просто что-то идет не так

Зрение у Ячи просто идеальное, что удивительно, когда твои лучшие друзья — книги и любитель видеоигр Ямагучи. Впрочем, иначе и быть не могло. Весь ее образ так и шепчет: я — хорошая девочка. Я все делаю верно. Я соблюдаю правила и беру на себя ответственность. Конечно, Ячи никогда не допустит, чтобы что-то пошло не так. Конечно, она знает все последствия наперед, и оттого так умело их избегает. Абсолютно все в ней, от чистой светло-карей радужки глаз до родинки над коленкой, подчинено порядку. Находится под ненавязчивым, но внимательным контролем. И это совсем не тот дотошный контроль, как у Тсукишимы, вовсе нет. Хитока может позволить себе многое: растрепанные волосы, складку на блузке, темные круги под глазами, небольшую неловкость, легкий румянец смущения на щеках и кончиках ушей. Хитока никогда не позволит себе: грязь в одежде и речи, кривую осанку, отчаяние во взгляде, хаос в жизненных обстоятельствах и халатность в принятии решений. Хитока Ячи прекрасна, но посмей кто-нибудь хоть единожды назвать ее красивой — Куроо без раздумий отрезал бы ему язык. «Красивая» слишком уж неуместно здесь смотрится. Ячи по известной лишь одной ей причине предпочитает видеть на своих светлых волосах, слегка переливающихся на солнечном свете, чуть ассиметричную стрижку, постоянно собирает слева неизменный хвостик, придающий ей немного трогательный вид. На старых фотографиях со средней школы он отсутствует, однако Куроо уверен, что никогда не замечал Хитоку без него в реальной жизни. Она едва заметно хмурит тонкие брови, когда ее посещают внутренние сомнения; расстерянно разводит руками, оказавшись в затруднительной ситуации; по-детски наивно распахивает большие глаза, заслышав что-то действительно для нее удивительное; искренне смеется над самой посредственной шуткой; ободряюще улыбается, одновременно обнажая свою душу и заглядывая в чужую. Ячи иногда накручивает пряди на миниатюрные пальцы, — обычно, в минуты раздумья и сосредоточенности — закусывает губу, уводит взгляд в сторону, и на всем свете нет ничего безупречнее этой картины. Безупречность, выраженная в наличии изъянов, не заслуживающих упрека при любых обстоятельствах. Хитока Ячи безупречна, и потому Куроо мгновенно ощущает легкий зуд, пробегающий по спине, когда слышит: — Повезло тебе с ней. Правда. Очень умная и такая же красивая. Чего еще желать? У Куроо на языке так и вертится ответ, что-то вроде: Тадаши, будь добр, пожалуйста, завались, пока я в хорошем настроении — но он все еще слишком хороший друг, чтобы хамить из-за безобидного комплимента. Вообще-то, следует даже радоваться или, наверное, поблагодарить, только почему-то не получается. Ну, то есть, когда твоей девушке делают комплимент, это же должно быть приятным? Куроо на самом деле не в курсе, у него и отношений-то нормальных никогда было. А тот месяц в восьмом классе считается или нет? Если считается, то хуево, он тогда раздолбал переносицу парню из старшей школы, который свистнул в сторону его пассии, и огреб кучу проблем в школе и дома. Вообще-то, Ямагучи иногда и правда стоит следить за языком, но калечить этого доброго парня совсем не хочется, по-честному. — Ага, есть такое, — выдавливает из себя Куроо, ненавязчиво поглядывая поверх плеча Ямагучи, в надежде, что тот ничего не понял. — Так ты позвал меня только за этим или есть что-то, — — Да-да, возвращаясь к теме, — Ямагучи переминается с ноги на ногу, и Куроо понимает, что не одному ему более чем неловко. — Я собирался поговорить о Тсукишиме. Вернее, хотел услышать, ну, обо всем. Кажется, вы, парни, действительно поладили… то есть, Тсукки не очень общителен, как ты мог заметить, его трудно вывести на контакт. Яку-сан опасался, что именно с ним могут возникнуть некоторые… проблемы. — Проблемы? — ладно, Тсукишима не выглядит лапочкой, но едва ли этот парень привык разгребать дерьмо, его белая (уже голубая) рубашечка этого не потерпит. — Знаешь, мне казалось, что его единственная проблема здесь — это я. И еще дерьмовые ланчи. Не хочу разочаровывать, но мы не друзья и вряд ли будем. Он просто меня не