просто что-то идет не так

Ойкава шумно сглатывает, нервно потирает ладони друг о друга, рискуя в скором времени заработать по круглой, идеально ровной (остатки чертежных навыков как талант — не пропьешь) дыре на каждой, суетливо ерзает на месте, притоптывает подошвой кроссовка по полу, выстукивая что-то между траурным маршем и реквиемом Моцарта, и раз в десять секунд поглядывает на расположенную справа от него белую тяжелую дверь с узорчатой позолоченной прямоугольной табличкой на ней. Куроо теряет жалкие крохи терпения, хватает его за руку, сжимая — не сильно, но настойчиво. — Слушай, — предпринимает Куроо третью за полчаса тщетную попытку заговорить. — если ты не хочешь или не уверен, мы можем… Ойкава излишне активно мотает головой, сжимает губы в тонкую линию, вырывает ладонь, продолжая свой своеобразный ритуал по вызову огня без участия кремния. Молчит. Он, вообще-то, ни слова не произносит со вчерашнего утра, когда Куроо за завтраком, переступая через всякое чувство такта и формальности, усаживает ни черта не подозревающего Тоору за кухонный стол, приземляется напротив и ровным тоном, так, будто зачитывает утренние новости или тему зачетного эссе, рассказывает. Ничего особенного, просто сухие факты, давно известные им обоим, но тщательно игнорируемые в обыденной жизни, немым вопросом повисающие в воздухе при малейшем упоминании искомых. Проблема, — а это определенно Проблема, притом именно с большой жирной «П», стоит уже признать ее существование — жизненно нуждается в решении, и пусть Куроо никогда в этом не признается даже самому себе, на слове «жизненно» он преднамеренно повышает голос, позволяя добавить в звучание немного требовательных ноток. Ойкава внимательно его выслушивает, подперев голову рукой и со стороны совсем не выглядит хоть каплю заинтересованным — но Куроо-то знает, что внутри у него медленно разгорается костер, и чем серьезнее и конкретнее становится его речь, тем жарче полыхает внутри Тоору пламя, опаляя все на своем пути. — Доктор может помочь, Тоору. У тебя нет ни единого шанса без этого. — оглашает финальный аргумент Куроо, заранее чувствуя, что битва безнадежно проиграна. Он никак не комментирует блеск на чужих ресницах — дым от огня здорово раздражает слизистую, кому, как не ему, об этом судить. — У меня никогда не было шанса, Тетсуро, но какого-то черта я все еще здесь. — пожимает плечами тот, холодно улыбаясь, легко поднимается на ноги, снимает со свитера несуществующие пылинки, подхватывает с тумбы сумку и спешит в университет. Куроо провожает его пустым взглядом, самым позорным образом отступая. Он свой ход сделал, опустошив пятилитровую канистру с бензином и закинув в эпицентр заженную спичку, дело остается за Ойкавой: бороться с рыжими жаркими языками пламени, засыпая их землей и хаотично топчась сверху, или позволить ему выжечь из себя все накопившееся дерьмо, уступая свободное место чему-то новому. Усталость последних недель накрывает разом одним громадным комом, нервы не просто натянуты до предела — разом банально лопаются с оглушительными хлопками, больно хлещут по сознанию рваными обрывками, спутываются в причудливые узлы, и Тетсуро, кажется, впервые за пять лет напряженной учебы, сопутствующей вынужденной борьбы за выживание в условиях каменных джунглей и отчаянных попыток не потерять себя в водовороте жизни, плюет вообще на все, утрачивая хоть какой-либо смысл. Короткий звонок старосте, заверения в тяжелейших болезнях из всех существующих (славная заботливая Киеко-сан, не заслуживащая столь наглого обмана, называет его «Тетсу-кун», желает скорейшего выздоровления и очень советует не заниматься самолечением), отключенный звук входящих на мобильнике и крепкий дневной сон — все, на что хватает его грязную, мелочную, в конец вымотанную душонку. Куроо совершенно не стыдно. Он не уверен, что вообще ощущает что-то прямо сейчас, помимо нужды в глубокой десятичасовой отключке. Организм хладнокровно забивает на любые внешние раздражители, и Куроо, вопреки потаенным ожиданиям, действительно просыпается без малого через десять часов, полностью разбитым, с ноющей головной болью и онемевшими затекшими конечностями. Из кухни доносится тихий свист чайника, шаркающие шаги, ворох тетрадных листов, что приводит к логичному выводу о возвращении не желавшего будить его Тоору. Куроо слепо тянется к телефону, болезненно щуриться, вглядываясь во время, и бессильно падает назад, на