просто что-то идет не так

— Я пиздец как задолбался, знаешь. — хрипло говорит Яку, безнадежно запутываясь в предназначении отверстий в длинной для него, несуразной, местами подпаленной алой парке Льва, которому она когда-то принадлежала в лучшие времена. До второго класса средней школы, вероятно. Недовольно пыхтит, не слишком успешно пытаясь разобраться в хитросплетении рукавов, в конечном итоге психует, чуть не рвет капюшон по швам и, сдаваясь, просто накидывает на плечи. — Тетсуро! Шарф у Яку тепло-голубой, с едва заметными для глаза переливами из лазури в бирюзу по краям. В среду в пятнадцать сорок восемь Тсукишима появляется в коридоре клиники в синей, глубокого оттенка вечернего неба, рубашке. Куроо сидит на новеньком жестком кресле из искусственной кожи в противоположном конце холла, уткнувшись в смартфон — слушает первую за долгое время серьезную работу Бокуто, над которой тот бьется в одной из лучших бостонских студий без малого месяц прежде, чем запись оказывается достаточно хороша для премьеры. Котаро мнется, увиливает, искусно переводит тему, прикидывается идиотом, но на электронную почту Куроо ровно в четыре часа утра все-таки приходит зашифрованный аудио-файл длительностью в три с половиной минуты, который он скачивает, не задумываясь, с твердым намерением оценить творение между лекциями. Такеда-сенсей, однако, так не думает, и Куроо (который раз?) оказывается заложником обстоятельств и излишне взрывного характера Танаки Рюноскэ, изрядно усложняющего жизнь большей части мужского коллектива потока, потому что «молодые люди, немедленно сдайте Киеко-сан все ваши гаджеты до конца учебного дня, и только попытайтесь утаить от меня хоть один». Куроо и не пытается, силится держать себя в руках, покорно следуя недавним указаниям Ячи, заглядывает Такеде в рот и благосклонно кивает как заводная игрушка. Это не в стиле Тетсуро — в смысле, совсем, и уже несколько однокурсников беспокоятся, не ударился ли он головой на ближайшей физкультуре. Слухи про волшебные пинки Яку, отшибающие последнее подобие мозгов, напоминают проделки Хинаты, не иначе. Песня оказывается успешно забыта до ланча, с которого нервно ерзающий последние минут двадцать Куроо хладнокровно сваливает, сдвигая сдвоенную с хирургами пару по социологии в списке приоритетов на пару десятков пунктов вниз, куда-то между уборкой и проверкой утренней почты, и по уже тщательно вызубренному пути спешит в клинику. В метро он привычно запускает руку в карман куртки, не нашаривает родных разваливающихся наушников с хромающим приглушенным звучанием и вспоминает, что они канули в Лету еще позавчера в районе круглосуточного продуктового за углом аптеки, ровно в тот момент, как мимо с оглушающим ревом проносится чужой состав — ни один человек на платформе не слышит гневную нецензурную брань бледного растрепанного молодого человека, с полнейшим бессилием осаждающего освещенную стену подземки градом хаотичных ударов. Костяшки краснеют и опухают. Акитеру, встречающий на стойке регистрации, предлагает ему перевязку и собственные калечные наушники-капельки. Куроо отмахивается от первого, с благодарностью хватает второе, распутывая хитрые узлы, слушает о первых успехах Тоору и — совсем немного — улыбается, чувствуя в правой руке слабые тянущие импульсы и неприятный зуд. Акитеру настороженно предупреждает: времени прошло всего ничего, им еще работать и работать, не стоит расслабляться. Акитеру ободряет: ему лучше, гораздо, пусть пока только в моральном плане. Тоору все еще боится категоричных разговоров о болезни — Тетсуро вздрагивает, сглатывая, черт, он не должен отрицать, что его друг болен, это было бы слишком неправильно, — но все же видит очаг проблемы и признает само его наличие. Это лучше, чем «хорошо»; Акитеру сообщает, что за всю его практику их случай — один из самых положительных в плане динамики. — Еще полдюжины сеансов, — думаю, он прекратит избегать пищи до конца ноября. — всего лишь смелые предположения, возносящие Куроо куда-то между «счастлив» и «ГОСПОДИ, НУ ЧТО ЗА