подпустит. — Ошибаешься. Оглядываясь назад, хочешь сказать — ничего не изменилось? Ни единой мелочи? — Ну… Куроо трет переносицу, вздыхая. Тадаши прав, кое-что меняется. Многое. Они обсуждают Фрейда, латынь и совершенно отвлеченные темы, сидя в клинике — хотя, по совести, Кей не обязан там с ним зависать. Акитеру пару раз пытался всучить тому ключи от дома, но младший лишь пожимал плечами и говорил, что ему подождать совсем несложно. И дураку ясно, просто скрашивал ожидание с Куроо. Он больше не шарахается в коридорах, и иногда на ланче Куроо зовет его посидеть за столиком старшекурсников. Вообще, это потому что Тсукишима всегда ест один. Ничего нового, Ойкава всегда ненавидел жрать на публике, но это — другое. Кею решительно все равно, есть ли поблизости кто-то еще, просто этот «кто-то» сам не хотел появляться. Как пишется слово «одиночество», Тадаши? Они списываются практически каждый вечер перед сном, и эта маленькая традиция — целиком и полностью вина Куроо, беспокойно ворочающегося на диване с бессонницей. В такие минуты он обычно пишет Яку, но тот в какой-то момент просто стал вырубать мобильник позже десяти и обязанность выслушивать полуночный бред разом взвалилась на плечи Тсукишимы, который, ругаясь и угрожая, все же терпеливо печатает ответ (Откуда мне знать почему флаг Австрии красно-белый, Куроо, Боже, тебе завтра к первой!), проявляя удивительную даже для него выдержку. Он на самом деле дает Куроо ценные советы - от помощи в видеоиграх до выбора литературы, и здесь вообще нет смысла спорить: Куроо достаточно вспомнить положение Ойкавы, чтобы понять, из какой все-таки задницы Тсукишима (и старший, и младший) их достал. Изменилось ли что-то? Пожалуй, достаточно. — Может, ты прав. — констатирует Тетсуро, смирившись. — Но это ничего не значит. Кей не воспринимает меня иначе, чем назойливого парня, вечно сующего свой нос в его распрекрасную жизнь. Наверняка он просто свыкся с моим присутствием, вот и пытается адаптироваться. Уверен, он был бы безмерно счастлив избавиться от меня раз и навсегда. Серьезно, если малыш Кей хочет быть один — он будет, и не в его, Куроо, праве этому мешать. — Знаешь, если бы ты не зацикливался лишь на своих проблемах и хоть иногда оглядывался по сторонам, — Ямагучи вспыхивает гневным румянцем, и само уже то, что этот парень умеет злиться, пиздец как пугает. — то заметил бы, о чем я. Но, конечно, Куроо, ты самый умный здесь и читаешь чужие души, как книги! Тсукки тебе доверяет, Яку тебе доверяет, мы все… — Начнем с того, что я к вам в няньки не записывался. — Куроо, увы, заводится в ответ, медленно, но верно; ему самому это не очень-то нравится. — Я вообще не ебу, какого Мориске, как кукушка, нагло подсунул мне вашу шайку, это во-первых. Ни тебе, ни твоему дружку я ничего не должен, слышишь? С какого хрена я вам обязан помогать вообще? Из-за того, что Яку оказался хреновым товарищем с банальной нехваткой времени на друзей? Вот уж обойдусь, спасибо. Не надо мне такого счастья. Это — во-вторых, если что. — Хитоке ты тоже ничего не должен? — у Ямагучи обиженно дрожит нижняя губа, а взгляд прожигает насквозь. Неприятно. Хочется встряхнуть плечами, скидывая с себя фальшивую, обманом натянутую паутину несуществующей вины. — Она, во всяком случае, не пытается надавить мне на жалость и совесть! — Я не, — Ямагучи будто спотыкается о невидимый, разделяющий их барьер, резко отшатывается назад, пораженно заглатывая воздух ртом. Широко распахнутые глаза устремлены взглядом прямо в его собственные, и этот взгляд — Куроо мутит от одного только воспоминания о том, кто однажды смотрел на него так. Кажется, тот момент он не сможет забыть никогда. Кажется, лицо Тадаши на миг плывет волнами, трансформируясь в иное, женское, с чертами до боли родными и бесконечно чужими вместе с тем. Он всегда был гребаным разочарованием, без вопросов, но не настолько, никогда — вот так, как тогда. — Извини, я, — чертовски облажался. Снова. — Блять. Блять. Блять блять блять блять блять блять. Тошнотворный ком в горле никуда не уходит. Он останется с тобой навсегда, неудачник. Смирись. — Мне нужно идти. Боже, Тадаши, извини. Ямагучи