Степное сердце

«Я слышал, что человеческий прах это великолепное удобрение, с помощью которого мы могли бы посеять большой лес из всего, что осталось от твоих бедер и грудной клетки, и останется только сгустить воздух и заново заполнить залив.» © Dear Esther «Боль – это дар. Без способности чувствовать её мы не можем понять ту боль, что причиняем другим.» © Доктор Кто

      Данковский тяжело закашлялся, прижимая ладонь к губам. Живот горел нестерпимой болью, а в голове разросся ленивый серый туман, который не позволял трезво оценивать ситуацию. Он даже не мог задать себе простых вопросов: «где я?», «что произошло?» и «кто пострадал?». До ушей доносился слаборазличимый плеск воды, который мигом отразился ртутными каплями в одурманенном сознании. Он уходил во тьму и возвращался к боли, и с каждым разом мозг выдавал кульбиты, где порождались видения странные, не имеющие ничего общего с реальностью. Бык с разодранным брюхом плывет по степной траве, и ее волны окрашиваются в темно-бордовый, и ближе он к черному, гнилостному. Небо залилось той самой ртутью, а осень обернулась ржавчиной на остывших домах.       Возвращаться к реальности было странно. Будто вынырнул из глубин морской глади, глотнув долгожданного воздуха, вернувшись к свету и чистому небу. Мужчина с неким трудом разлепил глаза и ощутил облегчение — где бы он ни был, в помещение свет приглушен, и это не било по нервам. Взгляд наткнулся на знакомый потолок, вызывая смутное раздражение и облегчение. Странные чувства. — Думал, ты не выкарабкаешься. Даниил скосил глаза влево, заприметив сидевшего на каком-то старом ящике Артемия. Тот внимательно разглядывал пришедшего в себя доктора, не спеша подняться на ноги или начать разговор. Доктор досадливо нахмурился, отчего-то совершенно не удивленный тем обстоятельством, что вновь оказался в убежище менху. Кажется, это скоро войдет в привычку, если не взять все под свой контроль. А с учетом произошедшего, это практически невыполнимо. — Возвращаться к жизни было не так тяжело. — Простонал Бакалавр, осторожно ощупав перебинтованный торс. — Да, я тоже думал, что мне конец. Опять ни черта не помню. Сабуров?... — Мертв. Черные глаза Бакалавра грозились прожечь в подозрительно спокойном Бурахе дыру. — Гриф говорил о войне, что с Марией? Сколько погибло? Артемий неопределенно качнул головой, он не вел подсчеты. И ему было по большей части плевать. — Половина сейчас за решеткой, одна часть подыхает от ран, а другая мертва. Каина в порядке. Данковский поморщился от прохладного тона жреца, но списал это на собственное восприятие реальности — похоже, помимо морфия в него и вливали, и вкалывали всякую дрянь. — Сколько я уже?... — Три с половиной дня. Артемий сжал кулаки, вспоминая, как силком заставлял мужчину пить «лекарство», как он давился гнилостной на вкус и запах субстанцией, как метался в бреду и пылал. Пуля разорвала ему внутренние органы и застряла в позвоночнике. Он вообще не должен был выжить, и его выздоровление явно не чудо из чудес. Жрец перевел взгляд на крепко сжатые пальцы, и будто наяву увидел в них окровавленный скальпель. Сейчас от смертельной раны остался лишь воспаленный, но аккуратно зашитый шрам.       Кажется, он потерялся во времени. Дни слились в одно целое, он вообще не замечал их. Так он считал, пребывая в подобии транса. Лишь Каина, что заглядывала каждое утро, помогла не потеряться в пространстве из тьмы и неестественной злобы, Бураху не принадлежавшей.       