Степное сердце

«Одиночество вовсе не означает, что ты заперт один в своей комнате. Ты можешь быть в людном месте и ощущать себя по-прежнему самым одиноким человеком, потому что никому по-настоящему не принадлежишь.» © Freddie Mercury

      Конечно, говорить о том, что все пришло в норму очень глупо. Поспешно. После смерти Сабурова и без того сомнительное благополучие города-на-Горхоне начало стремительно скатываться в бездну. Имущество в заколоченных домах быстро расхищалось, а преступники посмелее проникали и в жилые. Мирные жители мало чем могли помешать грабежу, одно радовало: нападавшие никогда никого не убивали. Избить, вырубить или вообще выгнать из собственной квартиры — запросто, но вот убийств именно со стороны мародеров не было.       И это только подтверждало тот факт, что в городе орудует еще один преступник, более страшный и совершенно не известный. После поимки Бурахом мясника, люди пропадать меньше не стали, но изувеченные тела каждый раз отличались способом умерщвления — сгоревшие до угольков, распухшие от воды, разодранные в клочья, без кожи или внутренних органов. И местные жители с радостью отдавали последние крошки хлеба пробравшимся в их дома ворам, лишь бы те не выгоняли их на улицу.       Магазины закрылись совсем, и вовсе не от страха перед преступлениями. Ни еды, ни медикаментов, ни материалов. Обещанный поезд из столицы так и не появился. Люди перебивались остатками запасов и мелкой речной рыбой, по вкусу больше напоминавшей ил. Одно лишь было неизменно — алкоголь. Твириновые экстракты, виски, большие запасы вина и самогона. Жители спивались. Кто от горя, кто для развлечения, кто всего лишь хотел заполнить пустой желудок горячительной жидкостью, забыв о голоде и проблемах.       Работу Александра Сабурова хотели перекинуть на Даниила Данковского, который с этой ролью справился бы лучше всех, но столичный доктор решительно отказался, аргументируя это тем, что никогда не умел вести за собой людей, и работа городского полицейского была ему морально недоступна. Разумеется, во время Песчаной Язвы дела обстояли резко иначе, но Бакалавр всегда был сам по себе, развернувшись на полную лишь в своей собственной сфере — науке и лечении заболевших. Умение стрелять и раздавать приказы еще далеко не все.       Да, он согласился по мере сил сажать распоясовшихся мародеров в Управу, самолично решил найти опасного убийцу, но организовать народ для этих целей даже не брался. А кто за ним пойдет? Кто переборет страх перед воскресшим из мертвых, если вера в степные суеверия была даже сильнее страха смерти? — Этим мог бы заняться Рубин. — Отмахнулся Бакалавр, когда на него вновь начала давить неугомонная Мария. — Или твой будущий муж, Влад. Его-то люди должны слушаться, и он знает все местные правила. Видишь ли, пренеприятно оказаться в числе так называемых глупцов только потому, что наступил не на ту травинку. — Ты все как всегда утрируешь. Нет, мужчина просто хотел, чтобы его оставили наконец в покое. И даже поймать того чудовищного маньяка пообещал лишь самому себе, не афишируя решения. Это удобно, никто не собирается ждать от Бакалавра безоговорочной победы, на которую жители так надеются. Все таки, ученый был обыкновенным человеком, и выше собственной головы прыгнуть вряд ли сможет.       Но выполнять собственные указания становилось все сложнее. В еде проблем не было, деньги имелись, как и помощь со стороны Каиных. Но без поддержки Александра Сабурова продираться сквозь заколоченные кварталы стало куда более опасно. Столичное светило наук всегда действовал в одиночку, и это не всегда шло на пользу. Мужчина не мог расспросить свидетелей, не мог собственноручно провести вскрытие или взять кровь на анализ без лишней нервотрепки в виде ополоумевших от страха горожан. Как же, Шабнак явилась закончить начатое.       И сейчас, всего спустя три дня произошло четвертое убийство. Нет, официально известно только о втором трупе после того случая с портным. Однако, судя по пропавшим без вести за две ночи, убийца взялся за дело всерьез. Жители хотели прозвать его Потрошителем с легкой руки Ангела, но Капелла запретила им это слово даже употреблять: боялась, как бы все подозрения вновь не пали на менху.       