ПИЗДЕЦ». — Спасибо тебе… за это. Я даже не знаю, что мы… я могу сделать, чтобы, — — Боже упаси! — Акитеру машет руками и мотает головой, такими темпами рискуя в скором времени потерять последнюю. — Мы уже обсуждали. Ничем ни ты, ни твой приятель мне не обязаны. Если кого и стоит благодарить, так это Тоору-куна. Я тут вообще не при делах, просто ненавязчиво подталкиваю, основная работа, увы, лежит только на нем. В том-то и риск. Сдастся на полпути — и весь прогресс насмарку, понимаешь? Куроо понимает и благодарно кивает. Тсукишима Акитеру, блять, святой, даже не спорьте. У Куроо, наконец-то, целых три часа на знакомство с многострадальным треком Бокуто, и он спешит поскорее устроиться в кресле, подсоединяя хлипкие наушники к телефону. Звук у них — о, чудо! — удивительно чистый, без резкого ультразвука и хрипящих на последнем издыхании битов. Большой палец замирает напротив круглой яркой кнопочки — Тетсуро прикрывает глаза, свыкаясь с новым для ушей звуков, и решительно жмет «play». О Бокуто Котаро в широких кругах известно сравнительно немного. Этот парень обожает внимание и десятичасовые разговоры о себе, но в конце любой подобной беседы собеседник не узнает, по сути, ничего стоящего, кроме несущественных мелких фактов: любимый цвет, размер зимних ботинок, первая выученная песня, съеденное на завтрак. В узких кругах подноготную Бокуто не знает только ленивый — вся его история со своими взлетами, падениями, казусами и минутами торжества разлетается крайне быстро как среди своих, так и среди совсем неопытного молодняка — подражателей. Бокуто дружелюбный, болтливый, шумный, гиперактивный, позитивно глядящий на мир, сыплющий бесконечными дурацкими шуточками, меняющий эмоции как перчатки, впадающий в наигранную депрессию при малейшей неудаче в видеоиграх, яростно бросающийся в бой с серьезными проблемами, неустанно выгрызающий себе нишу в сурово настроенном к нему мире. Бокуто по-девчачьи визжит и жмурится при виде крови в фильмах и заваливает трех здоровых бугаев в подворотне Бостона, получая по хребту от четвертого, защищая Акааши с бешеной пеленой перед глазами. Бокуто пишет самые охренительные песни из тех, которые Куроо когда-либо доводилось слушать — факт, который просто невозможно оспорить. На первый взгляд она — легкая и непринужденная, написанная в ностальгии по случайной девчонке после тусовки в одном из скандальнейших домов города, но, черт побери, чем дальше вслушиваешься в текст, тем глубже проникаешься, и, ладно, Куроо разбирается в музыке и психологии Бокуто Котаро и абсолютно точно уверен, что дело здесь не в пьянках, наркотиках и тоске по веселому угару. Песня настолько вписывается в стиль Бокуто — и в то же время совсем не похожа на то, что выходило под его именем ранее. Гребанная революция. Его школьный друг — блядский гений. Куроо зажмуривается, прикусывает губу, покачивается на месте в такт ударным, слегка откидывает голову назад. Зуд в покалеченных костяшках усиливается, нарастая параллельно с басами, но не приносит никакого дискомфорта, приходясь удивительно к месту, чтобы помешать потерять окончательную связь с реальностью, пока идеально поставленный голос в ушах выводит слова «золотые дни» на повторе, раз за разом, ощутимо ударяя по сознанию хлесткой плетью. Внутри, где-то в груди, скручивается тугой узел — смесь ностальгии, сладковатой горечи, чувства полного опустошения и яростной жажды жизни. Куроо любит музыку, любит чувства, которые она вызывает (или разрушает, такое тоже бывает), и не знает, кем бы он без нее вообще был. Он вообще-то и сейчас-то никто, давайте по-честному, но иногда, в минуты абсолютной самоненависти, старый покоцанный плеер в дальнем ящике стола с одним-единственным альбомом из десяти треков в памяти вытаскивает из непроходимой тоски лучше беседы с самым дипломированным психологом. Даже если Куроо считает, что голос у него отвратительный и играет он слишком посредственно (как бы его не переубеждали), ему все равно нравится, то, чем они когда-то занимались. А некоторые, разумеется, до сих