Он не успел выбить из рук Сабурова револьвер. Ударил по его вытянутой руке уже после выстрела, раздробив в ней несколько костей. Кажется, раньше менху не замечал за собой подобной силы, но к чему она, если мгновением позже Данковский свалился на холодную землю, истекая кровью? Гаруспик не стал принимать участие в драке, забрав умирающего в степь, уложив уже мертвое тело на жертвенный камень, пропитанный кровью чудовищных даров, пропитанный агонией и скорбью. Там мужчина и провел операцию, вытащив пулю и наполнив внутренности доктора кровавыми ошметками ритуальной глины. Без каких-либо эмоций, без страха или ненависти — Бурах вообще ничего не чувствовал. Отработанный механизм слажен и четок в исполнении, и уже к вечеру пять человек были убиты. Он прикончил бы еще нескольких, если бы Данковский внезапно не задышал, а его сердце не заработало. Это отрезвило, заставило чернильную пелену перед глазами расползтись.       И вот тогда пришел ужас. Мимолетное просветление от этой безразличной пустоты его маленького кошмара, в который сам себя и загнал. Осознание сколькими он пожертвовал, и пожертвует. Что случится, если Даниил очнется прямо сейчас, в эту самую секунду. Артемий закрывал лицо грязными от крови и земли пальцами, рычал и кричал, выплескивая всю боль наружу, в пустую и глухую степь, в отрешенное от всего происходящего небо. И той ночью звезды исчезли, и луна не взошла, и солнечный свет сокрылся за плотным слоем серовато-желтых туч, да так, что невозможно было определить местоположение болезненно-желтого диска.       Мария больше не на его стороне. Она не желала стольких смертей, и участь Катерины... Она была ей врагом, но смерти этой женщины Каина не хотела. Алая Хозяйка упивалась этим противостоянием, черпала душевные силы, видела смысл жить дальше. И теперь Мария опустошена, разорвана, это повлияло на нее даже сильнее, сильнее, чем разрушение Многогранника и самоубийство отца. Бойня закончилась, пострадавших передали в руки Рубину, а мертвых оттащили в степь — предать тела земле никто не собирался. Все, кто слышал безумную речь Бакалавра мертвы, и хоть в этом менху был спокоен. — Что за выступления ты там устроил? — подал голос Артемий и поднялся на ноги, подходя к своей койке и нависая над мгновенно напрягшимся ученым. Даниил хмуро посмотрел в ответ и отвернулся к стене, не желая оправдываться. — Думал, там и подохну. Какая мне была разница? — Такая разница, что люди устроили резню. Тебя это ни капли не волнует? Мужчина цыкнул, собираясь промолчать, но разозлившийся Гаруспик схватил того за волосы и резко повернул его голову в свою сторону, заставив доктора зашипеть. — Чертов Змей. — Выдавил сквозь зубы менху, — прибить тебя мало, зря лечил только, поехавший упрямец. Я же сказал, что вытащу, что помогу. Какого хрена, Данковский? Бурах ощутил вспыхнувшую злобу, что быстро наливалась ненавистью. Он сделал так много, пожертвовал буквально всем. Неужели Бакалавр не понимал, что жрецу становится хуже с каждым проведенным ритуалом, с каждым чертовым разом? И почему продолжает мучить его, лишать последних остатков человечности? Это заставляет его убивать вновь и вновь, с каждым разом больше, с каждым разом черпая эмоции в гибельную пустоту. Все, что связывало менху с человеческим началом, уходило от него.       Ученый некоторое время смотрел на мужчину исподлобья, но таки соизволил ответить: — Чтобы твою рожу дебильную увидеть, реакция была превосходна. Повторим? Артемий обрушил на лицо Бакалавра кулак, разбив тому губы и нос. Данковский сдавленно рассмеялся, сплевывая кровь. Он и не собирался говорить правду, на что только жрец рассчитывал? На уютный вечер откровений? Хоть и следовало бы держать язык за зубами и проявлять осторожность, учитывая странное поведение Гаруспика. Но Даниила дико бесила вся эта ситуация, этот чертов степной бык, что никак от него не отлипнет, не даст освободиться от этой ублюдочной игры, где все гниет и увядает. — Слабоват удар. Теряешь хватку, степ... Второй удар заставил заткнуться и слабо застонать от острой боли — как бы ни старался менху сдерживаться, кулаки у мужчины были тяжелые, и бил он