просто что-то идет не так

В последней декаде сентября в Токио без малейшей перспективы прихода бабьего лета начинаются мелкие, но противные затяжные дожди, сопровождаемые постоянными ветрами, тротуары медленно, но верно перевоплощаются в ручьи, грязно-синее небо сплошь затягивается серыми массивными тучами, и унылую картину не в силах спасти даже яркие всполохи алого и бордового на кленах в городских парках. Куроо честно ходит пешком неделю, безуспешно прикрывая голову папкой с рефератами по гистологии, выжимает жалобно хлюпающие кеды прямо в гардеробе универа и негласно помогает завхозу с мытьем полов в некоторых аудиториях, заменяя собой ведро с водой. К субботе Куроо дважды чихает на паре по социологии и места вокруг него мгновенно пустеют, потому что заболевшим в начале пятого курса для сохранения хотя бы психического здоровья советуют самостоятельно забирать документы и отчислиться без права восстановления, так что идеально продуманный план «Бежать три квартала под ливнем» дает глубокую трещину и приказывает долго жить. Куроо узнает цены на проездной, вытряхивает из заначки в зимней парке все содержимое, тщательно раскидывает мозгами, задействует в деле все свои скудные знания в области экономики и распределяет бюджет таким образом, чтобы откинуть коньки не от ангины, а голода, находя такую смерть чуть менее мучительной. С любопытством наблюдающий за столь важной миссией Тоору авторитетно заявляет, что, по крайней мере, теперь Куроо-сан не придется беспокоиться, что ее сын торчок или спился, у него банально не хватит на это денег. Потом задумывается на секунду и добавляет, ан нет, беспокоиться все же придется, наркоту и за натуру получить можно, и ускакивает на пары раньше, чем Куроо нашаривает взглядом что-нибудь тяжелое — он мог бы придушить Тоору паркой, к примеру, но слишком много мороки выходит с трупом, да и выглядит, как предумышленное. С другой стороны, брызги крови на обоях удовольствие тоже сомнительное, ему здесь еще жить и жить. Если в финансовых вопросах Куроо с горем пополам условно сводит концы с концами, не без помощи жертвующего ему часть бесплатного ланча на правах ребенка из многодетной семьи Хинаты и заботливо таскающего из дома бульоны для Ойкавы Куними, то курсовая мрачной тенью нависает над ним, злорадно хохоча, как клишированные злодеи из супергеройских саг, и недвусмысленно тыча носом в календарь. Куроо бы и рад поскорее с ней расправиться и сбросить тяжкую ношу с плеч, только бешеный ритм пары-аптека-случайные подработки два через два выносят мозги похлеще ковбойского револьвера и конца им не видно совершенно. Работа, конечно, движется, крайне туго и медленно, но вордовский документ на учебном ноутбуке, взятом домой под подписку о возврате, регулярно пополняется новыми текстовыми абзацами, рядами длинных химических формул и непроизносимыми терминами. Он даже не понимает, о чем конкретно пишет, просто машинально печатает, позволяя пальцам выполнять свою работу, заливает кипятком пятый пакетик самого дешевого растворимого кофе и с утра перед зеркалом отговаривает себя от подсчета лопнувших за ночь капилляров в глазах. Куроо достаточно владеет темой и японским, чтобы налить бесконечное количество «воды» в любой материал, не лишая его смысла и растягивая до невозможности. Он также досконально изучает индивидуумов из приемной комиссии, чтобы понимать, от чего эти откровенно скучающие на своих рабочих местах старики восторженно визжат, а что приводит их же в полнейшее возмущение; доподлинно знает темперамент и предпочтения в оформлении каждого из них и точно уверен в том, чего включать категорически не нужно. Он раз за разом вычитывает полученный к двадцатым числам тридцатистраничный текст, кучу раз правит, удаляет, вставляет, корректирует, меняет размер и цвет шрифта, редактирует графики, диаграммы, уточняет статистику, кому-то вечно названивает, слезно