А сам же Бурах рвался помочь Бакалавру. Предлагал проводить вскрытие вместо него, но при его же присутствии. Однако Даниил только требовал отчета и подробных записей, так ни разу и не согласившись на эти просьбы. Честно говоря, ученый избегал жреца. Избегал возвращаться к собственным мыслям, а они непременно настигнут его вновь — Артемий безжалостно не желал менять свое отношение к мужчине, доводя несчастного до лютой нервозности. Даниил знал, что однажды наступит день, когда им придется серьезно поговорить на тему их странной «дружбы», не всегда же прятаться подобно нерадивым юнцам? Да и трусом доктор себя бы не назвал. Правда, после заката менху все же вылавливал неуловимого доктора и заставлял принимать мерзкую самодельную кашицу, при виде которой Бакалавр Данковский уже готов был на стенку лезть.       Даниил хмуро разглядывал новый труп женщины средних лет, у которой была раскрыта вся грудная клетка. И в этом не было никакой логики. Дом погибшей стоит пустой, но наполненный консервами и самодельным хлебом. Никому дорогу не переходила, врагов и даже друзей не имела. Ни тайных воздыхателей, ни каких-либо отличий от серой массы других девушек. Никаких зацепок. Мотивов преступления Даниил тоже не видел. К чему изощряться, но в то же время так тщательно прятать труп? И, опять же, его случайно отыскали дети, когда решили разворошить плотный стог сена у окраины города. Ох, и отчитал их Бакалавр! Доктор надеялся, что уши любопытных и слишком бесстрашных сорванцов будут еще дня два гореть.       Ученый устало потер глаза и слегка сгорбился, после того как проверил местность на наличие любопытствующих. Показывать недопустимую для его статуса слабость Даниил не собирался.       В эту секунду Данковский ясно понимал, как же сильно он одинок. — Во всем этом нет никакого смысла. — Разозленно рыкнул Даниил, расхаживая по прозекторской Рубина взад-вперед. Из-за маленьких размеров помещения, мужчина то и дело натыкался на разного рода приспособления, которые и приборами-то назвать смешно. Станислав следил за манипуляциями приятеля, но слушал в пол-уха, занятый какими-то своими исследованиями, то и дело отвлекаясь на исписанную толстую тетрадь. — Никаких требований, никаких условий! Что это, убийства ради удовольствия? Никакой систематизации, вкусовых предпочтений или убеждений! Полный рандом, твою мать! И как этого Потрошителя искать, скажи мне?! — Мы же договорились его не называть так. — Пробормотал Рубин, не отрываясь от записей. — Условно, Потрошитель все еще жрец. Глупо даже на миг предположить, что Бурах способен мучить ни в чем не повинных людей. Даже преступников он убивал быстро и безболезненно. Уклад чтит милосердие к мертвым. Данковский замер на месте. Его посетило внезапное озарение. Вдохновленно подлетев к Станиславу, Даниил от души хлопнул его по широкому плечу и вылетел из прозекторской прочь, выкрикнув на прощание: — Ну конечно. Спасибо, дальше я сам! Рубин пожал плечами, поражаясь, сколько у ученого было прыти, а ведь он уже давно не был мальчишкой.       Тем временем, Данковский опрометью мчался по железной дороге, намереваясь вытряхнуть из Гаруспика любую информацию. Потому что некая систематизация и закономерность все же были: среди жертв еще не было ни единого одонга, ни единого мясника. Даже прекрасные тела легкодоступных невест никто не находил. — Гаруспик! Бурах повернул голову ко входу, даже не вздрогнув от звука резко отворившейся двери и внезапного появления запыхавшегося доктора. Данковский быстрым шагом приблизился к жрецу, вперившись в его спокойное лицо горящими глазами. — Мне нужна твоя помощь. — Я всегда к твоим услугам, Даниил. Что произошло? — Мне нужно опросить Уклад. Или, хотя бы, его часть. Менху приподнял брови, удивленный неожиданной просьбой, но Даниил был слишком всполошен этой зацепкой, и на эмоции мужчины не обращал никакого внимания. Да он и сам бы влез в Бойни и Термитник, если б не знал, что его там на части разорвать могут. Даниил сел на приевшуюся за время его частых злоключений кровать Бураха, постаравшись взять себя в руки, однако напускать свою привычную надменность и не подумал. Артемий уже сотни раз наблюдал ученого в самом неприглядном виде, поэтому держать перед ним лицо мужчина не посчитал жизненно важным. Менху не был тем человеком, кто осудил бы его за это. — Те тела. — Уже спокойно заговорил Даниил, и Артемий тут же весь подобрался. — Ведь убивают только людей, хотя жители твоего Уклада здесь являются полноценной ячейкой общества. Однако мясники, одонги и эти распутные девки живы и целы. Почему? Жрец не