крепко. Артемий часто дышал, разрываясь от двух противоречивых желаний, и поведение Бакалавра лишь раздразнивало их, разжигало пожар, наполненный жуткой ненавистью и — неожиданно — возбуждением. Вновь схватив ученого за волосы и дернув его голову на себя, он склонился ниже, пожирая взглядом выражение боли и ярости на залитом кровью лице. — Я тебя прикончу, ты слышишь меня? — Свали отсюда, хренов псих, убери свою жуткую мерзкую морду от... — Данковский поперхнулся словами, когда его губы накрыли чужие, подчиняя в жестком поцелуе. — Ненавижу. Как же я тебя ненавижу. — Сумел произнести жрец, и вновь припал ко рту ученого, слизывая теплую кровь, чувствую языком каждую ранку на горячих губах, восхищаясь и шалея от своих действий, на которые в любое другое время вряд ли бы решился. — Однажды я точно убью тебя. Даниил пребывал в шокированном состоянии и помимо боли не ощущал ничего. Когда все происходящее дошло до искалеченного наркотиками сознания, доктор дернулся в сторону, разрывая болезненные поцелуи. Однако его сопротивление было воспринято резко отрицательно: цепкие пальцы вернули голову в исходное положение, сжав волосы куда сильнее, а требовательные губы мгновенно нашли чужие, крепко стиснутые.       Тогда Бакалавр разомкнул их, впуская внутрь язык, намереваясь как следует укусить, но едва не задохнулся от неожиданности: Даниилу показалось, что сквозь его тело прошел мощный разряд тока. Несмотря на боль, несмотря на сюрреалистичность действий внезапно рехнувшегося Гаруспика, все это — именно эта ненормальность — пробудило в нем яростное желание ответить на поцелуй-борьбу. Это туманило голову, да так сильно, что столичный доктор попросту последовал за своим инстинктивным желанием, будто отключив сознание.       Мужчина тихо застонал не то от боли, не то от удовольствия. Высвободив руки из под навалившегося на него тела жреца, Даниил обхватил того за широкие плечи, вдавливая его в себя, отвечая не менее жестко. Именно так, как хотелось. До боли, хотя куда было еще больнее? Разбитые губы и нос страшно жгло, а от залившей рот крови мужчина едва ли не захлебывался. Дыхания уже не хватало - за яростными поцелуями он попросту забывал дышать, а быстро опухающий нос и вовсе ограничивал всякий доступ к кислороду.       Это вернуло рассудок. И он сделал то, что собирался — прикусил язык Артемия, заставив того оторваться от исцелованного рта. Бакалавр тут же повернул голову на бок и сплюнул накопившуюся во рту слюну и кровь, хрипло втянув в себя раскаленный добела чужим дыханием воздух. Артемий немного отстранился, и прохлада приятно остудила распухшие губы и нос, а долгожданный кислород прогнал темноту перед глазами.       Бурах медленно опустил голову на грудь Даниила, восстанавливая сбитое дыхание и вслушиваясь в бешено колотящееся сердце Данковского. Во рту все еще ощущался привкус его крови, и мужчина облизнул свои губы. Никакого раскаяния или смущения не было. Пожалуй, жрец праздновал победу, и она заглушила черную ненависть Суок.       Данковский потрясенно смотрел в пустоту, все еще прижимая к себе застывшего Бураха, ощущая своей грудью его постепенно успокаивающееся дыхание, однако собственное не спешило приходить в норму. Реакция шокировала — до этих самых пор мужчина вообще не ощущал какой-либо тяги ни к Артемию, ни к мужчинам в целом. Да более того, Бакалавр его даже красивым не находил. Тогда с чего бы?...       Судорожные метания оборвала острая вспышка боли в животе, заставив доктора содрогнуться и резко оттолкнуть менху от себя. — Черт. — Пробормотал Бурах, увидев выступившие на бинтах пятна крови. Даниил осторожно ощупал поврежденное лицо и повторно сплюнул солоноватую вязкую жидкость. Удивительно, но помимо нее, Данковский явственно ощущал на своем языке вкус самого Гаруспика. — Это не черт, это пиздец.