диван. Пять вечера, что ж, не удивительно, что тело упорно отказывается подчиняться хозяину. Ойкава за стеной сдавленно бурчит, что-то бесконечно роняя. Куроо быстро пролистывает сообщения, не замечает ничего важного в учебном чате и уже собирается блокировать устройство, после чего абсолютно случайно обращает внимание на пропущенные. Семь звонков, все с одного номера — разительного незнакомого. Интересно. И самую чуточку пугающе, потому что сдерживать рвущуюся наружу догадку — не мечтай, идиот, это невозможно, сколько времени прошло, пора бы перестать тешиться призрачной надеждой — до покалывания в кончиках пальцев неприятно и тошно. Протяжные гудки на том конце заставляют Куроо томиться в вялом, пока еще сонном ожидании, последующий писк сообщает о соединении с нужным абонентом, и в ухо стрелой ввинчивается откровенно раздраженное хриплое «Куроо Тетсуро?» — Есть такое. — подавляя зевок, в равной доле разочарованно и облегченно подтверждает он, досадливо показывая шутнице-карме средний палец. — С кем имею честь трепаться? — Ты же сосед Ойкавы? Я его, эм, однокурсник?.. Друг, да. Он, должно быть, рассказывал. Должен был, полагаю. — Друг, говоришь? — и вот он, тот момент, когда Куроо окончательно катапультируется из царства Морфея, мгновенно распахивает глаза, принимает полу-сидячее положение, волевым усилием скидывая с себя оцепенение. — Ну, здравствуй, друг. Иваизуми, если не ошибаюсь. Если ошибаюсь — пардон, но мне похуй. Какими судьбами? — Все-таки рассказывал. — его собеседник заметно расслабляется, неуверенно усмехаясь, вот только Куроо — как раз-таки напротив, и это, если честно, к чему-то хорошему привести не может никак. — Кхм, я просто, — он выглядел крайне подавленным сегодня на лекциях, но на все распросы отвечал, что все отлично, как обычно, это же Тоору, ты и сам понимаешь, наверное. Я правда волновался за него, поэтому не отпускал домой, пока он не признался, что у него в жизни происходит что-то не слишком приятное, только объяснять, что именно, не стал. И еще кое-что сказал, как же там было. «Между „сделать“ и „нет“, одинаково равнозначно скажущихся на твоей судьбе — что бы ты выбрал?» Я тогда расстерялся и не ответил, а сейчас понимаю. Сделать. Не задумываясь. В общем, не мог бы ты ему это сказать? Он заблокировал меня и всех наших. Куроо — очень плохой человек, друг, советчик и все в таком роде. Куроо слов Иваизуми не слышит — совсем ничего не слышит и не видит тоже, если по-честному, кроме заевшей бегущей строки, слепящим неоном вспыхивающей перед глазами: «это же Тоору, ты и сам понимаешь» Какой-то уебок, (сам того не понимая) ломающий Ойкаве жизнь, мнит, что знает его не хуже Куроо. Мерзость. — Знаешь, приятель, — Куроо сам вздрагивает от того, насколько злобно звучит. — А не пошел бы ты. Он сбрасывает, не пытаясь выслушать ответ. Встряхивает головой, трет переносицу, собираясь с мыслями. Поднимается, потягиваясь, разминает шею и прямо в носках шлепает на кухню. Ойкава сидит за столом, уткнувшись в конспекты по забурежной литературе, без энтузиазма листает толстое собрание сонетов Шекспира, отхлебывает из кислотно-желтой чашки с утятами крепкий черный кофе без сахара и беззвучно шевелит губами, бегло повторяя содержимое. На лбу у него залегает глубокая складка, нос — красный и опухший, как после затяжных рыданий, под глазами — не синие даже, желтоватые пятна. Он читает быстро, урывками, скачет взглядом по абзацам, цепляясь лишь за самое важное, пропускает целые страницы, если считает нужным, и бесконечно чиркает на полях, оставляя самому себе полезные заметки. Куроо подавляет порыв отвесить ему подзатыльник за голые щиколотки — не лето на дворе, какие подвороты, но «это же Тоору» — и не поспоришь ведь. — Вечера. Звонил этот твой, — почему-почему-почему в голосе столько скрытого яда, Куроо, мать твою, спрячь зубы, не капай на пол, самому потом мыть ведь придется. — Просил передать, что выбрал бы «сделать». В душе не ебу, что это значит. Сказал, поймешь. Ойкава вздрагивает, чуть не расплеснув кофе на столешницу. Он не отвечает. Захлопывает конспект, нерешительно, как в замедленной съемке, поднимается, делает пару широких шагов к хололильнику и срывает с холодной поверхности дверцы записку на магнитиках-буквах латинского алфавита с адресом. Куроо мельком заглядывает в разворот Шекспира и видит наспех начертаную карту токийского метро с жирной красной точкой в районе местанахождения клиники.