пор занимаются, и дыхание сбивается вовсе не из-за опутывающей горло зависти или грохота басов в ушах. Тсукишима появляется в коридоре клиники в синей, глубокого оттенка вечернего неба, рубашке заместо привычной белой. Куроо распахивает глаза, стоит последней ноте затихнуть и оборваться, да так и застывает: с прикушенной губой, расфокусированным взглядом снизу-вверх, нелепо вывернутой в попытке утихомирить настойчивую пульсацию рукой, намертво вцепившись в мобильник, проигрывающий новинку на повторе. У Тсукишимы при себе нет ничего, даже рюкзака, только топорщащийся карман пальто выдает наличие телефона и, наверное, ключей; синяя рубашка, обтягивающая угловатые широкие плечи, хорошо гармонирует с серым цветом пальто, только Тсукишиме не идет — не прям катастрофа, но смотрится хуже белого на порядок. Зато к плещущемуся в прищуренных глазах грязно-золотому — штормит — морю подходит великолепно, так, что руки дрожью прошибает без видимого повода. У Куроо без причины влажнеют ладони, мобильник неуклюже выскальзывает из пальцев на колени, но это ничего, и не такое переживал, наушники выскакивают из разъема. Песня раскатом грома проносится по коридору отделения, многократно усиливает неожиданное эхо, слышно, может, и в кабинетах. «я всегда буду писать тебе эти золотые дни» все еще отдается у Тетсуро в ушах, когда он, наконец, спохватившись, отмирает, выключает музыку и отводит взгляд от сплошной синевы перед глазами, пытаясь утихомирить дрожь. Выходит на редкость хреново, так что он просто забивает и делает вид, что все абсолютно нормально. Все и так абсолютно нормально, если не вдумываться в происходящее слишком сильно, и игра в кои-то веки дается легко. — Выглядишь… необычно. — выдавливает Куроо и одновременно с этим Тсукишима решает блеснуть наблюдательностью: — Подрался? Меньше всего на свете Куроо ожидает, что однажды словит самый настоящий ступор при виде Тсукишимы Кея, просто сменившего цвет рубашки, но в еще большее замешательство его приводит лишь тот факт, что они с Тсукишимой почти три часа самым нежданным образом обсуждают старину Зигмунда — потому что Кей (конечно же) замечает ссадины на костяшках, получает в ответ шутливо-оправдывающее «инстинкт разрушения в действии», последующее «не думал, что ты читал Фрейда» и как-то незаметно они оба оказываются втянуты в дискуссию. Дискуссии с Тсукишимой становятся повседневностью, но все еще немного пугают Куроо. Чем больше этот парень приоткрывает потаенные завесы своей души, тем серьезнее становятся темы и выше — ставки. Куроо до конца не уверен, хочет ли он когда-нибудь полностью сорваться с петель разделяющую их дверь — и позволят ли ему это в принципе, однако он ловит себя на мысли, что стоит попытаться. Кей больше не считает его придурком-неудачником; друзьями их называть пока что рано. Что-то между бесконечным презрением и дружбы до гроба. Что-то, что иррационально волнует Куроо и заставляет его мысли скакать и путаться под снисходительно буравящим, нечитаемым взглядом Кея. *** — «Знакомые с привилегиями», а? — Заткнись. Ямамото в мгновение ока меняется в лице, мрачнеет, (в шутку ли?) легонько толкает усмехающегося Танаку плечом и возвращается к уже остывшему рису с курицей. Куроо садится рядом с ним с тарелкой картофельного супа, больше походящего на хреново перемолотое пюре — иногда ему достаются не самые щедрые дары от знакомых, но Куроо мудро рассуждает, что лучше так, чем совсем уж никак, и мужественно вкушает явства универской столовой. По крайней мере, давиться жидкостью с пикантным названием «напиток», представляющей собой разведенный водой сок с сахаром, вынуждены абсолютно все, и это немного приближает Куроо к миру простых смертных, не обремененных финансовыми проблемами. — И что у вас тут опять случилось? — сплетни — не сильнейшая его сторона, а разруливать чужие конфликты входит в самую настоящую привычку, почти что обязанность лишь у Энношиты, но Тетсуро все равно спрашивает, будучи совершенно незаинтересован в ответе, и эта незначительная и не ложь по сути почему-то