стал оспаривать слова доктора, хотя тот и не был прав. Одонгов считали низшими божествами. Мясники недалеко от них ушли, но контактировали с жителями чаще и куда дружелюбнее. Но вот за слова о невестах Данковского могли и убить те же самые одонги. Бурах, как менху, как служитель и глава Уклада, обязан был проучить и заставить уважать закон, но… — Быть может, преступник их боится. Люди чтят жителей Уклада, они были здесь даже раньше самого города. — Заговорил Артемий, осторожно подбирая слова. Было странно обсуждать с Данковским его собственные убийства. — А, может, и убивает. По степным традициям, тела соплеменников растаскивают на маленькие кусочки и пожирают. Только кости одни остаются. — У многих жертв не было сердец. — Нахмурился слегка разочарованный ответом ученый, нервно сжав руками худые колени. — И абсолютно на всех есть странные порезы. Большинство из них перекрыто другими ранами, да почти все. Напоминает… Ты же видел тело Спички? Вот, что это напоминает. Тот же человек. Артемий не спешил с ответом. Данковский ходил по острой грани, любой неверный, а в случае с ученым — верный, шаг, и вся правда мгновенно выплывет наружу. Бурах не боялся смерти или презрения, но если все оборвется столь быстро…       Суок не отпустит менху. Гаруспик испытывал чужеродную потребность в жертвоприношениях, отданной в темный дар крови. Кашицы мужчина делал не задумываясь, чтобы хоть как-то оправдать убийства. Обманывать самого себя выходило откровенно говоря плохо.       Он поможет Данковскому с поимкой Потрошителя. И это станет последней работой, которой они займутся вместе. Это был наилучший вариант и для него, и для несчастных людей. — Ты избегаешь меня. — Внезапно произнес жрец. Бурный поток мыслей Даниила будто споткнулся и замер, а мужчина изумленно изогнул темные брови. Резкая смена темы разговора сбивала, вызывая раздражение и нечто иное, совершенно для него новое. Более того, решительный серьезный тон Артемия не предвещал ничего хорошего. — С чего ты вдруг об этом заговорил? Сейчас не самое подходящее время. — Ты боишься меня? — Да неужели? — прохладно откликнулся ученый, уязвленный неожиданным вопросом. Отчего-то смотреть прямо в глаза жрецу он не мог. — Я был занят. Сам знаешь, рыскаю в поисках этого ублюдка. Если устраивал вечеринку, мог бы прислать официальное приглашение. Данковский едва не застонал от досады, насколько жалко прозвучали его оправдания. Артемий же никак не отреагировал на шутку. Сейчас ему важно было понять причину такого поведения. Да, ученый всегда был в делах и заботах, его всегда было трудно выловить в бурлящем от крови и смертей городке, но сейчас мужчина попросту скрывался от жреца. — Я сожалею, что сказал тогда. И повторюсь, я не хочу твоей смерти. Ты поэтому сторонишься общения со мной? — В пожеланиях смерти приятного мало, не спорю. Но я слышал эту фразу достаточное количество раз, и она стала в некотором роде нарицательной. — Доктор хмуро рассматривал полки с разнообразными бутылочками и склянками. — И я хочу поблагодарить тебя. За то, что спас. Это было благородно. — Дело вовсе не в благородстве! — рассержено пресек его благодарность Артемий, приподняв руку. — А в тебе. Ты знаешь, что я хочу тебе сказать. Мне не нужны все эти красноречивые фразы и пресловутое «спасибо». Но… Я приму их. Не за что. — Да? И что же тебе тогда нужно? — хмыкнул ученый, но вся его веселость разбилась о серьезный взгляд светло-серых глаз. Даниил отвернулся и поспешил добавить: — Я не знаю, как это все объяснить. Правда, не знаю. И не понимаю, с чего вдруг твое мнение обо мне так резко изменилось. Это сбивает с толку, видишь ли. Я не люблю, когда нечто, что я не могу объяснить, происходит со мной. Ученый поднялся с койки, и Бурах встал следом, подходя к мужчине ближе. Его не устраивали ни мысли, ни действия Бакалавра. И он не собирался отпускать доктора, пока не будет уверен, что тот не вернется к подобному состоянию. Кажется, Бурах предпочел бы даже хорошую драку и гневный спор, нежели эти странные ужимки и молчание. В конце концов, Артемий ощущал хрупкую, но определенно настоящую связь с этим мужчиной. Судя по раздраженному смущению на лице Даниила, тот и сам это прекрасно видел.       