Степное сердце

«Не гасни, уходя во мрак ночной. Глупец, побитый штормовой волной, Как в тихой бухте — рад, что в смерть упрятан...» © Dylan Thomas

— Где мой саквояж? Отлично, давай сюда. Даниил принял из рук менху свою кожаную сумку и почти любовно огладил прохладную гладкую поверхность. Там должны быть запасы перекиси водорода — лицо и пулевое ранение нужно как следует обработать. Мужчина держался холодно и отстранено, не отвечая на вопросы Бураха и не позволив тому помочь с ранами.       С большим трудом подтянувшись к стене и приняв сидячее положение, Данковский чуть выгнулся в пояснице, разматывая (удивительно для таких условий) чистый бинт. Последний слой пришлось смочить теплой водой — марля намертво пристала к ране, причиняя сильную боль. Выругавшись сквозь зубы, доктор все таки снял повязки и обомлел. Его тяжелый взгляд медленно перетек на хмурого молчаливого жреца. — Что за херня? Сколько я был без сознания? Рана выглядит так, словно... — Он тряхнул головой, — дьявол, впору признавать себя абсолютно некомпетентным доктором. Или это действительно сраная чертовщина. — Я лечил тебя особым настоем. — Ровным голосом ответил Артемий, придирчиво осмотрев ранение. Его внешний вид полностью устраивал жреца. — Мог бы поблагодарить. — Это все странно. — С придыханием произнес Даниил, прижимая смоченный в перекиси водорода новый бинт к животу. Ткань мгновенно нагрелась, а под рукой послышалось едва заметное шипение — пошла знакомая реакция. Повезло еще, что швы не разошлись. Надо было отдать этому степному быку должное — стежки аккуратные, ровные. Гемостатические швы достаточно сложно накладывать в местных условиях антисанитарии и нехватки инструментов, но Артемий отлично справился. — Чертовски странно. Эти твои кашицы, и слова Грифа... Данковский запнулся. — Что он сказал? «Убьет на месте.» Артемий напряженно вглядывался в застывшее лицо столичного ученого, прикидывая значимость нового убийства. Сострадания и тем более симпатии к преступникам менху не испытывал никогда. И сейчас, когда его тайна висела на волоске, разрушить все совершенно недопустимо. — Даниил, что он тебе сказал? — Что мой организм до странности живуч. — Криво усмехнулся Бакалавр. Лгать ему всегда удавалась удивительно легко. Темные глаза жреца посветлели, и он сдержанно кивнул. А затем почувствовал острую вину за свой недавний срыв, когда Даниил принялся на ощупь дезинфицировать свои раны на лице. Губы и нос некрасиво покраснели и опухли, а запекшаяся кровь и сукровица смывалась с кожи горячей пенкой. Больно, но уже более терпимо. Глянув на свое искаженное отражение на темном стекле пузырька с антисептиком, Бакалавр в отвращении скривился: — Да ты просто извращенец. Тебе действительно нравится такое? — Сам нарвался. — Зачем ты тогда лизаться полез? — прохладно поинтересовался Данковский у бессовестно спокойного жреца. Тот и бровью не повел. — Что за бред? Я, знаешь ли, не могу подогнать себя на два твоих настроения одновременно. Ты либо бей, либо целуйся по-человечески, раз так сильно припекло. Фетиш на чужую боль? — На твою. — Ухмыльнулся Бурах, — но я что-то не заметил, что ты был против. Знаешь, избивал бы тебя хоть каждый день до полусмерти. Да ты и без того задохлик, то на нож насадишься, то все пули соберешь. Тебя целым-то днем с огнем не сыщешь. Бакалавр хмыкнул, но спустя какое-то время вновь посерьезнел. Черные глаза вперились в мужчину, и вся веселость из ученого испарилась. — Хочешь убить меня? — Аффект. Был слишком разозлен на твой проступок, на твои слова. Я не хотел говорить подобного. — Так же серьезно ответил менху, не отводя глаз, — не для этого я тебя с того света вытащил. Поверь мне, Даниил, я твой друг. И всегда буду на твоей стороне, что бы ни случилось, и как бы много людей ни встало против тебя. Даже