Степное сердце

«Это не может быть свалкой, где части вашей жизни сгорели бы в конце концов. Это не может быть трубным гласом, зовущим на небо. Это не может быть местом, куда вы вернулись дождем снова удобрить почву и вырасти небольшими цветами в скалах.» (с) Dear Esther «Когда я вытащу последние остатки смысла из нее, я сброшу книгу Донелли со скалы, возможно вместе с собой. Может быть, она будет смыта через пещеры и извергнется оттуда весной, когда пойдет дождь, чтобы вернуться в пещеру отшельника. Может быть, она будет на столе, когда я проснусь. Я думаю, что возможно бросал ее в море уже несколько раз.» (с) Dear Esther

      Артемий с недовольством осмотрел пустующую комнату, где ночевал Даниил — ученый успел сбежать еще до его собственного пробуждения. Куда и зачем, мужчина не знал, но отправляться на поиски посчитал лишним. Как бы то ни было, несмотря на произошедшее за последние дни, у них получилось сблизиться. И это не поцелуи, на которые Данковский отвечал, в которых отдавал себя целиком, это разговоры, в которых не было лжи. Это действительно нечто настолько ценное для них, настолько важное, что казалось странно хрупким, неустойчивым, зависимым от каждого их шага, поступка. И ограничение даже малой свободы могло разрушить столь странные отношения. Артемий не знал, сколько ему осталось, когда он потеряет себя в темноте и перестанет осознавать что-либо, помимо тяжелого давления смерти, и желал эти последние дни всем сердцем, желал выпить их целиком, не упуская ни единого часа.       Идеально заправленная постель уже давно остыла от тепла чужого тела, но еще хранила тот особенный запах, что жрец успел выучить как свой собственный. Порох, антисептик, копоть. Артемий сел на кровать и буквально упал лицом в подушки, полной грудью вдыхая едва уловимый аромат столичного ученого.       Столичное светило науки удивленно оглядывался по сторонам, не вполне понимая, где он находится. Вокруг мерно покачивалась в своих спокойных волнах степь. Кругом было лишь блеклое море сухой травы, оно было столь мертвым и безразличным к любым всплескам жизни, будто бумагу окрасили в грязно-песочный, обыкновенную бумагу, что никогда и не имела любых биений жизни. Даниил рассеянно запустил ладонь в мерно шуршащую на ветру траву, растирая между пальцев ломкие веточки увядших растений.       Мужчина не помнил, как вообще очутился здесь. Почему забрел так далеко от города, позволил себе потеряться среди бескрайней степи. Почему лег спать на голую землю, одурманенный запахом твири, от которой кружилась и болела голова. Однажды Ева предупредила его насчет этой опасной для здоровья травы, но какая теперь разница?       Было странно осознать себя не в полном одиночестве, хотя вокруг за несколько километров не было ни единой живой души. Живой — нет, но то, что стояло возле него живым назвать сложно. Данковский не видел очертания, но они были в его голове, в подсознании. Доктор чувствовал это существо возле себя. Ушей не коснулись звуки его речи, но Даниил ясно различил произнесенные им слова. Ты пытаешься отыскать выход из комнаты, где никогда не было дверей. Но тогда он не смог бы попасть сюда. Разве можно очутиться в полнейшем вакууме, быть материальной составляющей, но не рожденным в ней. Если он смог попасть сюда, то и выход должен существовать. Если он запечатан, то Бакалавр разобьется насмерть о глухую стену, но выберется. Ты знаешь способ. Это очень легко, но ты не имеешь сил для изменения своей сущности. Этот способ подойдет любому, но не такому, как ты. Бакалавр готов был меняться. Дьявол, он даже готов был принять чувственную сторону себя, вопреки любой логике, вопреки здравому смыслу. Он готов был поверить в то, что не заложено в нем с самого начала. Это игра и для тебя в частности. Ты играешь в то, что считаешь возможным для тебя самого. Но разве это так? Но это реальность для него. Быть может, для детей и настоящего мира это лишь набор выдуманных событий, лишь городок из песка, лишь испорченные игрушки, то для них самих... Это