просто что-то идет не так

— Моя мать скончалась в хосписе четыре месяца назад, — как ни в чем не бывало сообщает Сугуру, закидывая в кипяток пакетик зеленого чая с мелиссой. — Последнее время она угасала прямо на глазах, так что это не стало для нас неожиданностью. Отец настаивал на том, чтобы нам просто по-тихому спихнули тело, но они произвели вскрытие. Положено по закону, и им, видишь ли, не нужны проблемы. Тогда и вскрылось, ха-ха, что дело не в лейкемии, — то есть, и в ней тоже, разумеется, но не только. В организме матери обнаружили яд — небольшая доза, не летально. Для здорового человека. Он спровоцировал резкий рецидив роста раковых клеток и унес ее жизнь всего за пару жалких дней. Когда Ойкава предъявил, я не стал спорить. — Мои соболезнования. — неловко вклинивается посреди истории Куроо, ощущая себя последней скотиной потому что, ну. Он не знал Дайшо-сан, но она любила Сугуру, это точно. Ойкава много о ней рассказывал, очень много. Его мать Дайшо любила тоже, чего нельзя сказать об отце. — Не стоит. Так или иначе, после этого отец совершенно слетел с катушек. Были поводы: он успел нажить себе десятки врагов, так сразу не сосчитать. Установил новую дверь в особняк. Навешал замков и наставил паролей там, где это вообще технически возможно. Увеличил штат охраны втрое. Мне пришлось отчислиться из института — мы месяц сидели взаперти, без любых внешних связей. Я чуть сам с ума не сошел, если честно. Конечно, для задушевных разговоров всегда была под рукой прислуга, но… Это не то. Иногда все, что тебе нужно — переброситься приветствиями с кем-то нормальным. Не из того мира, понимаешь? С нищебродами, как я — думает Куроо и делает крупный глоток — понимаю. — В конечном итоге, я сказал, что больше так продолжаться не может. Отец вскипел, отчитал меня как мальчишку, а по факту ничего сделать не смог. Я совершеннолетний, имущества в его собственности у меня в пользовании нет. У матери не осталось наследства и делить нам абсолютно нечего. Ему пришлось отпустить меня, с обещанием держаться в тени. Не светиться. Не совершать крупных сделок. Не встречаться с сомнительными личностями. Я уехал следующим же утром. И, — — И? — И вот я здесь. — Дайшо криво и как-то беспомощно усмехается, разводит руками и вздыхает. — Меня хотят убить, Тетсуро. Мне нужна твоя помощь. Куроо молча пялится в кружку, раздумывая обо всем сразу — и ни о чем конкретном в то же время. Голова пухнет не столько от обилия новой информации, сколько от осознания, что Дайшо, — живой и теплый, во плоти, стоит лишь протянуть руку через стол — тот самый Дайшо, который пару лет назад угробил их с Ойкавой жизнь настолько, что некоторые последствия навсегда останутся на них, подобно поблекшим шрамам на коже; тот Дайшо, который сначала нежностью в глазах держал Тоору за руку, цитируя сорок седьмой сонет Шекспира, а затем самозабвенно прыгал в койку к симпатичной блондинке-модели, улыбался ей во все тридцать два со страниц еженедельной прессы и кичился заголовками в стиле «Завидный наследник Дайшо больше не одинок?!»; тот Дайшо, что обещал никогда больше не появляться у них на глазах, тот самый Дайшо сидит напротив него с темными кругами под глазами от недельного недосыпа, наверное, впервые в жизни помешивает чай не серебряной ложкой и смотрит на Куроо с надеждой в глазах. Он может сдохнуть, Куроо, будь человеком. Заслужил. Не так сурово, конечно, но. Почему бы и нет. — Тетсуро, я знаю, о чем ты думаешь, — да, вау, неужели? — Если дело в деньгах, не беспокойся. Продукты, бытовые расходы, счета за квартиру, учеба — можешь скинуть все на меня. Я ни в коем случае не стану обременять, тем более… В твоем положении. — неа, чудес не бывает. Нихрена ты не знаешь, парень. Кроме экономики. — Ты серьезно сейчас рассчитываешь, блять, купить меня? — И в мыслях не было. Дайшо — золотой мальчик, привыкший решать все проблемы деньгами. Когда у твоего папаши их лишь куры не клюют, для тебя не существует запретов. «Ты должен иметь