весь город. Я не отступлюсь от своих убеждений, от своих слов. Данковский отвернулся, не выдержав зрительного контакта. Правда, на словах «я твой друг» хотелось расхохотаться. Но высмеять искренность этого взгляда у Даниила не хватило духу. Не каждый осмелился бы озвучить свои настоящие чувства, более того, столь неподходящему для них человеку. Мужчина ясно видел, что жрец желает с ним вовсе не дружбы, и ничего дать взамен не мог. Верность — да, ответное обещание быть на его стороне — да. Но вот ответить на эти странные чувства — нет. Бакалавр вообще не мог никого полюбить. Кажется, в него эта способность не была заложена изначально, при его создании. И если Клара была душой этой игры, Бурах сердцем, то Данковский — холодным разумом, где не было места чувствам. И дело было вовсе не в том, что жрец пугал его своими выходками и чрезмерной заботой (хотя, учитывая эти непонятно откуда взявшиеся чувства, вполне обоснованной), не в том, что Данковский находил женское тело более привлекательнее мужского, а уж тем более доктор не считал себя гомосексуалом. Нет. Даниил попросту не способен на подобные чувства.       Перед уходом менху заставил ученого сделать пару глотков своего отвратительного лекарства, и Даниил не без отвращения кривился, однако противиться не стал. Мужчина ясно видел, как излечилась его рана, слова Бураха не были ложью. — Вот это тебя расквасили! — присвистнул Андрей, завидев на пороге своего кабака Бакалавра Данковского. Тот только махнул рукой, усаживаясь за барную стойку и кидая на нее горсть серебряных монет. — Ты меня пару дней назад еще не видел. Сомнительное удовольствие, скажу я. Эй, ты, налей чего покрепче. Стаматин остановил руку бармена, не позволив ему выплеснуть в стакан остро пахнущую жидкость из маленького бутылька. Даниил вопросительно приподнял брови. — Только разборок с твоей нянькой мне не хватало. Дай ему коньяка, а твирин убери подальше, мало ли. А ты и думать про него забудь. В прошлый раз почти подох, брат. — Моей няньке следовало бы пойти на все четыре стороны со своими указами. — Разочарованно пробормотал мужчина, опрокидывая в себя горький напиток. — Глаза б мои его не видели. Почти тридцатник, а ведет себя как подросток с разбушевавшимися гормонами. Взрослый мужик. Тьфу. — Так я и думал. — Развеселился подобным новостям Андрей. — А с рожей-то чего сотворил? На Марию не так посмотрел? Или твой Гаруспик с ухажером застукал? — Иди ты. Бакалавр рассмеялся, стукнув архитектора в плечо. От шуток приятеля и выпитого спиртного настроение медленно ползло вверх. И даже пресловутые чувства жреца уже не казались раздражающей помехой, не пугали и не смущали.       Однако ученый и представить не мог, что после адового твирина его так развезет с обычного коньяка. Надравшись дешевого пойла, они двинули в сторону жилища Петра, однако на полпути, каким-то невероятным образом заметив младшую Ольгимскую, свернули к реке. Встречаться с Белой Хозяйкой совершенно не хотелось, да еще и в таком состоянии — слухи распространятся уже к утру. Закинув руку на плечо Стаматина, Бакалавр проникновенно доказывал тому свою точку зрения, да вот только человек искусства вряд ли смог бы понять ученого до мозга костей. — Да что ты знаешь о любви, ботаник? — увещевал его не в меру поддатый Андрей, стуча себе в грудь. — Она здесь, в сердце. Никакие формулы тебе не объяснят ее происхождение, понимаешь? Никакие! Химия, анатомия, хренология... Все это брехня, брат. Любовь, она... — Она всего лишь определенные гормоны. Норадреналин, допамин... Сечешь? Что там еще... — Вяло ворочал языком Бакалавр, но не ответить посчитал верным проигрышем. — Вазопрессин, окситоцин. Короче, твой мозг подсажен на эту эйфорию, а воспоминания о конкретном человеке вызывает лишь схематическую последовательность, ты