жизнь. Настоящее, реальное, материальное. Тогда борись. Заверши ее. Дай остальным ту же надежду, дай им возможность выбраться из нее. Куда? В другую игру? В другую реальность. Данковский прикрыл глаза, соглашаясь с этим существом. Да, следующая игра будет реальностью для них всех. Это будет их жизнью. Но не в этой. Не там, где все вышло из под контроля, где остались лишь страдания и мучительная смерть. И Бакалавр знал, что так и случиться. С его участием или без — игра завершится со смертью каждой из кукол. Исход лишь отличается в том, насколько эти мучения окажутся продолжительными для них всех. Заверши ее. Даниил решительно поднялся на ноги и пошел прочь, прекрасно зная, что какое направление он бы ни выбрал — все пути приведут его к городу-на-Горхоне. И его жалкая попытка вырваться, сбежать, малодушно покинуть игру помогла обрести ответы, какие мужчина искал с первого своего появления здесь. И он найдет нужную дверь. И он сможет спасти жителей этого города, всех до единого. Не будет никаких смертей.       Как Бакалавр и предполагал, через пару часов непрерывной ходьбы на горизонте уже можно было различить темнеющие изгибы крыш, а вскоре и сам город. Жители смотрели с тем же страхом и неприязнью, дети бегали вокруг и пытались разбавить гнетущее молчание улиц своим звонким смехом, являясь последним отголоском жизни. Даниил вымученно улыбался каждому из них.       Размышлять о случившимся не хватало моральных сил. Он говорил с галлюцинацией? Это ли было последствием его сна под открытым небом в этом наркотическом мареве? Случилось ли это на самом деле? Разве его встреча с Суок могла быть реальной?       Нет ничего хуже неопределенности. Нет способов борьбы, нет точки отсчета и конца. Невозможно действовать, невозможно убежать, если даже не знаешь, от чего ты бежишь. Куда ты бежишь. Данковский не мог принять тот факт, что у этого места не было дверей. Да, дети называли все это игрой, но и они сами могли оказаться чьими-либо куклами, даже не подозревая о своей горькой участи. И у них, и у жителей города была определенная реальность, откуда можно было уйти лишь одним способом — умереть. Чем не реальность? Чем не жизнь? И был ли смысл переживать? Данковский не верил в жизнь после смерти, не верил в существование богов или судного дня, не верил и в перерождение. Но для них был шанс появиться вновь, осознать себя частью мира, обрести жизнь. Но каким способом? Страданиями и мучительной кончиной? А как быть с самим ученым? Что делать с этим непереносимым горем, и нет конца и края этой безнадежной тоске. Тоске по выбору, свободе воли, смыслу и целям, что выбирались чужой рукой. Нужна ли такая жизнь вообще?       Мужчина чувствовал, что от него требуется. Никаких слов нельзя было расслышать, но понимание истины вцарапывалось насильно в измученное сознание, впечатывалось образами и неясными символами абсолютной действительности. Никак иначе. Это то, чем он обязан был пожертвовать.       Даниил бессильно слушал, смотрел, вдыхал это существо, вбирал в свое тело столь легко и быстро, словно они были неразделимы с самого начала. Она, а Бакалавр определял этот бесполый образ именно как женщину, не имела зла или доброты, не могла сострадать и идти на компромиссы, не умела чувствовать и испытывать человеческие эмоции. Поэтому и вести вражду с подобным существом было бессмысленно. Однако дать ей контроль над собственным телом Данковский не смог. Последнее, что у него оставалось, доктор не при каких обстоятельствах не позволит уничтожить и предать темноте вечного забвения. Открывая глаза в своей разрушенной изломанной комнате, просыпаясь в нежелании встречать новый день, Бакалавр Данковский с поразительной ясностью осознал себя не в единственном числе. Внутри него было нечто еще, древнее и безмолвное, давящее наружу, ненавязчиво показывая свое желание выползти из глубин сознания и завладеть мужчиной целиком. Но Даниил уже боролся с чем-то подобным. И чума так и не вырвалась на свободу. Не вырвется и сейчас, сколь тяжелым их противостояние бы не стало.