***

Акитеру Тсукишима не оправдывает никаких ожиданий. Он их, блять, просто обскакивает, все многочисленные предположения к черту летят в утиль, догадки перечеркнуты ручкой тысячу раз и надежно перекрыты липким пачкающимся корректором, страница начисто, с корнем, вырвата из тетради и прицельным броском запущена в стратосферу. Сознание Куроо иногда генерирует очень странные вещи, возможно, Ячи не так уж не права по поводу философского. Акитеру немного ниже своего младшего брата, зато ощутимо шире в плечах и крепче сложен. На нем нет никакого белого халата, а кабинет не похож на камеру пыток, и Ойкава, за всю жизнь видавший специалистов с приставкой «психо-» только на плановом медосмотре и тусовках с приятелями Куроо, выглядит несколько сбитым с толку. Акитеру улыбается ему, не той холодной улыбкой-скальпелем Кея, а тепло и понимающе, как близкому любимому родственнику, крепко пожимает руку — ладонь горячая и сухая, с коротко обстриженными квадратными ногтями и старыми мозолями под каждым пальцем. Ойкава заметно расслабляет плечи: его больше не бьет панический озноб, а нога не превращает клинику в оркестр. Акитеру что-то комментирует, Тоору, заикаясь и отчего-то предательски пунцовея, парирует, Куроо все еще на взводе, готовый в любой момент схватить Тоору в охапку и съебать вдаль, но тот уже выглядит вполне живым и смирившимся, так что побег (хочется надеяться) откладывается в долгий ящик. — Прошу простить за задержку, я немного не рассчитал. Пришлось повозиться с Эдогавой-куном. Дети требуют куда больше работы. — Акитеру извиняющеся разводит руками, кивком приветствуя притихшего Куроо. — Вы, молодой человек, Куроо-сан, верно? Кей рассказывал… Не столь много, как хотелось бы, но все-таки рассказывал о вас. Бесконечно благодарю за то, что присматриваете за этим малым, он иногда влипает в серьезные неприятности. Прекрасно, когда есть человек, всегда находящийся начеку. — Что вы, не стоит так, — Куроо смущен, вот черт, потому что Тсукишима реально рассказывает о нем домашним? Было бы неловко, учитывая содержание большинства их немногочисленных разговоров, чаще всего сводящихся к тому, что он, Куроо, счастливо скачет нахуй. — Он не похож на проблемного парня, знаете, я бы даже сказал — слишком беспроблемный. Прямо Стив Роджерс нашего времени, только в очках и цундере. Акитеру понимающе посмеивается, качает головой, затем оглядывается на стойку рецепшена, сверяется со временем и просит Ойкаву подождать в кабинете. — В это трудно поверить, — взгляд у него сразу становится сосредоточенным и аннализирующим, совсем как у брата. — Но Кей — не такой уж идеальный парень. И трудности в его жизни тоже присутствуют. Может, не в учебе или личной жизни, как у большинства. Просто другая сфера, но обстоятельства те же. Бывают времена, когда даже ему требуется поддержка. Раньше его вел я, потом — Яку-кун. Теперь вот — ты, можно же так сразу, да? Я не говорю о наставничестве, просто… Не дай ему упасть, хорошо? — Эм, ладно. Куроо неловко, слишком. Яку, может, и братается с семейством Тсукишимы, но для него эти люди в новинку и подобное безграничное доверие, ну, пугает? Куроо боится не ответственности, Куроо боится облажаться и подвести всех и увидеть укоризненность и осуждение в глазах Акитеру и вообще почему именно он? Он не спрашивает, хотя вопрос вертится на кончике языка, просто проглатывает любопытство и отпускает Акитеру, наконец, на прием к заждавшемуся Тоору. Сеанс планирует затянуться на без малого два часа, и Куроо понятия не имеет, чем можно себя занять — мысли уйти не возникает ни на мгновение, сам ведь затащил, а теперь вот трусливо слиняет. Куроо успевает пожалеть, что не взял с собой учебные материалы — повторение не бывает лишним и здорово убивает время. Секундная стрелка начинает первый оборот из ста двадцати предстоящих.