не пытается его остановить. Его лихорадит — или ему только кажется, но когда пальцы на мгновение касаются щеки, она ощущается ненормально горячей. Тетсуро бесцельно бредет по живущей собственной жизнью улице, втягивает в легкие отвратительный воздух Токио, смешанный с выхлопными газами, сигаретным дымом, и думает: пожалуйста, нет. Кто угодно, не я. Кто-то другой, кто-то сильный и ответственный, кто способен выдержать столько испытаний. Не он, маленький и слабый, бросающий все на полпути, тонущий даже в мелкой луже. Жалкий Куроо Тетсуро, непригодный ни для чего. Потоки машин, велосипедов, детей, женщин, мужчин, животных смешиваются в единую неразделимую массу. Кто-то смеется, пронесшаяся мимо девчушка навзрыд рыдает, водители с силой вжимают гудок, недовольные километровыми пробками. Асфальт сырой и до отчаяния серый, простой, блеклый и слишком привычный — прямо как небо над головой, затянутое совсем не белыми облаками из мультфильмов. Город живет, и им с Куроо друг на друга решительно все равно. Он не знает, куда (несут ноги) идет, пока не оказывается у знакомого порога. Частный Токийский Медицинский Центр имени какой-то важной шишки приветствует вас, мистер. Добро пожаловать. А лучше идите нахуй. Спасибо за визит. Пожалуйста, заполните анкету о нашем сервисе. Всего несколько пунктов. Как вы узнали о нашем учреждении? От друга Посоветовали Оцените удовлетворенность нашими услугами по десятибалльной шкале. Сотня Ебанных Единиц 10 Оцените удовлетворенность в отношении персонала по десятибалльной шкале. Идите нахуй, вот что. 10 Замерший у двери Куроо точно знает, кого найдет внутри. Сегодня у Ойкавы приема нет, он умотал с однокурсниками на семинар журналистики еще вчера, дня на три так точно, но распорядок докторов не вертится вокруг него, а значит — нет, думать о таком нельзя, но ладонь уже самостоятельно ложится на ручку, тихонько дергает на себя. Колокольчики над входом мерзко звенят, знакомая девочка в приемной приветствует его с искренней улыбкой. Куроо сухо кивает в ответ, неотвратимо шагая вперед, на негнущихся ногах поднимается по широкой светлой лестнице на третий этаж, чувствуя себя окончательно и бесповортно двинувшимся. Боже, что он творит? Что он собирается сотворить? Если бы только Ямагучи хватило наглости удержать его — может даже хорошенько вмазать, но, конечно, он на такое не пошел. Это ебанутый способ, он знает, Куроо понимает не хуже, и все-таки оказывается тут. Руки немеют еще до того, как взгляд выхватывает из поля зрения светлую макушку. Тсукишима замечает его не сразу — сосредоточенно читает, и хотя отсюда обложку не разглядишь, Куроо уверен, что это что-то из британской классики. Он не хотел бы этого знать, но знает, и от этого становится не по себе. Слюна вязкая и противная и с трудом проталкивает в горло, не позволяя нормально сглотнуть. — Куроо? Кей, наконец отрывается от книги, встревоженно смотрит и, черт, лучше бы он и дальше продолжал его игнорировать. Потому что за такой чистый, открытый взгляд без капли презрения и брезгливости Тетсуро еще пару месяцев назад, не раздумывая, радостно расшибся бы в лепешку, сиганув с крыши универа. Теперь же он вызывает лишь легкое головокружение и беспричинный мандраж. — Все хорошо? — настойчиво не спрашивает даже — просит Кей, вскакивая с места, делает осторожный шаг вперед. Куроо больше не мнется, совершает короткий рывок, а затем зрение, как свет, по щелчку отрубается, в сознание тугой хлесткой волной врывается белый шум. Это не ярость, не злость, не эмоции — тупое безразличие, настойчиво стучащее в грудной клетке. Оно рвется наружу и рычит, и требует выплеснуть его без остатка. Куроо бьет и бьет и бьет, не ориентируясь в пространстве, больше наугад, чем целенаправленно, грудь раздирает от жжения, в ушах звенит. Проходит мгновение, два, три, кто-то оттаскивает его, кто-то — отталкивает Тсукишиму, и Куроо не видит, но чувствует весь спектр эмоций, направленный на него. Бескрайние глубокие воды океана жидкого золота — последнее, что он отчетливо разбирает прежде, чем окончательно пойти ко дну. Куроо Тетсуро ожидаемо не справляется.