деньги, чтобы пройти бесплатно» — так, кажется, звучала строчка одной из любимых песен Бокуто в старшей школе. Такому, как он, открыты любые дороги; вот отчего Дайшо так раскованно оглядывается по сторонам, искусно играя жертву: в его воображении все давно уже устроено, Куроо падает ему в ноги с мольбами остаться у них насовсем, а власти города закатывают праздничный фейерверк в честь его триумфального возвращения. — Послушай, «нет» значит «нет». Если ты скажешь, я просто встану и свалю к черту. Никакого беспокойства, клянусь. Вы с Тоору не обязаны терпеть дискомфорт в любом случае. — О, правда? Какая жалость, я-то рассчитывал на плевки желчью и угрозы мучительной расправы. — выпаливает Куроо, заранее зная ответ. Вот, сейчас, мордашка несравненного Сугуру обзаведется надменным выражением, он оскорбленно выскажется об его, Куроо, расчетах и с чувством собственного превосходства съебет. Ничего такого не происходит. Сугуро, мелкий засранец, даже бровью не повел. Ни капли. — Когда-нибудь я все же пойму, чем я умудрился обидеть тебя так сильно, что ты все еще, — — Может, разбитым сердцем моего ебанного лучшего друга? Куроо и не думает повышать голос — это выходит как-то само собой. Ситуация до безумия бредовая, будто кто-то самолично забрался в его мозг, перемешал все события за последние пять лет и заботливо вернул их назад, распихав как попало. Призраки прошлого — просто хрень из идиотских американских сериалов, гребанное сюжетное клише, они определенно не должны были прийти к нему. Ваш сценарий говно, несите новый. По крайней мере, Дайшо больше не выглядит таким же спокойным. Точнее говоря, он выглядит по-настоящему взбешенным, и окружающим эти мелкие перемены уловить крайне сложно. Но Куроо провел рядом с ним до неприличия много времени, чтобы не заметить детали: сведенные брови, резкие выдохи, неподвижность во взгляде. Дайшо точно задет за живое, и впервые за все время на кухне Куроо чувствует преимущество перед ним. — Ты что-то смотрелся довольнее, когда шлялся с той блондинкой с обложек. Кстати, почему бы тебе не пойти к ней? Неужели отшила? — Это вообще не то, — не смей ее сюда приплетать. — Почему нет? Давай, позвони ей, поплачь на плече. Расскажи, как тебе тяжело жилось с папочкой. Как ты выебнулся на него, а потом от тебя отвернулись абсолютно все и бежать оказалось некуда. Но знаешь что? Бьюсь об заклад, таким как она нравятся милые самоотверженные парни, не ублюдки вроде тебя. Какую лапшу на уши ты вешаешь ей, что она мнит тебя святым? — Ты ничего не знаешь об этом, Куроо. Совсем ничего. — Так попробуй объяснить! — Я, — Сугуру кажется реально сбитым с толку, когда затыкается и (немного потерянно?) таращится в пустоту куда-то позади плеча Куроо, прерывисто дыша. На секунду Куроо чувствует почти осязаемое раздражение — какого черта он посмел замолчать — но затем ему удается встряхнуть плечами, сбрасывая невесомую паутинку злобы, опутавшую всю его сущность. Он встает, позволяя старому стулу выдать скрипучую триаду, преодолевает разделяющее их с Сугуру расстояние и сжимает чужое плечо. Не сильно, но твердо. Нужно мыслить рационально хотя бы раз. Это его, Куроо, территория, и он не собирается упускать такую возможность сыграть по своим правилам. Только здесь и сейчас. Другого шанса не будет. — Ты знаешь, Дайшо, я правда зол. Настолько, что мог бы прямо сейчас разбить тебе морду об стол и выпнуть прочь. Да что уж там, я бы лично тебя прикончил еще пару недель назад. Но я не хочу этого, понимаешь? Я сказал и сделал много лишнего за последние месяцы. Непозволительно много. Я выслушаю тебя — при условии, что тебе правда есть что сказать. И, конечно же, ожидаю услышать правду. — Я никогда не лгал ни тебе, ни ему. — Хотелось бы мне в это верить. Дайшо качает головой, прикрывает глаза, сцепляет руки в замок на коленях. Только теперь Куроо замечает, как уставше на самом деле выглядит: дело не в синяках и бледном лице. Просто Дайшо никогда раньше не позволял себе… слабость? Он