***

Появление Кея становится для него полнейшей неожиданностью: спустя семнадцать минут безделья Куроо успевает задремать несмотря на вчерашний сонный марафон и спросонья, ничего перед собой не различая, порывается встать, врезаясь в глухо ругнувшееся над ухом нечто. Хозяина витиеватого словечка определить не составляет труда: никто из его знакомых, кроме Яку и одного интересного индивидума, не умеет оскорблять так заумно. Пока еще расплывчатая фигура перед глазами на низкого аптекаря походит мало, и закономерный вывод напрашивается сам собой. Если Куроо и надеется, что Тсукишима как-то скрасит его времяпровождение, то оказывается чертовски разочарован. Тсукишима гораздо предусмотрительнее него — не то чтобы у кого-то могли возникнуть сомнения на сей счет; он, конечно, прихватывает что-то из записей и усердно зубрит анатомию, беззвучно шевеля губами, повторяя латинские термины. Куроо приходится развлекаться самостоятельно, по движению его губ угадывая, какую часть лопатки он разбирает в данный момент, и поправлять, когда Тсукишима неверно отмечает ударение в тетради — удивительно, но языки явно не самая сильная сторона этого парня. Впрочем, ошибается он относительно немного, в пределах позволительного максимума, да и Ячи, как лингвист об Бога, ей бы на языковеда, наверняка в любое время готова будет прийти ему на помощь. Куроо не стоит так сильно волноваться из-за его успеваемости, раз уж на то пошло, особенно его. Если задуматься, мотивы Тсукишимы ему до сих пор непонятны и окутаны таинственной дымкой из британских детективов («Яку-сан, пожалуйста прекратите читать художественную литературу на лекции, прикрываясь конспектом и спиной Танаки-сана»), потому что Куроо все-таки двадцатник с лишним, и он уж точно не верит в чудесные совпадения — сессия не в счет — и внезапные приливы сочувствия, сменяющие раздражение, пусть и обусловленные банальной вежливостью. Тсукишима — не мать Тереза и убогим не покровительствует, это очевидно. Ладно, Акитеру — может быть, он выглядит серьезно настроенным, неравнодушным к чужим проблемам парнем, но не Кей, который, вероятно, не считает удачным любой день, проведенный без очередного убеждения в собственном превосходстве над тупостью окружающих. Куроо на самом деле не может назвать его заносчивым, куда там, таких в его жизни хватало слихвой. Заносчивый — абсолютно неверное определение. «Трепетно охраняющий личное пространство» звучит куда мягче и объективнее. Куроо понимает, хочется сказать, что сам таким был, но, увы, не был. Были другие, такие же гордые, снисходительно глядящие вниз, устало пожимающие плечами и расплывающиеся в презрительной ухмылке. И каждый, о, небо, в конечном итоге ломался, расходился напополам подобно непрочной заплатке на осеннем плаще, падал на колени, лицом к лицу сталкиваясь с тем, от чего так решительно пытался скрыться. Он вспоминает трещину во взгляде Акааши, пожимающего мозолистую ладонь Бокуто впервые, истерический смех вновь брошенного Ойкавы в трубке, когда на каникулах они созваниваются из разных частей материка, дрожащий огонек полустлевшей сигареты и расширенные зрачки вусмерть обдолбанного трясущегося Яку, судорожно всхлипывающего ему в плечо. Вспоминает собственное мертвецки белое лицо, цепко сжимающие телефон пальцы и приглушенный голос матери, отдающий в самое нутро чем-то тянущим, и скручивающийся в районе солнечного сплетения тошнотворный узел вкупе со рвущимся наружу криком. Куроо вспоминает, крепко зажмурившись, изо всей силы комкая край толстовки, и чувствует на запястье легкое чужое прикосновение. Кожу прошибает током — в реальности, конечно, нет, а по ощущениям — очень даже натурально. На какое-то безумное мгновение Тсукишима кажется обеспокоенным. Впрочем, стоит