вызывает тошноту от самого себя. У Танаки начинают радостно блестеть глаза и язык превращается в неудержимое помело. — Видал новенькую с фармацевтики? Перевелась с пригорода в прошлом месяце. Брюнетка, ноги от ушей, еще и отличница — чем не идеал? Поговаривают, что у нашего Ямамото с ней нехилый кутеж, но Такетора, как обычно, отнекивается. Будет он мне тут про знакомых сказки рассказывать! Правда, Асахи? Асахи со своего места невнятно угукает, уткнувшись в стол, и стремительно краснеет; от чего — история умалчивает. Впрочем, Куроо в чужие любовные связи никогда не влезал и желанием не горел: ему за глаза хватало трагедий Ойкавы и, с недавнего времени, страданий Яку, чтобы разбираться с кем-то еще. Даже с самим собой. — К слову, Тетсуро, — Танака вмиг меняется в повадках: прищур во взгляде, тягучий выжидающий тон, общая раздолбанность куда-то девается, уступая место сосредоточенности и деловитости. — Скажи-ка нам, как же так вышло, что ты столько времени скрываешь от своих ближайших, горячо обожаемых друзей свою новую пассию? Почему я вынужден узнавать о ней не от тебя, моего дражайшего товарища и напарника, а от болтливых наглых первокурсников? Они, между прочим, ни разу не назвали меня семпаем, пока я выпытывал у них инфу! Куроо давится обедом, суп-пюре идет не в то горло и на какой-то прекрасный момент ему все-таки кажется, что он сейчас покинет этот мир. Увы, чуда не происходит, он благополучно прокашливается, едва не выплевывая содержимое глотки в тарелку, и жизнь возвращается на круги своя. Почти что. — Какая. К черту. Пассия? — И ты туда же? Ну ладно, так уж быть, чисто из личного уважения. Хитока Ячи, конечно, кто же еще? — Мы с Хитокой, — Куроо замолкает так же быстро, как начинает оправдываться, не зная, что сказать. Убежденный в своей правоте Танака не разубеждается ничем, включая добротный хук справа, Куроо в курсе — сам проверял когда-то. Метод проб и ошибок, ага. — Между мной и Ячи-чан исключительно дружеские отношения, и ничего больше, что бы вы там себе не возомнили, ребята. — Именно поэтому вы обедали вместе почти весь прошлый месяц! — вклинивается в разговор Нишиноя и, блять, Куроо готов поклясться чем угодно, что не имеет никакого отношения к погнувшейся алюминиевой ложке в руках. — Да, как и делаю прямо сейчас с вами, но, извините, что-то не пылаю желанием с каждым из вас по очереди сходить на свидание. Парни с сомнением переглядываются, качают головами, о чем-то шепчутся — Куроо насрать. Куроо молча терпит перешептывания, доедает в целом недурный по вкусу суп и только затем невозмутимо покидает столовую. Он, говоря откровенно, совсем не ожидал подобного — не от них, во всяком случае, и мерзко ноющее в районе грудной клетки, настойчивое и немного абсурдное ощущение предательства мучает его до конца пар, когда на крыльце его торопливо перехватывает Яку, уже совсем не скрытно от знакомых пускающий сигаретный дым в небо. — Ты бы завязывал, — так, словно невзначай, предостерегающе замечает Куроо, втягивая носом знакомый запах табака. Яку, не глядя, отмахивается — не маленький, мол, сам знаю меру. Только в том-то и проблема: ни черта он не знает, но Куроо ему не нянька, чтобы контролировать каждый шаг. Хватит, пусть сам привыкает разруливать. — Ты бы перестал скрывать от друзей правду, — укоризненно парирует Яку, вновь затягиваясь. — Ну почему я всегда последний обо всем узнаю? — Дай угадаю, дело касается меня и Ячи? — В точку. Неизвестно, кто сошел с ума — весь гребанный мир или только Куроо Тетсуро; он упорно продолжает надеяться на первый вариант. — Повторяю в сотый раз за день — между нами ничего нет. Вообще. Яку смотрит на него слишком уж недоверчиво, и это вгоняет в ступор. Кажется, ему только что напрочь сменили угол обзора, не меньше: по вытянувшемуся лицу и сжатым в тонкую полоску губам довольно легко понять, что Куроо его ожидания не оправдывает. — Очень интересный поворот событий, Тетсуро, очень. Потому как минут сорок назад Хитока самолично мне повествовала, как много времени вы проводите