Степное сердце

«Как я могу спасти их, если сам блуждаю в темноте?» (с) Доктор Кто «У могил всегда грустно, тем более у своих.» (с) Доктор Кто

      Как бы ни хотел Даниил погрузиться в очередной беспокойный сон, усталость не позволяла даже сомкнуть уставшие и болезненно сухие глаза. Так и смотрел несколько часов в потолок, пока с раздражением не поднялся на ноги, накинув на плечи плащ, и не покинул дом. Мужчина сел на верхнюю ступеньку крыльца и прислонился к ледяной каменной стене, запрокинув голову к черной пропасти ночного неба.       Спокойствие спящего городка умиротворяло. Пусть, это ощущение мимолетно, вызвано ужасающей утомленностью организма и пустотой в некогда кипящих от эмоций мыслях. Пусть, это спокойствие будет длиться всего одну ночь, несколько часов ледяного одиночества под беззвездным небом. Но эти мгновения, эти секунды стоили бессонницы.       Куда он стремился и на что надеялся? Все заканчивается, их смерть предрешена и неотвратима. Спасения не будет, а помощь ни откуда не придет. И жители, и сам Бакалавр обречены на мучения и вечную пустоту. Все их стремления, память, поступки, вся их жизнь — будут стерты. И они исчезнут не только из игры, но и из всего, где вообще могла бы быть хоть какая-то жизнь. Действительно, есть ли смысл искать ответы на свои вопросы, нужно ли пытаться бороться за людей, за самого себя? Можно остаться сидеть здесь, вот так, до самого конца. И исход никак не изменить.       Услышав шорох позади себя, внутри дома, Данковский поднял руку и приоткрыл дверь, не поднимаясь на ноги. — Артемий? — тихо позвал он в темноту Молчащего Дома, — иди сюда. И правда, разбуженный чем-то мужчина спустя несколько секунд вышел на улицу, с недоумением во взгляде посмотрев на безмятежно сидящего у дверей столичного ученого. Данковский похлопал рядом с собой и сдвинулся в сторону, приглашая сесть рядом. И менху молча подчинился просьбе, тоже устремив взгляд на небо. Вот только никакого спокойствия жрец не ощущал. Скорее, апатию. У него не было никаких эмоций к чему-либо, что не имело отношение к Бакалавру. — Странно смотреть на это все. — Вполголоса пробормотал Даниил, — на эти дома. Ведь там, внутри, спят люди, которые ждут завтрашнего дня. Ждут жизни. Ждут чего-то, чего не будет. Не случится, только не с ними. Мы в их числе, Гаруспик. Жрец повернул голову в сторону Бакалавра. — Ты смирился с решением Властей? Не похоже на тебя. — А ты сам разве не чувствуешь? — О чем ты, ойнон? Данковский прикрыл глаза, не спеша с ответом. Кажется, выпитый ранее чай подействовал не так, как это планировалось. Это было так очевидно, что мужчина надеялся на мгновенное понимание со стороны жреца. Но Бурах мысли читать не мог. Не мог и до конца понять всю трагедию происходящего. Он легко дотронулся до руки ученого, вынуждая его продолжить. — Наш конец. Знаешь, то же чувство было, когда я умирал от чумы. Когда сидел за решеткой, дожидаясь утра. Когда терял сознание от пулевого ранения. Ощущение надвигающегося конца, неотвратимого и честного в своем исполнении. Не предчувствие, не страх и не волнение. Я знал, что это произойдет. Знал, поэтому не переживал, не надеялся. Когда твоя смерть уже так близка, страха нет. Все в этом городе уже ждут свое собственное утро. — Я не позволю тебе умереть. — Решительно ответил Бурах, поднимаясь на ноги. Настроение доктора пугало его не на шутку. Как бы Даниил вновь не помыслил о самоубийстве. — Идем внутрь, ты уже весь продрог. — Да? — Бакалавр с интересом посмотрел на свои чуть дрожащие ледяные пальцы. — И то верно. Пожалуй, не откажусь от еще одной чашечки твоего чая. Даже от двух — не могу уснуть. Уже внутри, скинув плащ и облокотившись бедрами о края буфета, Данковский лишь молча наблюдал за размеренными движениями рук жреца, за тлеющими углями в печи, за постепенно зеленеющим травяным напитком. Казалось, кухня была наполнена тем же уличным холодом, тем же опустошением. Обреченностью.       