпиталя, о завораживающей силе Хозяек. Он останется помогать жителям, плести паутину игр с властями, пить в кабаке Стаматина и ссориться с чертовым, сто раз странным, Гаруспиком. И замкнется все в непоправимую вечность, от которой может и не наступить спасение в виде смерти.       Столичный ученый вздрогнул от тихого щелчка входных дверей — в оглушающей тишине ночи даже малый шорох бил по рецепторам стальным молотом. Доктор окинул пустым взглядом миниатюрную фигуру в грязных старых тряпках, что прошествовала к решетке. Маленькие ладошки обхватили прутья, а лунный свет озарил знакомое лицо. — Змей попался на крючок? — зло улыбнулась Оспина. Сломленный вид доктора приносил ей настоящее удовольствие. — Вот и закончилась твоя глупая пляска, Бакалавр. Даниил устало прикрыл глаза и позволил себе неискреннюю усмешку. — Я, конечно, вызываю у женщин страстное желание покинуть дом посреди ночи и предаться распутствам... — Данковский неприятно хмыкнул, оскалившись. — Однако подобная немощь пробуждает во мне лишь чувство брезгливости. Не расстраивайся, еще найдешь парочку червей, они с радостью согласятся разделить с тобой ложе. Данковский поднялся на ноги и подошел к разозленной женщине, смотря на нее сверху вниз холодным недружелюбным взглядом. Оспина же поджала губы, не отступив ни на шаг прочь. — Зачем пожаловала? — Я хочу дать тебе возможность сбежать. Бакалавр рассмеялся, и этот звук отразился от холодных стен страшноватым удушливым переливом безысходности. Но вот так просто выдавать свое состояние ненавистному человеку Даниил не собирался. Более того, он видел все действия Оспины насквозь. Лжеца обмануть практически невозможно. Особенно столь бесхитростным способом. — Ах, моя милая, неужели ты считаешь эту ночь — моей последней ночью? Уверяю, даже если бы была хоть малая возможность моей смерти, побег занял бы от силы минут десять. — Тебя считают Шабнак, но никаких тайных чар ты не имеешь. — Прошипела ведьма, сжимая прутья решетки, — твой Андрей ранен и слаб, а более никто не поможет убийце и степному монстру. — Кроме тебя. — Весело произнес Данковский, но глаза его оставались столь же холодными и пустыми. — Верно. — Сквозь зубы выдавила из себя Оспина и, отойдя на пару шагов назад, вытащила из кармана несколько отмычек. — Эти замки очень прочные, но до утра я управлюсь. Бакалавр в ответ толкнул одной рукой дверь своей темницы, и та с тихим скрипом распахнулась, сбрасывая на каменный пол звякнувшую связку ключей. Даниил остался стоять на своем месте, разглядывая уже не скрытую железными прутьями фигуру женщины. Та изумленно вытаращилась на лежащих мужчин — похоже, Оспина заметила охранников только сейчас. — Плохо. — Ледяным голосом произнес Бакалавр, а взгляд непроницаемо черных глаз потяжелел. — Ты пыталась перехитрить меня, Оспина? Мой побег будет значить причастность к преступлениям. Похоже, Гаруспик начал действовать, и ты решила взять мою судьбу в свои руки — не выйдет. Я останусь на этом самом месте до истечения моего времени, и утром ждет лишь две развязки. Моя смерть или помилование, если ваш менху успеет отыскать среди мясников настоящего преступника. Оспина разозленно фыркнула, теряя все свое удивление. — Твоя жизнь достается городу слишком высокой ценой. — Голос ведьмы был наполнен сладким ядом, и слова сопровождались едкой неприятной улыбкой. — Ты Утопист. И Каины объявят войну Сабуровым, что покусились на жизнь их верного «генерала», без которого власть попросту рухнет. — Да мне нахер ваши бабьи драки не сдались. — Раздраженно прорычал Даниил, зверея от абсурдности ситуации. — И власть Каиных оспаривают Ольгимские. Капелла, ваша новая Хозяйка, именно ей выгодно свергнуть Марию, но никак не Катерине Сабуровой, чьи авторитет и сила рухнут вслед за уходом Марии Каиной. — Эти «бабьи драки» обернутся массовым побоищем. — Нежно пропела Оспина, скрестив на груди руки. — Повезет тем, кто не побоится пользоваться ножами и вилами, но остальных просто забьют до смерти. И в этом будет твоя вина. Бакалавр подошел еще ближе, и женщина невольно попятилась назад, не сводя взгляда с лица столичного доктора. — Да пусть хоть целый город кровью умоют, я пальцем не пошевелю ради нелепого кукольного спектакля. — Тихо ответил Данковский, склонившись над ведьмой. Глаза мужчины полыхали ненавистью и горькой непонятной жаждой. — Ты кукла, Оспина. Ты бездушная кукла с определенной ролью в этом песочном городе, что вылепили дети. У тебя нет ни будущего, ни прошлого. Все твои мысли... Действия... Или же чувства... Все выдумка. И эта игра закончится со смертью каждой из кукл. Я не думаю, что ты переживешь эту ночь. Прощай. Данковский подавил в себе желание расколоть череп Оспины о каменную стену, резко выпрямляясь и возвращаясь обратно в камеру, плотно затворяя за собой дверь. Женщина осталась стоять неподвижно, а ее опустевший взгляд выражал лишь затухающие остатки страха и чудовищного понимания.