Менху остановился перед Бакалавром, не зная, как тот отреагирует на присутствие Артемия рядом с собой. Сбежит ли? Отшатнется? Наставит на него револьвер? Однако Даниил оставался неподвижным, и взгляд застыл где-то в районе старых пыльных шкафов. Он ждал дальнейших действий жреца, и тот осторожно коснулся плеча ученого. Менху удивился: Бакалавр был напряжен до предела. Мышцы мужчины словно окаменели, словно он сам готовился к молниеносному броску в другую сторону. Артемий так же легко сжал плечо: — Ойнон. Даниил медленно повернул голову в сторону жреца, остановив на его лице полный настороженности взгляд. Похоже, не только Бурах проверял, как далеко он может зайти, но и сам Бакалавр испытывал себя на прочность, буквально заставляя свое тело оставаться неподвижным, ожидать и доверять действиям Артемия. — Позволь мне…? Бурах помедлил, вчитываясь во взгляд Данковского, ища ответы именно там, и не ожидая слов — мужчина мог говорить все что угодно, лгать и уворачиваться, словно змей, но вот видеть истину было куда важнее бесконечных плясок вокруг да около. И времени на них у менху не было. Он ясно понимал, что торопит события, не дает подозрительному и осторожному во всем ученому привыкнуть к нему, осознать его чувства и более-менее смириться с ними.       Артемий не спеша стянул с ладони перчатку и медленно приподнял руку, показывая тем самым, что причинять вред не собирается, и почти невесомо коснулся острых скул доктора, услышав пораженный резкий выдох — оказывается, Даниил и вовсе задержал дыхание. Он неотрывно следил за действиями жреца, хмуря брови от возросшего напряжения.       Гладковыбритая щека была чарующе горячей, и жрец переместил на нее ладонь полностью, едва не прикрыв глаза от удовольствия и радости, что Бакалавр его все еще не оттолкнул. Пальцы очертили темные круги под глазами, кончик большого провел по уголку крепко поджатых губ и скользнул к подбородку. Ладонь плавно перетекла на шею, мягко отодвинув костяшками пальцев воротник змеиного плаща в сторону. Кожа там была куда нежнее, чем на скулах, где каждый раз проступала легкая темная щетина. С близкого расстояния менху видел и ее, но пальцами еще не ощущал.       Сам Даниил едва не подрагивал от напряжения мышц, от желания отшатнуться в сторону. Нет, прикосновения были приятны, но это был Гаруспик, и Бакалавра сей факт не то пугал, не то злил. Что и говорить, жреца мужчина по-настоящему опасался, ожидая от него нападения и агрессии. Мужчина желал прикрыть глаза, предпочитая чувствовать, но не видеть кто именно касается его столь осторожно и нежно. Правда, тогда он упустит возможность атаки, и Данковский не был уверен, что смог бы совместить ощущения теплых сухих пальцев с привычным ему образом менху.       Жрец отстранился только для того чтобы стянуть с руки вторую перчатку и уже прикоснуться к чужому лицу обеими ладонями. Это было восхитительно — Даниил совершенно не сопротивлялся, позволяя ему мягко оглаживать свое лицо, хотя выражение глаз как раз говорило о крайней степени настороженности. Но и это было маленькой победой.       Он склонился ближе, наблюдая, как и без того расширенный зрачок темно-карих глаз увеличился, почти полностью заполнив радужку. Артемий не торопился, наслаждаясь всеми своими действиями, давая ученому понять, что он достаточно спокоен и собран, и опасаться ему было нечего.       Когда он коснулся своими губами губ Данковского, вновь ощутил тихий выдох, что отозвался в теле Артемия непередаваемым чувством удовольствия. Мужчина обхватил голову доктора ладонями, вплетая их в темные волосы, и мягко огладил большими пальцами щеки. Поцелуй углублять не стал, ограничившись такими же осторожными прикосновениями губ, почти задыхаясь от щемящего давления в грудной клетке.       Кажется, Даниил совершенно забыл, как дышать. Это не было похоже на тот яростный поцелуй, и вовсе отличалось от бездушных и страстных распутных женщин, в которых мужчина находил отдушину тела, но не души. Чувство неправильности не было диктовано тем, что целует его мужчина. Именно то, что это был обычно сдержанный и мрачный Гаруспик, у которого молчание — вполне равноценный ответ, у которого кулаки кости проломить могут, который не раз избивал его так, что Данковский долгое время в норму не мог прийти. Именно это, именно странная осторожность в действиях, эта ласка были неправильными. И они вызывали страх больший, нежели перед болью и увечьями.       