Поблагодарив за чай, доктор обхватил железную кружку обеими ладонями, согревая их об обжигающую поверхность. Садиться за стол он не стал, оставшись в той же позе. Мужчины медленно пили душистый расслабляющий чай, разглядывая друг друга, наслаждаясь этим предгрозовым покоем. — Вкусно. — Разорвал тишину голос ученого. Даниил перевел взгляд на травяной чай и мягко улыбнулся, что было в новинку удивленному подобным выражением лица жрецу. — Не думал, что твои жуткие травы могут иметь столь приятный аромат. Я сражен. — Я должен найти в твоих словах скрытый подтекст? — Что, мой флирт настолько плох? Доктор рассмеялся, отметив уже явное удивление на лице Артемия. Это было интересно. — Ну, с чего-то я же должен был начать. Забавно. — Даниил отхлебнул напиток, не сводя глаз с менху. — Представления не имею, как ухаживать за мужчинами, если ты понимаешь, о чем я. Я даже не знаю, как таким, как мы, быть друзьями, не то, что любовниками. Бурах промолчал: подобная прямота была полнейшей неожиданностью из уст Бакалавра Данковского, она путала мысли и сбивала с толку — менху не мог понять, была ли речь ученого искренней или же тот как обычно нарывался на драку. А Даниил продолжал говорить, наблюдая за гаммой эмоций жреца. — Я уже не говорю о сексе. Не уверен, что смогу быть в полной мере удовлетворенным при виде двух членов в одной постели. — Доктор хмыкнул сам себе, отмечая, что настолько пошлые вещи не говорил никогда. Удивительно, но мужчина даже смущения не чувствовал. — Быть может, для такого, как ты, это в порядке вещей, но... — Такого, как я? — Артемий опасно сощурился, и Даниил расплылся в кривой улыбке, ощутив нависшую угрозу. Похоже, к подобным склокам доктор действительно слишком сильно пристрастился. — Больного извращенца, у которого стоит на мужиков. — Даниил даже не изменился в лице, когда Гаруспик приблизился к нему, стиснув кулаки и крепко сжав зубы. Только отставил от себя бокал и деловито предложил: — Итак, мордобой? — Вот столько. — Жрец поднял руку и изобразил, будто зажал между большим и указательным пальцами крупинку, — вот столько меня отделяет от твоего убийства сейчас, Змей. У тебя притупилось чувство самосохранения? Или так нравится получать в челюсть? — Нет. — Продолжал ухмыляться Данковский, даже не вздрогнув от явственной угрозы. Более того, прямо сейчас, в эту самую секунду в его душе все переворачивалось, корежилось, воспламенялось. И вовсе не от страха перед ответом за свои слова. В какой-то степени мужчине даже нравилось происходящее. — Хочу понять. Как низко должен был пасть мужчина, если вместо прекрасного женского тела предпочитает член. Естественно, после этих ученый словил довольно таки крепкий удар в лицо. — Неужели нужно было все испортить? — с разочарованием в голосе пробормотал менху, тут же почувствовав раскаяние — и без его кулака доктору сильно досталось. Он схватил тихо замычавшего от боли Данковского за грудки и встряхнул, заставив его посмотреть прямо в потемневшие от злости глаза. — Или ты действительно считаешь, что мной руководит нездоровая похоть? Что твоим тощим угловатым телом можно заинтересоваться всерьез? — Женщины о моем теле отзываются иначе. — Бакалавр постарался издевательски усмехнуться, но только скривился от боли в лице. — Ты говорил, Мария очень похожа на меня. Она прекрасна, умна и за словом в карман не полезет. Так почему не она? Что с тобой не так? И с чего ты вообще решил, что имеешь какие-либо чувства ко мне? Это бред. А Ольгимская? Ты ей небезразличен, так чего тратишь время на собственное заблуждение? Или ты спутал желание избить до смерти