Степное сердце

«Я ощущаю себя столь же безликим, как океан, таким же мелким и опустошенным, как эта бухта, безразличный ко всему обломок без идентификации. Я буду нести фонарь для тебя; я оставлю его у подножия моего надгробия. Он тебе понадобится для туннелей, которые влекут меня вглубь.» © Dear Esther

      Засыпать на голой земле не улыбалось даже вусмерть пьяному мужчине. Данковский растолкал брыкающегося Андрея и потащил того к дому его брата, благо, тот находился в двух шагах. К сожалению, Петр был тоже далеко не трезв, и дружелюбная встреча мгновенно закончилась мордобоем. Правда, серьезного вреда они причинить друг другу не смогли — Даниил был банально не в состоянии зарядить барабан своего револьвера, а Стаматин-младший в пылу драки потерял нож. Потасовка на кулаках не причиняла много боли, и размытые движения вкупе с постоянными падениями на пол, в итоге, породили лишь смех. Данковский так и сидел на полу, и смеялся, пока на глазах не выступили слезы. И они не имели ничего общего с весельем.       Послав Стаматиных куда подальше, Бакалавр вышел на улицу. Ночевать в их доме он не собирался — погостил, побуянил, пора и честь знать. Но и добираться сквозь целый город к своему дому Даниил совершенно не желал. Одурманенный алкогольным отравлением разум мешал думать, лишь порождал нелепые образы и совершенно глупые идеи. Как та, где Данковский на полном серьезе попытался пристрелить Петра. Кажется, ученый даже не ощущал раскаяния.       Желание пробраться в дом Бураха и устроить еще одну драку Даниил отмел сразу. Но мысли были. Какое менху имел право отвечать за его жизнь? Вмешиваться? И с каких таких радостей он «привязаться» к нему успел?! Даже в мыслях столичное светило науки скривился от презрения ко всем этим чувствам. Он всегда приписывал эту муть к бабьим развлечениям, и уж точно подобное не должно было его коснуться. Так какого черта он продолжает об этом думать?!       Но даже в таком состоянии доктор побоялся подходить к агрессивному жрецу, которому не жалко отлупасить даже раненного. Да и разбираться во всей этой каше было бесполезно. По сути, у них даже общих тем больше не было. Однако поблагодарить менху за спасение стоило. В виду произошедших событий... Данковский этого сделать не успел. Да и не планировал, если честно. Но быть благодарным ученый умел, и пусть это спасение вышло ему боком.       От выбравшегося на улицу преступника пришлось спасаться бегством: револьвер все еще был бесполезной игрушкой в дрожащих руках пьяного Бакалавра. Проклиная оборзевший народ последними словами, Данковский привалился к стене одного из домов района «Почка». Легкая встряска от реальности немного прояснила разум, даже дышать стало легче. Теперь мужчина ругался уже на себя: таким образом не сложно стать пьяницей.       Спал столичный ученый беспокойно. Его преследовали смутные запахи и неопределенные образы, каких Даниил до этих пор и не видывал. Чьими они были? Игрой разыгравшейся фантазии и алкоголя? Или отголосками другой, настоящей реальности? Колыхание сухой травы, женская рука, что водила по мертвым колоскам в какой-то тоскливой ласке, взметнувшиеся темные волосы и нечто черное, похожее на бездну и звезды одновременно. Аромат твири, который прочно въелся в ноздри, напитал кожу и легкие, осел на волосах. И что-то незнакомое. Данковский не мог подобрать ни единой ассоциации, вспомнить название или хотя бы схожее вещество. Но так бы могло пахнуть отчаяние.       Проснулся Данковский в разбитом состоянии и с головной болью. Что ж, дети действительно постарались, делая его взрослым на все сто процентов. Похмелье. Доставшиеся в дар мозги вовсе не отменяют кучу ужасных минусов. Думая об этом, Даниил, неожиданно даже для самого себя, вернулся ко вчерашнему разговору со Стаматином и поведению Гаруспика три дня назад. Мог ли сам Бакалавр кого-то «полюбить»? Испытать нечто, выходящее за рамки симпатии? Даниил сомневался вообще в существовании этой самой любви, не говоря уже о своих способностях к нежным чувствам. И эти слова жреца... Выбили из колеи. Гаруспик? Влюблен в него? Впору было смеяться, однако ничего забавного Данковский в этом не находил. Артемий не был ветреным человеком, не был и распущенным извращенцем (только подобным словом Бакалавр мог описать тягу мужчин к мужчинам). И это поведение было большей неожиданностью, чем практически мгновенно зажившее пулевое ранение.       