умоляя глянуть что-то в архивах. Когда некоторые данные не состыкуются, Яку предлагает ему просто позаимствовать и дополнить вывод из одного из прошлых курсачей, и Куроо вновь чувствует себя дегенератом, блять, почему он сразу не догадался это сделать. Общими усилиями, кажется, большей половины их курса Куроо заканчивает-таки работу до окончания начинающих откровенно подванивать паленным дедлайнов; к моменту сдачи он буквально бодрствует около сорока двух часов и даже не пытается что-либо объяснять, молча кидая на стол Некоматы-сенсея копию. На защите Куроо выходит в центр аудитории на ватных ногах, со спутанными мыслями, слипающимися глазами и полной дезориентацией в пространстве, толком не запоминает ничего из происходящего и ловит короткий обморок в самом конце, не на шутку испугав комиссию. «Чувак, да они решили, что ты, нахрен, помер прям там» с круглыми глазами сообщает ему Ямамото позже. Куроо смотрит на плывущую кривую четверку в зачетке и не верит в реальность происходящего. Когда с курсовой, наконец, оказывается покончено, Куроо с удивлением обнаруживает пару свободных часов в расписании и, как истинный мазохист, не приученный к отдыху после изматывающих будней, решает разнообразить распорядок дня семпайскими обязанностями, к которым, к собственному стыду, не возвращался с самого августа, ограничившись парочкой кратких переписок с Ячи и случайными столкновениями в универе. Правда, участливой стороной тут все равно выступает не он. — Я, блин, готов самостоятельно сигануть в Сумиду, не задерживая дыхание. — стонет Тетсуро в трубку вечером в метро, поглощая притащенные Ойкавой с кафедры технологии пищевых производств сэндвичи в ожидании нужного состава — первое внятное блюдо за месяц, помимо китайской еды на вынос в прошлый вторник. — Такеда-сенсей две, две пары подряд затирал нам про важность верного подхода к выбору темы диплома и нереализованность на почве данной ошибки некоторых его знакомых в частности. Мы все, конечно, поняли, что это он об Укае, но только прирожденному гению Киндаичи хватило мозгов озвучить это вслух. Клянусь, бедняга Куними заработал нервный тик, пока он орал оставшиеся двадцать минут, какие мы бездари и что наш потолок — кафедра анатомии. Как будто что-то плохое! Танака, разумеется, сразу завелся, он, мол, может, с детства мечтает батрачить шесть дней в неделю доцентом, и понеслась… Ячи на том конце провода беззвучно посмеивается, терпеливо выслушивая его перебиваемое активным чавканьем бурчание, и дает действительно дельные советы, вроде засунуть гордость куда подальше до скорого выпускного и, слезно моля о прощении, внимательно слушать любые наставления. — Он ведь желает вам добра, Куроо-сан. — мягко объясняет девушка, и Куроо даже сквозь сотовый буквально чувствует, как осторожно она подбирает слова, стараясь звучать максимально вежливо, будто опасаясь показаться слишком дерзкой. Маленькая наивная Хитока, с ним, Куроо, дерзко и надо, беспардонно даже, схватить за шиворот, встряхнуть хорошенько и ткнуть рожей туда, где неправ, желательно пару раз, да еще и сверху подошвой пройтись для профилактики. Ей бы у Яку воспитательным методам поучиться, чудо, а не наставник получится, ей богу. — В конце концов, Такеда-сенсей и сам через это прошел, и многих ребят провел. Я понимаю, что вам оно кажется нудным и очевидным, но велика вероятность, что в самый главный момент кто-нибудь точно растеряется и крупно налажает. Такеда просто пытается процент таких случаев снизить до минимума, чтобы вам потом легче было. Куроо внимательно слушает, жует и глубокомысленно кивает в пустоту. — Так-то оно так, но меня одного понимающего-сочувствующего мало. Нас там сколько человек, тридцать? Да не, и того больше. Пока такие выскочки, как Киндаичи с Танакой существуют в обществе, оно будет медленно, но верно себя и окружающих истязать. Во всем нужно уметь приходить к компромиссу, а