не знаешь о химических реакциях, для тебя это мысли, образы и чувства, но все это — сложная работа твоего организма, и в большинстве своем — мозга. Даниил с чувством приложился к бутылке, слегка отклонившись назад. — Поэтому шедевры создают психопаты. С нарушением работы мозга, с нарушением ассоциативного ряда, восприятия внешнего мира. Мозг пытается расшифровать получаемую информацию, но из-за распада процесса мышления... Понимаешь, я даже поначалу считал, что у Петра диссоциативное расстройство идентичности! Будто два разных человека — здоровый умный мужик и расхлябанный шизофреник с суицидальными наклонностями. И ведь все его шедевры... Это следствие расстройства психики, и настоящий автор Многогранника — маниакально-депрессивный психоз! — Голову проломлю. — Встал на защиту брата-близнеца Андрей. И из уст этого человека угроза могла быть очень даже серьезной. Не будь мужчина настолько пьян. — И ничего Петр не шизофреник. Просто он... Гений. Влюбленный Гений. Без его чувств к Нине, к Марии ничего бы не вышло. Ничего бы и не было. Вот, взять хотя бы твоего Гаруспика. Бакалавр захлебнулся попавшим не в то горло спиртным и закашлялся, отмахиваясь от мощных похлопываний по спине. — Сабурова убил? Убил. Против воли Хозяек пошел? Пошел. Твою шкуру спас. На других плевать хотел, и как менху он стал полным дерьмом. Обязанности не выполняет, в Термитнике не появляется. Одни шашни с докторишками на уме. — Андрей почесал нос, — вот, что любовь с людьми творит. — Или недотрах. — Проворчал Данковский, задетый за живое. — Бабу ему надо. Ну, или тогда уж мужика, раз он у нас настолько гурман. — Да уж, к змеям лезть полюбовно может только последний псих. Ты же его всего ядом своим опрыскал, я даже с Петром поспорил, как скоро он тебя удавит. Признаться, и у меня возникало желание всадить тебе пулю. Или бесишь, или восхищаешь. — Если это один из твоих странных комплиментов, то он абсолютно отвратителен. Не больно-то приятны подобные слова. — Поморщился Бакалавр, несколько уязвленный. С какой это стати он ядом брызжет? Да никогда! — так пусть на Капеллу переключается, она девчушка умная. Хотя, какая она девочка? Уже вполне себе женщина. И, как мне кажется, Ольгимская явно благоволит Бураху. — Негоже Хозяйке с менху вязаться, не по Укладу это. А тут — приезжий умный доктор, который в эти правила не вписывается. Знаешь, Бакалавр... Данковский перевел взгляд на архитектора, всем своим видом показывая, что внимательно слушает. — Поначалу к тебе все со скептицизмом относились, смеялись над упорными заблуждениями в правильности или неправильности местных устоев. Новичок, не знающий тонкостей степных нравов, гневающий богов и Уклад. Ты же до сих пор нас дикарями зовешь. Хотя и для нас ты был отсталым и ограниченным. Прости, но ты такой. После всего произошедшего, после всех чудес... Все равно продолжаешь стоять на своем. Высокомерен, самолюбив, заносчив. Сейчас-то ты наш, обжился, друзей себе завел. После того, как спас город, ты стал героем. А раньше едва ли не за клоуна держали. Жаль тебе такое говорить, но это правда, будь она хоть сто раз жестокая. Бакалавр отвернулся в сторону чернильной глади реки. Разумеется, он чувствовал себя чужим. Инфекцией в слаженном организме. Он застрял в чудовищной пантомиме, которую все никак не мог покинуть. Это все — не его, не должно было им стать. — А Гаруспик принял тебя сразу. Можно это списать на его обучение в столице и более свободный нрав... Но это явно не так, поверь мне. Ты уже столько раз нарушал Уклад, что Артемий — а он его глава! — должен был давно от тебя избавиться, несмотря на твою миссию. Несмотря на то, что именно ты являлся спасителем. Хотя, святош тоже на кол сажали, чтоб глаза не мозолили. — Хрипло рассмеялся Стаматин. — А тут на тебе — любовь! Вот и