Разобраться не в потемках чужой души, но в себе. Вот, что в итоге решил для себя Даниил. Ввязываться в игры местных дамочек не было никакого желания — лучше уж переломанные кости, чем переломанная в клочья душа после всех этих женских интриг. Зная силу Хозяек, Данковский понимал, чем его опыты могут грозить. А использовать обыкновенных граждан даже не думал — слишком просты. Неинтересны. Скучны. Да и боятся его: не подойдешь даже с помощью, не то, что с ухаживаниями. А тут вполне доступный для тесного общения менху. Со своими странностями и «заходами», но претендующий на некие чувства. А могли ли они быть — это мужчина и собирался выяснить. Быть может, ни единая кукла в этой игре не способна чувствовать настоящие эмоции. Теперь же сценарий не зависит от детей, и идут актеры по собственному пути. А значит все это — все происходящее — их, и только их.       Было острое чувство раздражения, словно все его решения служили обыкновенной отмазкой, будто он сам искал близкого человека, способного прогнать одиночество. Конечно, он не одинок. Это глупо, так не может рассуждать взрослый человек. Данковский спрашивал себя: а не выбрал ли он менху только потому, что так было легче? Оттого, что боялся прилагать какие-либо усилия в вопросах, где он являлся абсолютным и нетерпимым чужаком?       Отчего-то мужчина не желал использовать этого человека в своих целях, проверять гипотезы и ставить странные для остальных людей эксперименты. Да какой нормальный человек ставит опыты на эмоциях? Но по-другому Даниил думать не умел. Каждую новую неизвестную ему гипотезу нужно тщательно изучить, подвергнуть любым сомнениям, просеять через призму сухих научных фактов, дать объяснение и более точное определение. Не любовь, а гормоны. Не привязанность, а расчетливость. Но почему тогда Бакалавр ощущает грубый подвох в своих суждениях, которые доселе считал истинно верными? Что в идеальном механизме его сознания дало сбой? Что послужило точкой отсчета?       И вся эта брехня злила и выматывала, мысли крутились почти беспрерывно: Андрей Стаматин крепко озадачил приезжего ученого, поставил в тупик. Чувства, эмоции, отношения... И Даниил в который раз задавал себе одни и те же вопросы, без конца, без проблеска ответа или хотя бы малой подсказки. Чувства. Чертовы чувства. Имеют ли место они быть в песочной игре? Придуманы ли те детьми или самые настоящие? В рамках этого мира. Или же он сам — кусок бездушного камня и только ему они были недоступны. Бакалавр Данковский боролся с собой и своими убеждениями, мужчина попросту не мог осмыслить свои сомнения, смириться с ними или же отмахнуться.       Хотелось вновь напиться до того состояния, когда любые размышления сводятся к поиску места для сна и выбору, с кем же на этот раз подраться. Бакалавр чувствовал себя ограниченным, ущербным, лишенным чего-то важного. Не зря же остальные так воспевают свои чувства? Не зря же о них столько говорят? Вот только менху...       Даниил вздохнул, спрятав лицо в изящных ладонях. Да, Артемий был ему интересен. Он достаточно умен, не ограничен одним лишь Укладом, не поддается влиянию Хозяек, спас его, в конце концов. Их характеры совершенно разные, но от этого не менее интересно общение. Пусть, на кулаках и спорах. В этом тоже что-то было. Это противостояние Бакалавру нравилось. Отличие, глоток свежего воздуха в путанице одинаковых лиц, в этой вечной осени и однообразии будней. Человек, которого он до сих пор не мог прочесть как раскрытую книгу, понять мотивы и ход мыслей. Не мог подобрать нужного ярлыка, они попросту рушились с каждым новым действием Бураха.       