эти парни о его существовании не подозревают. Знаешь, что самое стремное? Узнать и не пытаются совсем. Их устраивает и покидать свою зону комфорта во имя чего бы то ни было они не станут. — Ого. Кафедра философии может вами гордиться, Куроо-сан. Не хотите перевестись? — Ячи скептически фыркает и открыто заливается смехом. Куроо, в общем-то, не до веселья вообще, однако он все же заражается ее хохотом, просто потому что невозможно не заразиться. Позитив Ячи — он как инфекция для непривитого, передающаяся воздушно-капельным. В положительном ключе, да. — Откровенно говоря, дело не в Такеде. — он чуть не давится коварно выскочившим вперед огурцом, задумавшим поработать джинном на полставки и исполнить главное тетсурово желание пятиминутной давности. — Ну, то есть, не совсем в нем. — Расскажете? — Не думаю. Это… не телефонный разговор, полагаю? — Куроо хмурится, комкает упаковку из-под сэндвича, прицельным броском отправляя ее в мусорный бак. — Извини. — Ты в Синдзюку? — Эм, да, что такое? — Я буду через пятнадцать минут. Никуда не уезжай. Так. — Так, даже не думай! Ты видела вообще, что за окном творится? Из меня хреновый друг, очень, но не настолько же. — Вы — замечательный друг, Куроо-сан. Через пятнадцать минут в «Изетан Департамент». До встречи. Где-то между дребезжанием на линии и монотонными натянутыми гудками Куроо осознает, что Хитока Ячи слишком — слишком — заботливая. Он ее недостоин, честное слово.

***

Ячи появляется на две минуты раньше указанного времени, и, к тому же, не одна. Семенящий за ней Ямагучи явно не уверен, рад он внезапной вылазке или нет, на всякий случай сохраняя на лице нейтральное выражение совершающего покупки человека, удивленного спонтанной встречей. Тетсуро улавливает правила игры, подстраивается, натягивая такую же приятно озадаченную мину, и пожимает ему руку в знак приветствия. — Я боялась, что вы не придете. — завидев его, первым делом заявляет Ячи, лишь затем робко позволяя себя обнять. Куроо не наглеет и довольствуется коротким тактильным контактом, вылавливая из недр памяти что-то весьма расплывчатое о понятии личного пространства. — Эй, я не настолько бесчувственный. — он качает головой, вскинув руки перед собой в защитном жесте. — В конце концов, мне же виделось, что ты одна-одинешенька в костюме полярника сквозь пургу, эээ, беспощадный ливень пустишься в долгий, трудоемкий, не побоюсь этого слова, смертельно опасный путь во имя спасения падшего в неравном бою со злым роком товарища. Ну, и как тут вот так взять и бросить даму на произвол судьбы? К сожалению или счастью, дама успешно выцепила себе рыцаря, не интересуясь, кстати, его мнением, я правильно понимаю? — Ошибаетесь. Я здесь целиком и полностью по доброй воле. — укоризненно отзывается издалека порядком залипший в витрину с видео-играми Ямагучи. — Правда, увы, не столько из-за вашей персоны. Хитока, пожалуйста, — Ячи понимающе кивает. — Сгоняю за новой частью ненадолго, хорошо? Вы с Куроо пока тут прогуляйтесь. Мама заедет в шесть тридцать, встретимся у выхода минут за пять. Тадаши стремительно исчезает в мире приставок, цифровой реальности и прочего геймерского хлама. Куроо не уверен, но раньше у Кенмы, вероятно, были серьезные проблемы в плане самодисциплинирования, когда в ночь перед зачетом он, с ног до головы закопавшись в многочисленные конспекты, не отлипал от своего гаджета ни на секунду, а потом жаловался Кагеяме, что продуктивность чертовски утомляет. (Сидящая напротив Киеко-сан переглядывается с Энношитой и тактично не комментирует) Впрочем, Тадаши выглядит смышленым малым, так что… все в порядке? Стоит надеяться. Ячи настойчиво тянет его в холл третьего этажа, и Куроо, не разгуливающий по подобным местам так уж часто, покорно идет за ней. Здесь и правда уютно, пусть и несколько шумно в час пик, зато значительную часть посетителей составляют спешащие с работы люди среднего