Степное сердце

«Я стану светочем для тебя, антенной. Я упаду с неба, как древние радиоволны из треснувшей реальности. Через источники и ледяные подземные реки. Через бактерии моих внутренностей и сердца. Через бездонную лодку и забытые траулеры, где никто не умирал.» (с) Dear Esther «Я удержу руку, протянутую тобой мне; с вершины вниз в эту шахту, в темные воды, где маленькие цветы тянутся к солнцу. Фары отражаются в твоих зрачках, словно свет луны в тени трубы крематория.» (с) Dear Esther

— Понятия не имею, на кой хрен я сюда пришел. — Прямо и бесцеремонно произнес Даниил, пытаясь заглушить неуверенность. Бурах только промолчал, испытывая желание закатить глаза на уже привычное поведение городского хама. Вместо слов мужчина поджал губы, вновь раздражаясь на помятый вид доктора. Тот будто усыхал, истончался. Это пробуждало неподдельное желание заботы, и менху порадовался наличию свежей еды в доме. — Если немного потерпишь, сделаю ужин. Уверен, ты уже давно ничем не питаешься, помимо консервов. — Дерзай, не откажусь. — Фыркнул Даниил, присаживаясь за кухонный стол. На этот раз Бурах приготовил говядину с овощной нарезкой, решив взяться за здоровье Данковского всерьез. Быть может, и преуспеет в этом, судя по заблестевшим глазам последнего: так сильно ученый был голоден. — Да ты словно женушка, Бурах. — Весело произнес Бакалавр, когда с наслаждением распробовал сочное мясо. Настроение медленно ползло вверх. — Удивительное сочетание черт характера, никак не привыкну. Либо бьешь, либо ухаживаешь. — Я мог бы попросить прощения, но никакой вины за собой не чувствую. — Ответно усмехнулся Артемий, — но несколько вопросов имеется. Даниил сощурился, уже предугадывая дальнейший диалог. Как-либо оправдываться мужчина не собирался, он не маленький и сам в силах как защитить себя, так и отвечать за свои поступки. Но...       Едва подобные мысли скользнули в голову, на доктора навалилось знакомое чувство застарелого одиночества. Именно то, из-за чего и произошел недавний срыв. Из-за его скрытности, язвительности, нежелания кому-либо распахнуть свою душу, нежелания кого-либо точно так же распахнуть свою ему. Чужак, в котором видят олицетворение бед города, несмотря на то, что именно Данковский продолжает всеми силами бороться за его жителей. И, если рассудить логически, Артемий Бурах был единственным, кто воспринял Данковского всерьез с самого его появления в городе-на-Горхоне. Человеком, который сумел добиться оправдания невиновного перед Сабуровым, пусть и столь кровавым путем. — Что произошло? Даниил не знал, с чего начать. Да все разом произошло. Жизнь эта произошла, на жизнь и непохожая. В голове все еще вертелись слова Грифа, но был ли он прав? Убил бы Данковского менху, если б узнал, что тот оказался частью запрещенного ритуала? Что мужчина в действительности мог оказаться предвестником возвращения чумы? Разумеется, Даниил не верил в эти бредни. Но то был ученый, а это — глава Уклада.       Бакалавр издал неопределенный звук, пытаясь начать монолог. А затем еще один. И еще. Слова не шли, и составленные было в голове предложения оказывались стерты с едва приоткрывшихся губ. Обычно красноречивый мужчина не мог произнести ни слова. На странное поведение Даниила жрец нахмурился, теряясь в догадках и подозревая его в знании обо всех своих грехах. Подавшись чуть вперед, он заговорил первым: — На тебя все-таки напали? — Нет. Я напал. — С некоторым облегчением ответил доктор, уцепившись за тему разговора. — Искал преступника и не мог не заметить, что те ищут меня. Забавно. — Они мертвы? Ученый отвел взгляд, сжав кулаки так сильно, что на едва затянувшихся корочкой ранках на костяшках выступила кровь. Гаруспику не нужен был ответ, он прочел его в поведении Данковского столь явно, словно делал это каждый раз. — Ты выяснил, что хотел? — Я узнал куда больше загадок, чем того желал. — Вздохнул мужчина, с трудом решаясь на честный и прямой ответ. — Я люблю их. Это действительно мое. Но я выжат, Бурах. Выжат, как лимон. Уже ни на что сил не остается. Я... Просто теряю смысл и цель, они уходят от моего понимания. Больше не вижу, что мне делать дальше. Я просто выгорел. Гаруспик не мог решить все проблемы Данковского парочкой слов, не мог сказать «все будет хорошо» или «не бери в голову». Не мог объяснить на словах, как сильно желает искоренить проблемы человека, боль которого порождала собственную. Артемий не мог видеть эту усталую обреченность на лице ученого, даже отвращение и ярость, обращенные к нему самому, были куда предпочтительнее. — Какова цель моего существования, Гаруспик? Данковский знал, что на этот вопрос никто не способен ответить. Даже умнейший человек города, Симон Каин, Бакалавр был в этом уверен наверняка, не смог был дать точное определение цены жизни. Скорее, доктор задал этот вопрос сам себе, в пустоту своего одиночества. Там, где все равно есть другие люди. — Что изменилось? Что-то является для тебя началом. — Уверенно произнес, наконец, жрец. Чем больше он поймет ученого, тем больше вероятность настоящей помощи. Не на словах или простых обещаниях. — То, что