вместе. — Да, но… — И она знает о тебе всю подноготную, включая твое любимое мороженое и девичью фамилию сестры матери. — Верно, но… — Вы звоните друг другу в любое время дня и ночи, чтобы просто поболтать ни о чем. — Так и есть, и все же… — И большую часть времени держитесь за руки, когда гуляете. — Эй, она и это тебе рассказала? — Вообще-то, я только что это выдумал, — Мориске довольно ухмыляется, демонстрируя полную власть над ситуацией. — Зато она сказала, что ты «никогда ни с кем не чувствовал себя так легко и непринужденно». Я даже начинаю ревновать! — Да послушай же ты, наконец! Хитока, без споров, милая девушка, умная и приятная в общении, нам всегда есть, о чем поговорить, мы понимаем друг друга с полуслова, но, — — Но? — Мы не встречаемся, вот и все. Никаких «но». Что ж, если Куроо и успел соскучиться по коронному «ты-правда-такой-идиот-или-просто-притворяешься» взгляду Яку, то в одно короткое мгновение ему все воздается с лихвой; так, что еще долго не забудет. — Тебе не кажется это немного глупым? — попытки Яку действовать осторожным видны невооруженным взглядом, но они оба предпочитают делать вид, что это не так. — В плане, Тетсуро, вы буквально созданы друг для друга, ты посмотри. Не знаю, что ты там думаешь на этот счет, но я говорю то, что вижу — когда вы рядом, ты выглядишь гораздо счастливее, чем обычно. Я ни разу не видел тебя таким рядом с девушкой, а мы ведь знакомы хуеву тучу лет. Между вами определенно что-то есть и вот, что я скажу: если не будешь действовать — проебешься к чертям, как я. Дело, конечно, твое, но я так тебе завидую, если честно. Хоть у кого-то из нас есть шансы, и ты собираешься упустить все до единого. Подумай над этим. Куроо вздрагивает и замирает на месте, как молнией пораженный, потому что, ну, он никогда не размышлял об этом в подобном ключе. Совершенно. Заводить знакомства для него всегда так же естественно, как для рыбы — плыть, а контакты многочисленных приятелей со временем уходят по бесконечному списку вниз, задерживаясь в топе неделю, быть может, две — редко больше. И уж точно ни с кем из них Куроо не планирует сближаться настолько, чтобы… очень близко, в общем. Проводить время, просто дурачась. Часами болтать ни о чем. Открываться целиком и полностью, со всеми милыми привычками, предпочтениями и недостатками. Все это — определенно не для Куроо, яростно оберегающего свой уютный, изрядно захламленный внутренний мир от чужого вторжения, но почему тогда он так легко впускает в него Ячи? В погоне за чужим благополучием Куроо совершенно забывает о себе. — Хорошо, Мориске, может ты в чем-то и прав. Я поговорю с ней. Попробую, во всяком случае, а там уже посмотрим. Яку благосклонно кивает, подбадривающе хлопает его по плечу, заключает в короткие, но неожиданно теплые объятия, которых у них не было, кажется, сотню лет. Куроо начинает забывать, каково это — осознавать, что ты нужен людям не только для того, чтобы разгребать их дерьмо.

***

Куроо-сан: эй Куроо-сан: ты тут? Куроо-сан: ответь пожалуйста Куроо-сан: мне очень нужен совет Тсукки: Бога ради, Куроо, час ночи, что еще? Куроо-сан: ты здесь Куроо-сан: прекрасно Тсукки: Шевелись, серьезно, я уже собираюсь ложиться Тсукки: И только попробуй снова пошутить про мою пижаму, зачем я вообще об этом тебе рассказал Куроо-сан: ты не говорил ты прислал фото конспекта чтобы я разобрал тебе свой почерк и рукав попал в кадр Куроо-сан: и мне сейчас не до шуток честно Тсукки: Продолжай. Куроо-сан: если бы все на свете твердили тебе сделать что-то о чем ты раньше сам даже не задумывался Куроо-сан: и при этом взвесив плюсы и минусы ты понимаешь что это пойдет тебе лишь на пользу Куроо-сан:, но ты немного не уверен в решении Тсукки: Погоди. Тсукки: Ты потеряешь что-то, если сделаешь это? Куроо-сан: неа напротив Тсукки: Тогда вперед. Тсукки: Действуй. Куроо-сан: думаешь? Тсукки: Не попробуешь — не узнаешь, Куроо. Куроо-сан: стремно слышать такое от тебя, но спасибо Куроо-сан: прости что помешал Куроо-сан: доброй ночи тсукки Тсукки: Ночи. Тсукки: Не облажайся там.