возраста, а не вопящие неуправляемые подростки. Они устраиваются в углу, на скромном диванчике у стены, Куроо расстегивает кожанку, не видя смысла париться, и все это до тянущей болезненности в районе солнечного сплетения напоминает старые добрые посиделки с однокурсниками во времена начала учебы, которых им всем (не только ему) пиздец как не хватает. Он следит за махинациями куда-то убегающей Ячи, вернувшейся с двумя стаканчиками горячего кофе, отмахивается от протянутого латте, заранее зная, что в карманах куртки — зияющая пустота и одиноко валяющийся проездной, и сдает почти отстоянные позиции после того, как на глазах преобразившаяся Ячи не терпящим возражений тоном заявляет, что сейчас выльет содержимое ему на голову, потому что ей же нужно что-то теперь с этим делать. Откровенный шок Куроо пытается спрятать: выходит дерьмово, и Хитока, вновь оробев, заикаясь, начинает просить прощения за наглость. Нет, Ячи-тян, ты молодец, суть уловила верно. Пожалуйста, продолжай. Они молчат какое-то время, отхлебывая кофе из стаканчиков и изредка поглядывая друг на друга. Куроо периодически лохматит шевелюру, подвисая, Ячи улыбается, осторожно касается его обтянутой черной джинсой коленки своей, и, если у него и оставались какие-то вялые сомнения в ее святости, они только что все до единого оглушительно полопались в сознании, оставив после себя невнятный белый шум и немеющие кончики пальцев, крепко сжимающих пластиковый коричневый стаканчик. — И все-таки, — едва слышно выдыхает Хитока, разделавшись со своим капучино. — Что же произошло? — Ты меня сейчас, наверное, прикончишь и будешь на все сто процентов права, — абсолютно серьезно отвечает Тетсуро, намеренно отводя взгляд. — Но я все еще не хочу об этом говорить. Правда. Не надо. Просто Ойкава — тот еще мудак. Но ей об этом знать совершенно необязательно. — Без проблем. — Ячи, милая понимающая Ячи тут же без всяких прелюдий переводит тему, и Куроо ощущает безграничное облегчение, когда она не предпринимает ни малейшей попытки надавить, грамотно обходя больное стороной. — Слушай, что на счет посвящения? Вы с Ямагучи идете? — Посвящения? — Ага. Не слышала? В нашем университете формально нет официальной части, в смысле, у вас же был тот наискучнейший сбор за день до начала учебы? Официалом принято считать его. А потом, обычно в конце месяца, выпускники традиционно тащат новичков в… ну, куда в итоге решат, короче. В прошлый раз выбор доверили Танаке и Ное, и, клянусь, это было настолько же ужасно, насколько потрясно. В жизни не видел столько людей с дичайшим похмельем за раз. — Звучит, ох, интересно? — Куроо не учитывает, что Хитока, очевидно, не из того типа девчонок, предпочитающих встречать вечер пятницы (и утро понедельника) в клубе, но ей определенно нужен толчок для раскачивания, так что, почему бы и нет. — Не знаю даже. И когда он будет в этот раз? — Какое сегодня, двадцать первое? Кажется, послезавтра. — с долгами по учебе во времени запутаться легче легкого, на самом-то деле, он не берется заявлять наверняка, какой сейчас год. — Я уточню у Киеко позже, если хочешь. — Послезавтра? Но это же, погоди, двадцать третье! Бог мой, уже! — Время летит быстро за учебой, согласись. — Да нет же, не в этом дело. У Тсукишимы-куна день рождения! Ого. — Ого. — Куроо, очевидно, стоит прекратить озвучивать случайные мысли вслух. — Он не говорил? — Ну, как сказать. Он вообще очень мало говорит, никогда не замечала? Он не ответил ни на одно из двадцати семи моих сообщений, знаешь ли. — Да, Тсукки немного… Зажатый? — прихуевший, ты хочешь сказать, много прихуевший. — Ему просто нужно время, Куроо-сан. Присмотреться к собеседнику и решить для себя, стоит ли оно того, чтобы связываться. Не говоря уже о том, что он ненавидит показывать кому-либо свои эмоции. Хотите верьте, хотите — нет, но он и правда хороший человек, если узнать поближе. — А, так он типа