понятно стало, почему не грохнул приезжего ученого. Ломали голову, а истина в простом. И чужие ему не нужны, коли так крепко к тебе прицепиться успел. — А мне теперь что, сплясать от радости? Кидаться на шею к первому, кто погладит по головке? Андрей скептически оценил, как Гаруспик «погладил его по головке», не забыв при этом разболванить наглое лицо. — Да расслабься, не так уж все и плохо. — Смеешься? И что мне делать с неуравновешенным мужиком, у которого одно развлечение — быков вскрывать. О, прости! Еще варить наркотик из сорняков. — Этот наркотик тебя из могилы уже несколько раз вытаскивал во время чумы. — Вот только спасти так и не смог. Заканчивай трепаться, Андрей. — Даниил сделал еще несколько глотков, обжигая горло и пищевод крепким алкоголем. — Не до лобызаний с дикарями сейчас. Стаматин только усмехнулся, завалившись на спину прямо на голую землю. — Вы оба напряженные ходите, в людей палите, интриги крутите. Думаешь, в охоту смотреть, как на тебя разъяренная груда мышц летит только потому, что ты споил его ненаглядную рептилию? Чем друг другу морды бить, могли бы и поприятнее времяпровождение выбрать. Сбросить лишний груз. — Переспать с Бурахом? — Данковский помедлил. Мужчина понимал, что пьяного архитектора конкретно понесло, но и ему самому нужно было выговориться. И алкоголь в этом деле очень хорошо помогал, развязывая язык. — А, может, ты и прав в некотором роде. Однако сам факт секса с мужчиной не имеет ничего общего с тем, что этим самым человеком окажется этот степной бык. Даже подумать тошно. И я абсолютно уверен, что все эти его... поползновения попросту обыкновенный и самый банальный недотрах. Перетрудился он, в своем Укладе. Даниил не испытывал ни отвращения, ни злости — некоторые потребности были и у его организма, как бы сильно ученый ни отгораживался от нелепых чувств. Правда, «сбрасывать напряжение» предпочитал в компании интеллигентных дам, с парочкой книг и научных исследований, что возвращали ясность ума и необходимый тонус.       Перестав слушать продолжение напыщенных речей о любви от лица Стаматина-старшего, Даниил откинулся на локти, подняв голову в сторону неба. Странно, но там не было ни звезд, ни луны, хотя, по его подсчетам, достаточно крупный месяц растущей луны уже должен был озарить небосвод. Еще несколько часов назад. Это не дарило надежду, и выпитый алкоголь лишь подначивал тоску.       Застывшая степь безмолвствовала, окутанная первобытной тьмой пустоты. И если бы не затихающее бормотание сонного Андрея, могло показаться, что в этом маленьком мире больше никого нет. Давящее одиночество возвращалось вновь, не опаляя, но обмораживая. Данковский придвинулся ближе к архитектору, чтобы ощущать тепло его тела, чтобы не позволять этим мыслям захватить разум. Куда дальше падать? Как низко?       Бакалавр допил остатки коньяка и отшвырнул бутылку в сторону. Звук разбившегося стекла отразился эхом от холодных домов, угрожающе и мрачно. Доктор не был суеверным, и страхов имел мало, но в эту секунду мужчина содрогнулся от ужаса, представив, как из тьмы за ним наблюдают степные сказочные чудища. В полном одиночестве, среди черной холодной ночи, его окружают твари немыслимые, не поддающиеся никакому логическому объяснению, жаждущие запугать до смерти одним своим незримым присутствием. Ожидающие, пока Даниил собственноручно себя не прикончит.       Собрав остатки здравого смысла в кулак, ученый с трудом поднялся на ватные ноги и покачнулся — в голове шумело, а перед глазами закружилась мелкая галька. Данковский подошел к неподвижной кромке воды, заглядывая в зеркальную гладь. Он видел свой темный силуэт, и это было несколько символично. Утопленный в ледяной тьме, одинокий, без лица и голоса, без попыток выкарабкаться к свету и воздуху. Это было всей его сутью.