привело к подобным мыслям. — Может быть. — Бакалавр Данковский запнулся, прервав сам себя. Разве он не обещал быть честным? Разве он не захотел довериться? — это слишком сложно объяснить в двух словах. А некоторые вещи несут за собой беды. Разве в твоем Укладе нет правды, за которую могут немедленно убить? Слов, которые никогда не должны быть произнесены? — Разве у таких, как ты, есть табу? — с сомнением спросил Бурах, — ты не веришь ни в божеств, ни в божественную кару. Что для тебя эти запреты? Доктор встал из-за стола и быстрым шагом подошел к окну, испытывая крайнее напряжение. Губы едва заметно подрагивали от едва не произнесенных слов, и мужчина пытался и дальше удерживать их, не дать своему эгоистичному чувству взять верх, погубив тем самым единственного небезразличного ему человека в этом чертовом городе. Даниил ни за что не простит себе такой конец менху. И вновь все сводилось к умалчиванию и лжи. Словно замкнутый круг, из которого выхода и не было никакого. — Знаешь, я не хочу тебе врать. — Тихо сказал Бакалавр, все еще не поворачивая головы в сторону поднявшегося на ноги Бураха. — Но ты сможешь понять, почему я не расскажу всей правды. Недавно со мной связывались Власти. Они рассказали мне множество занимательных вещей. Артемий подошел к Данковскому. Ему не нравилось разговаривать с отвернувшимся от него доктором, менху предпочел бы видеть лицо. Но и потревожить момент доверия не мог: Даниил особо остро воспринимал открытую кому-либо спину. — И что они сказали? На запыленном и покрытом копотью стекле окна отражались пылающие ненавистью глаза. — Что всех людей в этом городе следует убить. Они и не собирались помогать никогда. Только наблюдали за всеми мучениями издалека, руководя, наслаждаясь спектаклем с последних рядов. — Выдохнул мужчина, — не я здесь клоуном был, а мы все.       Они стояли друг на против друга, так близко в понимании чужой души, так близко, как они еще не были никогда. Но Бакалавр Данковский все еще не показывал лица, невидящим взглядом рассматривая внутренний дворик Молчащего Дома. Бурах не двигался, чуть ли не прожигая в напряженной спине дыру: мужчину уже мало заботил город, и все лица, что менху когда-либо знал, давно стерлись из памяти, растворились, словно исчезнувшая россыпь звезд на почерневшем небе. И лишь некоторые из них оставались светить для него. И самая яркая — стояла перед ним, говоря о своем угасании. — Чем им помешал наш город? Боятся, что здесь все еще осталась чума? Прознали об одонгах? — Не знаю. — Тогда что? Или это из-за Многогранника? — Я не знаю, Бурах! — Даниил, наконец, развернулся к своему собеседнику лицом. Не ожидая, что тот стоит так близко, доктор отшатнулся назад, пребольно ударившись о каменный подоконник. — Ай, дьявол! Понятия не имею, а согласия своего им не дал. Тебе рассказал, и более никому узнать об этом нельзя. — Но в чем причина? Быть может, ты неправильно их понял? — Я? — Даниил зло усмехнулся, накаляясь от спокойного голоса менху. — О, я могу различить подтекст, скрытый смысл, могу решить самые запутанные загадки, если дать мне время и другие ресурсы. Но это был прямой приказ. В лицо. Лично. — Ты недавно встречался с ними? Когда они успели приехать из столицы? — Ты меня вообще слушаешь?! Я только что сказал тебе о предательстве Властей! Нас всех просто обманывали, все это чертово время! Какого хера тебя интересуют причины?! Да даже чума не может быть достаточным поводом! Зачем тогда я здесь, а? Зачем мне отдавали эти никчемные приказы, заставляли искать и спасать, даже не потрудились вывести еще здоровых людей отсюда? Это для вас все в порядке вещей, эти идиотские быки и полуголые бабы в тряпках! Да меня не ебут ваши четырежды блядские ритуалы и Хозяйки, пустоголовая вера в вымышленных богов! Их не существует! Все, о чем вам по-настоящему следует волноваться, это вымирание! Мы попередохнем через неделю-другую, и никому до этого не будет дела. И, как я успел заметить, не будет дела вам самим! Артемий стоял неподвижным изваянием титанического спокойствия, внимательным взглядом очерчивая силуэт ученого на темнеющем фоне окна. Тот тяжело дышал, а лицо покрылось румянцем от громкого яростного крика. В черных глазах, помимо злости, отражалась ничем не прикрытая паника. Жрец кивнул в сторону печи. — Я сделаю тебе травяной чай. — Что, нечего сказать? Считаешь меня психом? — резковато переспросил ученый и вновь крепко сжал кулаки, готовясь как следует вмазать по не в меру спокойному лицу. Будто это не перед Гаруспиком Даниил только что закатил самую настоящую истерику. Но менху лишь подошел ближе, не обращая внимания ни на угрожающий взгляд, ни на грубый тон. Он осторожно взял в свои руки окровавленную ладонь доктора и мягко разжал кулак, стараясь не тревожить израненные костяшки. — Не считаю. Тебе нужно хорошенько выспаться, ойнон. Оставайся на ночь, я приготовлю тебе комнату. И завтра совершенно не обязательно подскакивать с раннего утра, все дела подождут до обеда. — И, к огромному изумлению доктора, поднес его пальцы к своим губам. — Я этого хочу. И тебе самому это нужно.