этих, цундере? — и вовсе Куроо не смотрит аниме, у него для этого Кенма с Хинатой в комплекте имеются. — Только не думайте его так называть. — предостерегающе просит Ячи, выдерживая небольшую паузу перед следующей фразой. — Тадаши звал его с нами сегодня, кстати, однако… Думаю, он не соврал и реально занят учебой. Кей бы ни за что не стал ему врать. Да мне вообще все равно, отстраненно думает Куроо, слушая ее спутанные объяснения, чем он там занят, пусть хоть зароется в свои книжки навечно. И вовсе я не дергаюсь от звука входящего сообщения и совсем-совсем не пытаюсь развести на диалог какой день и в коридоре не вылавливаю перед парами. И глаза-омуты эти ненормальные забыл уже давно, ага. Да блин! — В общем, я пообщаюсь с Тадаши, — заключает Ячи, неловко прерывая порядком затянувшуюся паузу. — И мы, возможно, появимся, если Тсукки будет не против. Ничего не могу обещать, к сожалению, с ним никогда не угадаешь наперед. — …не угадаешь наперед. — эхом повторяет Куроо, излишне внимательно разглядывая собственный ботинок цвета хаки, некогда носивший гордое звание замшевого. Разумеется, за три с половиной года верхний слой изуродован непогодой до неузнаваемости и больше напоминает шкуру истерзанного зверя, чем вполне качественную обувь. — Ячи, могу я кое-что попросить? — Что угодно. — Никаких больше «Куроо-сан». Называй меня Тетсуро.

***

Утром двадцать третьего сентября Куроо всерьез задумывается о переходе на аскетичный образ жизни, обнаружив в холодильнике одинокую пачку майонеза и несколько глазированных сырков с истекающим сроком годности, в импровизированной корзинке рядом — полкило картошки и две симпатичные морковки, а в мусорном ведре — около полудюжины пустых пачек из-под риса. На проездном кончаются средства, но творящееся на улице сегодня малость приличнее, чем обычно, и Куроо решает прогуляться до универа пешком, поэтому у него остается мелочь на пачку дерьмовых сосисок со скидкой. Это, во всяком случае, лучше, чем сырки на голодный желудок Бог знает который день кряду. Скорее всего. Вообще-то, в субботу у него в расписании всего полторы пары для отрабатывающих долги; формально они обязательны для посещений, на деле же в аудиторию иногда не заявляется и сам Наой-сенсей, который эти лекции, собственно, и ведет, так что весь их поток, за исключением вечно болеющих и отстающих, устраивает себе дополнительный негласный выходной. Вообще-то, Куроо к числу отстающих (разве что в развитии) себя не причисляет и предпочитает тратить субботу на повторение уже пройденных тем или заслуженный сон. Вообще-то… Вообще-то, в эту субботу Тсукишиме Кею исполняется восемнадцать, и Куроо не может упустить такой шанс. На пары он, ясное дело, не идет и от нечего делать торчит в библиотеке почти час, с самым скучающим видом на свете рассматривая длинные ряды одинаково безликих книжных корешков, пока седеющий подслеповатый библиотекарь, подлинный возраст которого неизвестен никому из учащихся, не выпинывает его прочь, аргументируя приближающимся обедом. Обед в одиннадцать утра, на взгляд Куроо, в здоровый режим, необходимый пожилым людям, вписывается сомнительно; впрочем, не ему судить, когда речь заходит о режимах и сопутствующем. Тсукишима выходит из своей аудитории на втором этаже одним из последних, с неизменными наушниками на шее, в тщательно выглаженной белой рубашке и волосы у него, разумеется, уложены просто безукоризненно, а тетради в рюкзаке по-любому разложены по алфавиту. Или по расписанию, что более практично. Мечта, а не студент, что уж там. Только взгляд у него все равно цепкий и колючий похлеще проволоки, стоит быть аккуратнее, так и порезаться ненароком можно. — Ах, какая встреча! — Куроо перехватывает его у поворота, расплываясь в той самой я-просто-мимо-проходил приветственной ухмылке, что еще ни разу на его памяти не подводила в те моменты, когда требовалось срочно занять у кого-то