всегда умело держал себя в руках, натягивая на лицо снисходительную улыбку, уверенно осаживал собеседника и безоговорочно верил в собственную правоту. Возможно, Куроо действительно ошибся с выводами? Или же Сугуру — просто говнюк, играющий на чужих чувствах. Одно из двух. — Представляю, что ты чувствуешь. Что он чувствует. То есть, если подумать, я реально кажусь вам всем полным уродом, но, Тетсуро, это не так. Я любил Тоору так, как не никогда никого раньше, ты не можешь отрицать. И я также прекрасно осознавал, что со мной ему было сложно. Удивительно, что вообще что-то «было». Я правда пытался создать для него зону комфорта, как мог уберегал от того, что скрывалось от привычного ему мира. Моя жизнь… несколько отличается от его. Во всех планах, абсолютно. Всем плевать, какой ты внутри, если не устраиваешь их внешне. Если у тебя нет звучного имени и крупного счета в банке. Тогда ты — просто мусор под их ногами, не стоящий ни капли внимания. Знакомо, верно? Мориске наверняка тебе рассказывал. Куроо неопределенно мычит, потому что — да, рассказывал. Вообще, его родители особым богатством не отличаются, зато очень известны в обширных кругах и, по слухам, не за самые чистые делишки тоже. Это не его дело, совсем, да и Яку не ведет себя как зазнавшийся придурок, но единственной встречи с его семьей Куроо однажды хватило, чтобы понять, за что некоторых их так отчаянно недолюбливают. Вещи, сказанные Яку-сан излишне громко едва за ним захлопнулась дверь, Куроо, вероятно, забудет не скоро. — Я никогда не хотел впутывать Тоору в эту грязь. Может, это немного эгоистично с моей стороны, но сначала я бессовестно умалчивал многое. Даже собственное имя. Потом, разумеется, он все узнал. От меня, не из левых уст, Боже упаси. Мы никогда не виделись в тех районах, где могли быть замечены публично. Там, где все-таки сталкивались, просто притворялись приятелями. Ничего сложного, я постоянно делаю так со средней школы, когда отец начал следить за всеми моими друзьями. Но отношения — совсем другое. Это я понял уже гораздо позже, однажды оказавшись в западне собственных тайн, совершенно не зная, что со всеми этим делать дальше. Я не мог признаться отцу, но вечно прятаться невозможно. Затем я стал замечать, что Тоору такое тоже не по душе и дается крайне непросто. И, черт, я поступил как настоящий трус: пустил все на самотек, закрыв глаза на очевидные «но». Я не соврал, сказав, что никогда не лгал вам. Я действительно этого не делал. Только самому себе, никому больше. День за днем, я уговаривал себя расслабиться и забить, принимал каждое неудобство за незначительную мелочь. Гнил изнутри, улыбаясь. Как оказалось, это было лишь началом. Однако конец наступил слишком скоропостижно. Дайшо прерывается, чтобы сделать несколько глотков остывшего чая, сухо откашливается и продолжает: — Видишь ли, все в моем окружении работают на репутацию. Не важно, что о тебе подумают. Важно то, что в итоге скажут. Ты никогда не знаешь, что в голове у того парня напротив, приветливо пожимающего тебе руку, да и плевать. Главное — он принимает тебя за равного. Других критериев не существует. Отец не любит быть на слуху, но прекрасно осведомлен в том, что это необходимо. Но, согласись, куда удобнее сместить с себя прицелы и сделать мишенью другого. Что может быть лучше родного сына? А ведь идея и правда отличная, пока внимание обращено в другом направлении, твое имя все еще фигурирует в заголовках. Кроме того, ничто не привлекает интерес прессы так, как грязное белье и личная жизнь. Ему даже не пришлось ничего придумывать. Ее зовут Джессика и она — дочь иностранного посла и при этом успешная модель, не спорю. Она как раз помогала мне с учебным проектом в области заграничного права. Отец намекнул кое-кому, заплатил за публикацию… А дальше ты и сам знаешь. Вы оба знаете. — Хочешь сказать, что вот это все — одна большая лажа рук твоего отца? — Можно выразиться и так. Но история оканчивается не на этом. К тому моменту