***

Ячи-сан работает по крайне сумасшедшему и ненормированному графику, а Хитока не любит оставаться одна по ночам. Вот почему Куроо едет на девятнадцатый этаж в огромном (как вся его кухня, серьезно?), идеально чистом лифте. Белые стены, мягкие сиденья, зеркало в полный рост и расслабляющая музыка из колонок — очевидно, что этот район не для бедняков, но Куроо действительно никогда не бывал в подобных местах. Да, родители Яку обеспеченные люди, чета Хайба и вовсе имеют свою аптечную империю, и их жилища отличает от его собственного единственная вещь — размеры. И обстановка, конечно, хотя они не кичатся своим состоянием так уж открыто. Однако высотка, в которой находится квартира Ячи, словно кричит: смотри на меня! пожирай взглядом и упивайся завистью! мы — избранные и покажем это всему миру! В этом нет ничего такого — плохого или хорошего, Куроо давно уже вбил себе в голову, что олигархом ему не стать. Он и не желает: деньги никогда не стояли для него на первом месте, иначе он бы не рвал задницу в медицинском, а прямо сейчас сидел в тухлом, душном офисе, одетый в нелепые классические брюки и рубашку-«удавку». В таких постоянно щеголяет отец Яку, и Куроо однажды пришлось нацепить на себя что-то подобное на выпускном, потому что мама захотела увидеть его «опрятным». "Хоть раз в моей жизни, Тетсуро", мягко говорила она, поправляя ему галстук, заставляя стыдливо кивать и соглашаться несмотря на внутренний протест. Что ж, он уступал ей во многом, если не во всем, — но стоило ему хоть раз ослушаться (оступиться) и вся ее любовь и забота рассыпались, как шаткий карточный домик. Хитока встречает его в дверях, напрочь выветривая все мрачные мысли одним своим видом. Она улыбается, так солнечно и открыто, одетая в домашнее розовое платье до колен, в смешных тапочках-котах, приветливо распахивает дверь, приглашая внутрь. Куроо вдруг понимает, что вся эта роскошь вокруг и его несоответствие ей совсем не важны, потому что Ячи тут, а она уж точно ни за что не обратит внимание на подобные мелочи. Становится чуточку легче. Они тратят вечер и весомую часть ночи на всякие глупости, вроде провальной попытки испечь кексы, поедания пиццы, благоразумно заказанной по доставке, просмотра дурацких комедий, выбранных наобум. Между ними нет никакой недосказанности или напряжения, и Куроо действительно благодарен Хитоке за то, что она не комментирует события последней недели, лишившие его сразу двух… приятелей. Ему не хочется называть этих людей друзьями. Не теперь. Это правда классно — вот так проводить время с кем-то. Куроо задается вопросом, почему он не делал этого раньше. Конечно, в школьные годы все было иначе. Случались и массовые пьянки половиной их компании, насчитывающей едва ли не сотню человек, и уютные братские посиделки впятером, но со временем тусовки отошли на последний план, уступив учебе, работе и суровому быту. На первых курсах особенно тяжело выживать, да и дальше — не проще. Люди часто говорят ему, что стоит немного расслабиться, но сделать это не так просто, когда твое благополучие полностью зависит лишь от тебя. С Ячи об этом, почему-то, не задумываешься. С Ячи хочется смеяться в голос над несмешными шутками, делить последний кусочек пиццы считалочкой и беззаботно дурачиться, ощущая себя ребенком хотя бы на один вечер. Когда Куроо считает себя безнадежно потерянным, Ячи чудесным образом умудряется раз за разом его находить.