Бакалавр не отвечал на его поцелуи, но это и не было нужно. Бурах придвинулся плотнее, и это словно привело доктора в чувство. Но он не ударил, не отступил, лишь мягко и достаточно твердо упер ладонь в грудь жреца, осторожно отстраняя от себя. — Хватит. От разочарования хотелось зарычать, и останавливаться жрец совершенно не хотел. Он оставил последний мягкий поцелуй на верхней губе и сделал маленький шаг назад, впрочем, все еще обхватывая ладонями лицо столичного ученого.       На него смотрели потемневшие глаза Даниила с таким странным выражением в них, что менху мгновенно растерялся. Кажется, там была не только опаска. Артемий склонился для нового поцелуя, но Данковский качнул головой, сдвинув черные брови к переносице. Ладонь на груди Артемия словно окаменела. — Нет. Я сказал «хватит». И только тогда Даниил отступил от жреца, разрывая контакт прикосновения. Думать мужчина ни о чем не мог. Вообще. Оставались только эмоции, и в них бились два противоположных желания: толкнуть Артемия к его койке и выпустить все накопившееся внутри напряжение, слиться в уже полноценном поцелуе, позволить легкому возбуждению превратиться в настоящую лавину. Вторым же желанием было малодушно удрать. Даниил не видел себя в одной постели с Бурахом, не видел вообще развития их отношений. С сексом все предельно ясно — Данковский имел представление о самом процессе соития между мужчинами, и, как доктор, прекрасно знал, как свести любую боль к минимуму. И так же знал, что эту боль как раз таки сводить придется себе самому.       Артемий продолжал молча наблюдать за мысленными метаниями Бакалавра, всерьез раздумывая запереть его в своем убежище и поговорить уже основательно, заставить выслушать и узнать настоящие эмоции и мысли Даниила. Но Бакалавр не убегал, и это вселяло некую надежду, что мужчина не предпочтет забыть обо всем произошедшем здесь, отмахнуться и осудить. Позволит объяснить, что менху движет не одно лишь вожделение. — Я считаю, нам нужно поговорить. — Наконец, произнес Бурах. Но он не давил, оставляя шанс для отказа. В конце концов, мужчина и подумать не мог принуждать к чему-то Данковского. Тот скривился и обреченно вздохнул, потерев лоб и откинув с него волосы, которые тут же встопорщились, придав мужчине странную диковатость. — Да, надо бы. — В голосе Бакалавра сквозила такая усталость, что жрец попросту не нашел нужного ответа. — Но не сегодня. У меня действительно много дел. И мне нужно хорошенько подумать над всем. Эти преступления, беспокойство среди жителей… Не могу успевать за всем сразу. — Я понимаю. Бурах подошел к шкафу, выуживая из недр плотно заставленных полок знакомую миску. Вся беспомощность и усталость мигом пропали из Даниила. К горлу подступила знакомая тошнота от одного вида чертовой глиняной чаши. — Это так обязательно? — Каждый раз спрашиваешь. — Хмыкнул Артемий, протягивая доктору посудину с ложкой. — А вдруг ты однажды, наконец, избавишь меня от этой отвратительной субстанции? Я тебе ее на голову вылью, если это так продолжаться будет, бык степной. А если узнаю, что ты просто прикалываешься… — Нет. — Грубовато оборвал его жрец, подтолкнув миску ближе к лицу донельзя подозрительного ученого. — Если хочешь, могу принять его вместе с тобой. — Живи уж. — Буркнул Даниил, опрокинув в себя пару ложек. Он тут же отдал чашу обратно в руки Артемия, приложив к губам тыльную сторону ладони и борясь с рвотными позывами. — Ненавижу тебя и твои варева!.. Менху вздохнул и демонстративно выпил остатки «лекарства» прямо из миски несколькими большими глотками. Даниил даже про тошноту забыл, во все глаза уставившись на поразительно спокойного Гаруспика, который даже не скривился. Но тот не находил ничего ужасного в кладбищенской земле, крови и измельченных сердцах, в конце концов, именно эти компоненты помогли вытащить Бакалавра из-за завесы смерти.       Ухмыльнувшись, он довольно быстро подошел к Даниилу, приблизив к ошарашенному мужчине свое лицо. Данковский все-таки отлетел назад, но, заметив явную насмешку в теплых серых глазах, быстро взял себя в руки. — Так и знал, что ты извращенец. Даже не вздумай касаться меня, пока не смоешь этот чертов запах! Да меня сейчас стошнит, как ты не… Какого хера ты смеешься?! — разбушевался Данковский, ощущая и веселье, и гнев одновременно. — Ты же понимаешь, как это мерзко? — Ты видел свое лицо? Оно того стоило. — Ублюдок. — Усмехнулся Даниил, зашагав к выходу. У порога он все же обернулся, а темные глаза лукаво сверкнули в неверном свете лучины. — И постарайся подправить свою технику. Целуешься ты так себе.