с желанием трахнуть? Так я раскрываю тебе глаза. — А с чего ты решил, что имеешь право выбирать за меня? — Бурах еще раз встряхнул Даниила, словно тряпичную куклу. — Я плевать хотел на содержимое твоих штанов, высокоморальный ты лицемер. И отчитываться не собираюсь. А, может, ты попросту боишься поверить, что к такому, как ты, кто-то способен испытывать подобные чувства? Согласен, это невероятно сложно. Взгляд Даниила изменился. Вместо колкого ответа, мужчина отвернулся в сторону, поспешно скрыв от проницательных серых глаз свернувшееся в черной бездне одиночество. Артемий медленно разжал пальцы, а вся злоба моментально куда-то испарилась. Он отошел назад, ощутив себя последним дураком. Это так он помогает? — Прости. — Ничего. — Бесцветно и спокойно ответил ученый, расправив прилично смятую рубашку на груди и притянув к себе кружку. — Ты прав. Это именно то, что я и хотел сказать. Ты не можешь испытывать ко мне подобное. Это ошибка. Я не хочу развивать эту тему. Как думаешь, Петр и Андрей успеют закончить Внутренний Покой? — Успеют до чего? — нахмурился Бурах, слишком расстроенный своим поведением и неожиданным вопросом Бакалавра. До того, как все в городе вымрут. До того, как сам город обратится песком, из которого и был создан. Даниил не отрывал взгляда от чая в своих руках, думая, как было бы хорошо увидеть это чудо. Сохранить себя в нем, свою память, свою личность. Остаться существовать. Но, похоже, менху воспринял слова доктора по-своему. Мужчина приблизился к Бакалавру и крепко сжал его плечи двумя руками, заставив того вздрогнуть и изумленно поднять глаза. — Это не ошибка. И я не позволю тебе быть одиноким. Тем более умереть вновь.       Этот поцелуй был неожиданным, болезненным и даже горьким от невысказанных слов и глубоко спрятанных чувств. От лжи, от непонимания, от вечного молчания о тех важных вещах, какие следовало бы говорить. От того самого молчания, о котором впоследствии жалеешь. Даниил осторожно отставил от себя бокал и притянул менху ближе, заставив его прижаться к себе всем телом. На этот раз у него не было отторжения или чувства неправильности, не было и желания сбежать. Более того, этот спасительный якорь был как никогда нужен тонущему от одиночества сознанию. Тепло живого тела, человек, которому ты глубоко не безразличен, кому можно передать толику своих страданий.       Ни у кого из присутствующих не было возбуждения или нахлынувшей страсти, они были подобны холоду наступающего утра, и поцелуй являлся еще одним обменом эмоций, диалогом и утешением. Даниил оторвался от теплых губ менху, напоследок легко пройдясь по ним языком, и столкнулся взглядом с печалью светло-серых глаз, в которых больше не было злости и подозрения: мужчина понял без слов все, что хотел сказать ему доктор. Что больше не будет никакого самоубийства, у Даниила не было сил ни на жизнь, ни на попытку оборвать ее.       Целоваться с мужчиной слишком непривычно. Бакалавр ощущал колкую щетину, одуряющий запах самого жреца, грубоватые движения губ, крепкие мышцы груди под пальцами — все это даже близко не стояло с нежными женскими поцелуями, чувством их трепетного и хрупкого тела. Но отчего-то ученый не мог назвать этот совершенно не ласковый поцелуй ужасным или неприятным. — Если ты не ляжешь спать, я вколю тебе успокоительное. — Пообещал Гаруспик со всей серьезностью в голосе. — Твоя бессонница переходит все границы, ойнон. — Непременно. — Хмыкнул тот и легко оттолкнул менху в сторону, освобождая себя от крепкого захвата. — Вот прямо сейчас этим и займусь, если тебе вдруг в голову не ударит похоть. Не знаю, как ты, но меня совершенно не пробрало на секс. — Не сегодня. И мы еще не закончили тот разговор. — Хмыкнул в ответ Артемий, пропуская Даниила в сторону гостевой комнаты.