я уже полностью погряз в своей беспомощности. Стыдно признать, впервые в жизни опустил руки и смирился. Я уже знал, чем все обернется, когда ко мне в руки попали газеты. И, признаю, не стал отрицать ни одно обвинение от Тоору, как только он об этом услышал. Я был таким идиотом, Тетсуро. Мне стоило разъяснить ему еще тогда. Расставить все точки таким образом, чтобы сложилась действительно честная картина. Я в очередной раз струсил. Настоящий идиот. — Вы порвали через месяц. — Верно. Я порвал с ним, потому что мы оба страдали. Хотя о чем это я? В «нас» к тому времени больше не было смысла. Маленькая загадка. Сколько времени нужно выжженной земле на полное восстановление? — Около пяти-шести лет. — Правильный ответ: шансов немного. У меня их нет и не было вовсе. Ты прав, Тетсуро, не стоило мне сюда приходить. Ты имеешь полное право на меня злиться. Тоору имеет полное право меня ненавидеть. Здесь не с чем поспорить. Сугуру улыбается, и Куроо узнает эту улыбку слишком быстро — так улыбаются приговоренные к казни смертники. Так улыбался он сам, когда дела стремительно катились вниз и жизнь рушилась буквально на глазах. Так улыбаются, когда родная мать прерывает с тобой контакт, когда бьют морду близкому другу просто от бесконечной усталости, когда теряют практически все. На какое-то безумное мгновение Куроо кажется, что он понимает Дайшо лучше, чем кто-либо еще, что они, в сущности, сидят в одной лодке посреди бескрайнего океана без малейшей надежды на спасение. Однако мимолетное наваждение исчезает, стоит Куроо легонько встряхнуться. Сугуру собирается быстро и тщательно, уж в этом его не упрекнешь. Куроо пялится на его сдержанные аккуратные движения, пока Сугуру просто завязывает шнурки, морщится и что-то шепчет себе под нос. Этот парень мастерски завоевывает чужое доверие и однажды Куроо позволяет ему себя одурачить. Такую ошибку он точно не повторит. — Далеко собрался? — Извини? — - Постелешь себе в комнате, говорю. На полу, других вакантных мест нет. Это тебе не отель. — Оу. — Сугуру недоверчиво сдвигает брови, явно ожидая подвоха, а затем мелкие морщины на лбу разглаживаются и он (вроде бы облегченно) выдыхает. — Ты даже представить себе не можешь, как я, — серьезно, если что-то нужно, я всегда, — — График уборки узнаешь у Тоору, уверен, вам двоим будет что обсудить. И, Бога ради, ему в последнее время и так несладко, и если я услышу, что ты делаешь хуже… — Я бы никогда себе этого не позволил. — Уже позволил. И только попробуй провернуть это снова.

***

НЕ ОТВЕЧАТЬ: мориске ты блять не поверишь че со мной происходить НЕ ОТВЕЧАТЬ: ебаное безумие НЕ ОТВЕЧАТЬ: клянусь еще немного подобной драмы и я могу идти на тв НЕ ОТВЕЧАТЬ: я СДОХНУ если не поговорю с кем-то НЕМЕДЛЕННО НЕ ОТВЕЧАТЬ:, а еще собираюсь нажраться 81-XX–XXX–XXXX: Вы ошиблись номером. 81-XX–XXX–XXXX: Будьте внимательней. НЕ ОТВЕЧАТЬ: что за хрень НЕ ОТВЕЧАТЬ: оХ БЛЯТЬ НЕ ОТВЕЧАТЬ: то есть привет тсукки извини что разбудил НЕ ОТВЕЧАТЬ: хотя мне не стыдно ну ты знаешь потому что мне пиздец как плохо НЕ ОТВЕЧАТЬ: и я уже выпил если честно но яку меня за это убьет НЕ ОТВЕЧАТЬ: так что я сказал что сделаю это но я УЖЕ сделал понимаешь хаха 81-XX–XXX–XXXX: … 81-XX–XXX–XXXX: Ночи. НЕ ОТВЕЧАТЬ: тсукки НЕ ОТВЕЧАТЬ: не хочешь прогуляться? НЕ ОТВЕЧАТЬ: я зайду за тобой через час 81-XX–XXX–XXXX: Куроо, угомонись. 81-XX–XXX–XXXX: Я все равно не выйду. НЕ ОТВЕЧАТЬ: тогда я буду кричать под окнами так громко что разбужу к хуям весь район НЕ ОТВЕЧАТЬ: и это будет на твоей совести! 1! 1! 81-XX–XXX–XXXX: Я вызову полицию. НЕ ОТВЕЧАТЬ: ставлю сотню что ты не сделаешь этого НЕ ОТВЕЧАТЬ: буду в два НЕ ОТВЕЧАТЬ: готовься 81-XX–XXX–XXXX: Просто. Отвали. 81-XX–XXX–XXXX: Куроо? 81-XX–XXX–XXXX: Ты там живой? 81-XX–XXX–XXXX: Надеюсь, ты просто уснул, а не самоубился от обиды. НЕ ОТВЕЧАТЬ: мне правда нужно с кем-то поговорить вот и все НЕ ОТВЕЧАТЬ: так что я лечу НЕ ОТВЕЧАТЬ: жди тсукки я уже в пути! 81-XX–XXX–XXXX: Господь, почему я?