Быть может, стоит поддаться. Просто позволить всему происходить, не влиять на изменения, не препятствовать новому витку. Оставить в стороне эту жуткую внутреннюю борьбу с самим собой, со своим неприятием даже просто мыслей о возможных чувствах к другому человеку. Просто наблюдать и в нужный момент поспособствовать сближению. Быть может, это все не так уж проблематично, не так и сложно. Что от него убудет? Но и что ученый с этого приобретет? — Разве что эмоциональное потрясение и истощение психики. А в конце либо он мне переломит шею, как тому преступнику, либо я застрелю этого быка собственноручно. — Вслух пробормотал ученый, не выдержав давящей тишины своего дома. — Это ж надо, додуматься завести отношения с этим... — Даниил? — послышался тихий осторожный голос со стороны двери. Мужчина обернулся, завидев на пороге своей комнаты-лаборатории Айян. На этот раз беглая невеста прилично оделась, разве что осталась нечесана и боса. Она смотрела на доктора почти умоляюще, жалобно. Будто только он мог помочь ей решить проблему жизни и смерти. — Да, моя дорогая? — Бакалавр силился придать лицу добродушный вид, и получалось у него паршиво. — Что-нибудь случилось? Отвести тебя к Андрею? Та помотала головой и замялась. — Я знаю, что ты думаешь о нашем менху. Даниил обреченно застонал, не предвидев подобный исход диалога. Ну конечно. Невесты. Одонги. Уклад. Менху. Будто единый организм, связанный какими-то чудными невидимыми нитями. Опять местные дурные байки. — Прошу, помоги ему. Он сделал что-то нехорошее, у меня сердце болит. — Еще тише произнесла невеста, прижав руки к груди. — Удург искалечен, он практически разрушен. Помоги нам вернуть дитя матери Бодхо, она плачет и умирает, а вместе с ней умираем и мы. «Что за несусветный бред, вашу мать. Нахрен мне это дерьмо не сдалось, увижу Бураха — изобью его драный «удург» до полусмерти, что бы там эта параша не означала. И здесь его бабкины сказки достать умудрились.» — подумал Бакалавр, едва сдерживая желание высказаться вслух, что он на самом деле думает об этой чуши. — Что он опять натворил? — единственное понятное, что доктор смог вычленить из бессвязных слов женщины. — Нарушил Уклад. Он спутал линии, он соединил свет и тьму, он выпутал подземные и разорвал телесные. Удург искалечен. Даниил позволил себе расслабиться и отмахнуться от слов Айян — к женщинам Бакалавр практически не прислушивался, считаясь лишь с учеными мужами. И местные особы (исключая Хозяек и знать) были глупы, просты и до абсурдности недалеки. Именно поэтому выбрать партнера ужасно сложно. Переспать с беглыми невестами из кабака Стаматина — запросто. Но это ни подтвердит, ни опровергнет теорию, не ответит на мучающие мужчину вопросы. Черт с ним, этим жрецом, все вокруг него теперь вертится.       Искать Артемия не пришлось — и он, и Рубин стояли над телом мертвого парня, на которого наткнулись играющие около кладбища дети. Играющие в какую-то жуткую страшную игру, где находка в виде полуразложившегося и разорванного трупа показалось посредственным итогом. Материальным, недвижным и неопасным. Данковский пришел на место встречи последним, сильно запыхавшись и устав — куда ему угнаться за рослыми крупными мужчинами? Но доктор довольно убедительно утешал себя, что умнее него в городе нет. Впрочем, хитрее и изворотливее тоже. Может, дело было совсем не в змеином плаще? Но мудрым ученый себя бы не назвал.       