пару-тройку сотен йен. — Приятно увидеть тебя в столь прекрасное осеннее утро, Тсукишима-кун. Тсукишиме, если верить скептически вскинутым бровям и бесконечной усталости на лице, приятно не очень. — Добрый день, Куроо-сан. Вынужден огорчить, я спешу. До свидания. — Нет, погоди, ты не можешь вот так взять и уйти! — Это еще почему? — Ну, мне тут птичка нашептала, что у одного моего социофобного, жутко занудного приятеля сегодня день рождения, кто бы это мог быть, а? Не представляешь? — Как ты… — Куроо искренне надеется, что не переборщил с театральностью — Тсукишима напоминает кого-то окончательно отчаявшегося, готового развернуться и с разбегу добровольно расшибиться об стену, лишь бы оборвать наконец затянувшиеся мучения. В конце концов, борьба с самим собой оканчивается выражением полнейшей невозмутимости в золотистых глазах (Куроо смотрит в них мельком и тут же отводит взгляд, учитывая ошибки прошлого) и сдавленным покашливанием. — М, да, конечно же, ты знаешь. Не удивлен. — Ты проигнорировал мои сообщения. Все двадцать семь. — невпопад выпаливает Куроо, и, блять, он не планировал об этом даже заикаться, у него же была охуенно продуманная отрепетированная речь, что за черт. — Естественно, я проигнорировал их! Любой, находящийся в здравом уме, не станет отвечать кому-то, кто стянул его номер в деканате, взломав ради этого кабинет на перемене, и, кстати, ты в курсе вообще, что это подсудное дело? Не говоря уже о том, кто вообще станет спамить двадцатью сообщениями подряд после отсутствия реакции на первые семь? — погодите, а про деканат он откуда знает? — Ладно. Неважно. Ты только это хотел обсудить? — Да. То есть, что? Нет. То есть… аргх, погоди. Не в этом дело совсем. — у Куроо кипит мозг от двадцатисекундного чужого монолога, ахтунг, пора завязывать с Ойкавой и ограничить круг общения Энношитой и Киеко-сан. — У меня тут для тебя кое-что есть. Сейчас. Тетсуро отработанным движением фокусника достает из рюкзака сюрреалистично толстый темно-синий талмуд с покоцанной обложкой и потрепанными краями, на деле представляющий из себя множество склеенных тонких тетрадочек, и небрежно перекидывает его непонимающему Тсукишиме. Тот ловит, однако смотрит на него кисло и без энтузиазма, будто не решив еще, скривиться ему и зашвырнуть в ближайшую урну или вяло поблагодарить и полистать на досуге. — Благодарю, Куроо-сан, но моя мама выделяет мне достаточно средств на покупку канцелярских товаров, не беспокойтесь. — тянет он, поочередно поглядывая то на расплывшиеся неразборчивые буквы на обложке, то на подозрительно довольную рожу Тетсуро. — Нет, правда. Зачем? — Не стоит такой слезной благодарности, друг, я смущен. Это — труды всей моей недолгой, но насыщенной жизни. Библия каждого медика. Бесценный дар небес. Гордость… — Короче. — Краткий курс по всем изучаемым дисциплинам за первые три курса плюс дополнительные материалы в конце разделов. Незаменимая вещь в сессию. Мне она больше не пригодится, так пусть послужит потомкам. У нас с тобой разные направления, но база там примерно одна, думаю, прокатит. — О, — по залегшей между бровей складке несложно догадаться, что неоспоримая польза подарка до Тсукишимы все же дошла и явно превзошла все его самые смелые ожидания. — Эм, ну… Спасибо? Не думал, что тебе реально не наплевать. — Я не такой уж долбоеб, каким ты почему-то меня считаешь, правда-правда. Подумай об этом на досуге, если он у тебя когда-нибудь предвидится. — Куроо разводит руками и усмехается. — Непременно. А теперь, когда спешить уже некуда, ведь я уже безнадежно из-за тебя опоздал, можно пройти? — Как пожелаешь. — Тсукишима проносится мимо него, задевая плечом, в направлении центральной лестницы, и Куроо мысленно горд собой, потому что ни разу за всю беседу не залипает на чужие глаза. С днем рождения, Тсукишима-кун, в следующем году стоит подарить тебе очки. Те самые, с затемненными стеклами.