***

Большая часть пути до нужной станции отпечатывается в памяти Куроо смазанными кадрами и основана скорее на ощущениях. Вот он вываливается на свежий воздух с легким головокружением в голове и бутылкой текилы в руках, мерзнет, кутаясь в дурацкую дутую куртку, дует на пальцы, всерьез рассчитывая согреться. Вот проносится мимо закусочной у центрального перекрестка, о чем свидетельствует стойкий запах чего-то съедобного — печально пустующий желудок издает одинокое бурчание. Вот он врезается во что-то яркое и неоновое — где-то рядом ночной клуб, наверное. Куроо даже не силится читать красующиеся на разномастных вывесках надписи, прекрасно зная каждую из них наизусть. На языке оседает привкус сладкого после очередного глотка — конечно, Танака намешал все, до чего добрались его шаловливые ручки, а Куроо и не против, Куроо ему еще и подсказывал, какая заманчивая бутылочка прячется в холодильнике. Но он почему-то вовсе не чувствует себя пьяным, скорее умиротворенным и расслабленным, легким как перышко, и от этого необычного чувства хочется смеяться в голос и блаженно жмуриться и танцевать на одном месте, притоптывая. Хочется по-настоящему взлететь над городом и взглянуть на эти огни иначе, сверху. Там они наверняка не рябят в глазах слепящими пятнами, а складываются в единый причудливый рисунок. Как звезды. Токио — маленькое небо на земле. Куроо запрокидывает голову и счастливо хохочет, подставляя лицо порыву ночного ветра. Он смеется и смеется, не в силах остановиться, по телу проходит мелкая дрожь, глаза слезятся, и весь гребанный мир кажется просто ничем в сравнении с этим коротким мгновением торжества. Не происходит ровным счетом ничего значимого, но отчего тогда так сладко тянет в груди? Куроо Тетсуро чертовски пьян. Куроо Тетсуро молод, пьян и свободен, большего ему и не нужно. Куроо Тетсуро смотрит вперед и моментально забывает, как дышать. Буквально. Пальто Тсукишимы все еще светло-серое, светлые пряди все еще идеально уложены, у него на носу все еще те очки с черными металлическими дужками, а в радужке все еще плещется золото, и сердце Куроо аномально продпрыгивает, делая сальто и тут же ухая куда-то глубоко вниз. Это ненормально, у здоровых людей не бывает такого бешеного пульса, ебанной слабости в подрагивающих коленях и мерзких спазмов в глотке, но, черт, с чего это он вдруг приписывает себя к здоровым? Ты болен, Тетсуро, причем безнадежно, без шансов на излечение, только не физически, а как-то иначе. Все у тебя через жопу, блять. Он нелепо взмахивает руками, делает нерешительный шаг вперед, спотыкается, по собственной тупости заваливаясь назад. Тсукишима реагирует остро, мгновенно оказывается рядом и хватает за воротник куртки, дергая на себя. Куроо слепо хватается за чужие руки, удерживая равновесие, шатается, фокусируя зрения на бледном серьезном лице напротив. — Ты дрожишь, — теплое дыхание Тсукишимы, смешиваясь с его собственным (крайне прерывистым), обжигает замерзшие щеки с одной стороны, пока ледяной воздух налетает с другой. — Куроо, какого черта? Что ты опять творишь? — это звучит тихо и почти что безнадежно, с терпкой ноткой горечи. Он честно пытается выдавить из себя оправдание — хоть что-нибудь — но звуки упорно отказываются выходить наружу, застревая в виде воздуха где-то в легких. Да и что он может сказать? Что сам не ведает, что делает? Что перешагнул ту грань отчаяния, когда стоит о чем-то задуматься? Что совершенно теряет контроль? Ничто из этого в должной мере не отвечает