Даниил невольно остановил взгляд на стоявшем к нему спиной менху. Ничего странного или необычного в нем ученый не находил, что сильно успокаивало. И хорошо, что не находил. Одно радует — на людях ведет себя прилично. — Он работал портным. — Первым разорвал молчание Станислав, дружелюбно кивнув Даниилу. — Неподалеку от Термитника. Но жил около сквера. Бурах? Жрец присел на корточки, нисколько не смущаясь приторного запаха разложения, от которого чуть ли не волосы на затылке вставали. Более того, жрец даже не покривился. В толстых перчатках из грубой бычьей кожи осматривать тело довольно сложно, но хирургических и тонких не было с собой ни у кого. Почти. Раскрыв свой саквояж, с которым Бакалавр никогда не расставался, ученый выудил стерильные белые перчатки, мгновенно сменив свои кожаные — пошиты они аккуратно, явно профессионалом своего дела и за огромную сумму. Марать свои вещи о всякое дерьмо Бакалавр Данковский не собирался. — Похоже на дикого зверя. Руки и ноги отделены слишком грубо для топора или ножа, а оторвать конечность вручную можно либо механизмом, либо... — Артемий тихо хмыкнул, — либо привязав несчастного к животным. Четвертование. Слыхали о таком? Однако ни один сустав не вывихнут, и на запястьях нет следов от веревки. — Зато здесь есть. Бакалавр одним легким хлопком по спине потеснил менху, занимая его место. На докторе был плотный респиратор, отчего речь мужчины сильно заглушалась. Но даже несмотря на это, мерзкий запах мертвечины забивал ноздри, отзываясь легкими приступами тошноты. Похоже, за эти дни свободы Бакалавр успел отвыкнуть от этой вони.       Даниил потянулся к трупу, переворачивая обе руки и открывая взгляду несколько продолговатых синяков чуть ниже плечевых суставов. Мужчина даже склонился ближе к трупу, одаривая вниманием каждое повреждение. Брезгливость быстро перекрыл вспыхнувший интерес. Уж больно необычным это убийство выглядело. — Их практически не видно из-за близи разрыва мягких тканей, но просмотреть все еще можно. — Бакалавр чуть сжал на синяках пальцы, пальпируя кость. — Раздроблено. Не думаю, что это были веревки — мягкие ткани не отслоились, порезов нет. Что-то сжало эту кость с немыслимой силой, но недостаточной, чтобы раздавить. Склонен согласиться с Гаруспиком, похоже на производственную травму. Разумеется, умышленную. Он помедлил отпускать чужую конечность — голова закружилась от мимолетного образа. Даниил медленно отнял пальцы от синяков и перевел взгляд на свою руку. — Ты чего? — Нет, я... — Бакалавр кашлянул, в секунды возвращая себе холодный рассудок. Он обдумает это после. — Неважно. Убийца перетащил тело, я не вижу крови. А травмы нанесены еще при жизни, видите? — Внутреннее кровоизлияние, да, я заметил. Боже, что за существо это могло сделать? — пробормотал Рубин, сбитый с толку странным убийством. — Существо! — скривился Даниил, поднимаясь на ноги и собираясь покинуть это место. Он ученый, а не патологоанатом. — Самый страшный зверь этого мира — человек. Ищите в домах, а не в сказках. Или на берегу реки. Артемий понимающе кивнул головой — раны чисты от крови и земли, а значит оторванные конечности тщательно промыли водой. Менху помедлил вновь обратить свое внимание на труп, задержавшись на Данииле взглядом чуть больше, чем требовали приличия. Бакалавр вопросительно приподнял брови, требуя объяснений: похоже, жрец собирался сказать что-то еще. Но Бурах внезапно улыбнулся ему. Даниил вздрогнул, не ожидая подобного, и в ответ лишь дернул уголком губ, круто повернувшись в сторону города и быстро зашагав прочь. Да какой нормальный человек станет улыбаться в такой ситуации?!       Ко всем чертям испорченный день грозился обернуться и бессонной ночью — от дневных мыслей уже не спасало ничто. И дело было вовсе не в сумасбродном решении, Бакалавр Данковский все еще думал о том мертвеце. Та задержка, его ладонь поверх продолговатых синяков, что поначалу он принял за веревки. Ученый раздраженно застонал, крепко зажмурив глаза. Да этого быть не может! Подобного не может существовать в природе! Даже в песочной игре есть свои собственные правила! Должны быть. Даниил на это надеялся. И что бы с тем несчастным не произошло, синяки на его руках имели форму пальцев. Человеческих, мать их, пальцев. Кто-то схватил еще живого парня и в буквальном смысле выдрал из тела руки.