Куроо моргнуть лишь раз, и его взгляд снова наполняется бесконечной усталостью и той самой эмоцией, суть которой Тетсуро в жизни не понять самому. Этого короткого уверенно взгляда хватает для осознания: весь его опыт, в сущности, ни хрена не стоит, если дело касается Тсукишимы Кея. Он полностью противоречивый и нечитаемый, закупоренная на века колба с золотистым сверкающим содержимым неизвестного ныне происхождения, метровая толща льда без лунок, безрезультатно исцарапанная коньками случайных зевак. Можно стрелять, пилить, бить кулаками — не получишь вообще ничего, кроме истерзанных окровавленных пальцев и вечных, незаживающих ссадин с осколками льда внутри. Тсукишима Кей — бесконечность, блять, в глубине, вниз, до дна, а потом еще глубже, постепенно теряясь в пространстве. Идеальная броня без прорех и щелей для солнечных лучей. Ох, Акитеру, вернитесь, вы приняли не того пациента. — Все в порядке? — нет, Кей, все не в порядке, твоя рука все еще на моей и она очень холодная, завязывай с этим, ради Бога. — Можно позвать персонал, хочешь… — Нет. Не стоит. Думаю, мне пора. «думаю, мне нужно хоть немного свежего воздуха, чтобы не чокнуться окончательно» Куроо стоит прекратить лгать самому себе и другим и перестать делать вид, что все очень круто, и что его не скручивает от мимолетных мыслей и его сознание не сжимается в сухой горячий ком, обжигая заднюю стенку черепной коробки. Куроо, по-хорошему, стоит сделать так много, но он все-таки забивает на весь этот угрожающе дыщащий в затылок мир и иже с ним и позорно сбегает на улицу — к швыряющему в лицо пыль ветру, сырому асфальту под нетвердо ступающими подошвами и калейдоскопу диких необузданных запахов, забивающих обоняние. Огни темнеющего города вспыхивающими пятнами переливаются перед глазами, хаотично мельтешат, никак не желая складываться в целостную картину. Подземку приходится искать наугад: Куроо просто проматывает в голове события полуторачасовой давности и позволяет телу совершать механические движения, двигаясь в крайне примерном направлении. — Куроо! Он даже не оборачивается, хоть и очень хочется, но мало ли чего кому хочется, разграничивать желания и потребности ему также давно стоило научиться. Может, пора усвоить первый урок? Запыхавшийся Тсукишима, догнавший его в два шага, закутанный в тонкое светло-серое пальто с идеально — ну, разумеется — уложенными светлыми прядями, поправляющий мостик оправы очков, неудоуменно хмурится, и эта воистину превосходная картина — последнее, что Тетсуро предпочел бы сейчас увидеть, вообще когда-либо, если совсем уж начистоту. — Лучше тебе не шляться пока одному. Кто-то должен подхватить, если решишь шлепнуться в обморок. — роли немного меняются, и теперь Кей вынужден лицезреть недопонимание с его стороны. — Что? В зеркало давно смотрел-то? Настоятельно советую, говорят, очень полезная штука для оценки внешнего вида. И как-то так получается, что в итоге они вдвоем бредут сквозь сгущающийся туман, будто нарочно избегая излишне людной дороги, время от времени едва ощутимо сталкиваются плечами — без малого пять лет и полсантиметра разницы смотрятся несколько сомнительно, но Куроо как-то нутром понимает, что со стороны она заметна особенно остро. Он не сранивает, их нельзя сравнивать, как раз-таки потому что все и без того очевидно. Тсукишима все еще без пяти минут подросток, как бы он не выпячивал показное безразличие и превосходство над другими, и выдает его с лихвой это самое равнодушие. Куроо — другой, ему в целом тоже все равно, только в зрачках у него не омуты, заполненные таинственной бесконечностью, а зияющая темным клочком пустота. Существует огромный разрыв между вынужденным, мучительно выстраданным отчуждением и его извращенной сознательной копией.