на поставленный Тсукишимой вопрос, и они оба прекрасно понимают, что ответа ни у кого из них нет. Куроо мог бы соврать, сказать, что все отлично и он просто немного устал, но правда, в общем-то, в том, что он пиздец как заебался и нет, все далеко не отлично, все так дерьмово и он пьет всякую дрянь с Танакой, чтобы забыться, и впутывает в свои похождения Кея, потому что он гребанный эгоист, и, — да блин! — Пожалуйста, Тетсуро, иди домой. У Кея срывается голос, и как бы Куроо не был пьян, он замечает это мгновенно. Кажется, он никогда не замечал, что Тсукишима — вовсе не робот, а вполне себе человек со своими проблемами и эмоциями, но так приятно бывает прикинуться единственной жертвой этой суки-судьбы, забрать себе все лавры страдальца и презрительно фыркать в толпу, показательно страдая. Удобно считать его хладнокровным циником, безразличным ко всему, самовлюбленным ублюдком без доблести и морали, и так легко забыть, что таковым как раз являешься ты сам. — Много же херни я натворил за свою жизнь. — губы сами собой растягиваются в кривой гримасе, отдаленно напоминающей улыбку. — Но ты, наверное, самая глобальная. Не в плане масштабов, нет. Тахикардия набирает обороты. — Не понимаю, о чем ты. Кей глухо сглатывает, предпринимая провальную попытку отступить, когда Куроо цепко хватает костлявое плечо и заглядывает ему в глаза, силясь увидеть там, — плевать. Хватит лгать самому себе, помнишь? Бегать по кругу, прокручивая в голове сценарии, один за другим, которые никогда не реализуешь в жизнь — что может быть слаще и губительней одновременно? Он всегда режет пальцы о дешевый бокал, из которого пьет, снова и снова опустошает сосуд до дна, и дело здесь совсем не во вкусе вина. Безумие в чистом виде. У Куроо сносит крышу, конкретно так и безоговорочно, и он не находит ничего лучше, чем судорожно дышать, цепляться за тсукишимины плечи как за спасательный круг, гипнотизировать, наблюдая, как расширяется черная точка зрачка, заполняя радужку на две трети, как беспокойно подрагивают руки, как ветер шевелит волосы. Они стоят так целую вечность, пока Тсукишима мимолетом не облизывает обветренные губы и взгляд Куроо невольно соскальзывает вниз. Детонатор срабатывает безо всякого предупреждения. Взрыв. Непонятно только, во всем Токио или в его дурацком сердце. Пальцы Кея мертвой хваткой впиваются в бедра, он глухо хрипит и вжимается вплотную; у Тетсуро перед плотно закрытыми веками беспорядочно вспыхивают черно-белые пятна и во рту соленоватый привкус от прокушенной впопыхах (им или Кеем?) губы. Они целуются жадно, бесцеремонно, абсолютно не задумываясь о том, где и при каких обстоятельствах находятся. Куроо, впрочем, вообще не способен ни о чем думать, когда его язык сплетается с чужим в каком-то необузданном танце, дыхания смешиваются вместе с чувствами, и окружающее пространство суживается до одной ничтожной точки, подозрительно напоминающей рот Тсукишимы Кея. Куроо запутывает дрожащие руки в волосах, пропускает мягкие пряди через пальцы, гладит ладонями лицо, царапает плечи, теряясь в накатывающих ощущениях. Однажды, еще в старшей школе, ему довелось попробовать травку. Ничего такого, он и одного косяка до конца не скурил, но голову вело так, будто в нем оказался килограмм кокаина, не меньше. Однако этот момент по сумасшествию и самочувствию затмевал даже ту авантюру семилетней давности. Куроо не уверен, хорошо это или плохо, пожалеет он потом или нет. Понимает он лишь одно: «это» не должно закончиться. Никогда.