3
8 декабря 2018 г., 01:06
-… но коль не любишь, пускай меня увидят. Мне легче жизнь от их вражды окончить, чем смерть отсрочить без твоей любви, — его слова — словно мед в уши, льются сладкой патокой, так не стыкующейся с собственным потрепанным внешним видом. Сколько там было Ромео в пьесе, шестнадцать? Прекрасный возраст для первого похмелья, хоть сам Куроо и начал несколько раньше.
Он бесшумно врывается на кухню, освещенную одним гигантским окном во всю стену, как раз к моменту, когда Тсукишима, краем глаза наблюдая за шипящей сковородой, что-то усиленно строчит в блокноте. Куроо щурится от солнечного света, впервые за пару недель выглянувшего из-за облаков и теперь бьющего в глаза, потирает ноющие виски, киношно хрустит затекшей шеей, давит отчаянно рвущийся наружу зевок и нависает над блондином сзади, щекоча дыханием кончик стремительно алеющего уха. Куроо никогда не думал, что Тсукишима способен на что-то такое, неприкрытое, — смущение? Неловкость? Замешательство? Кажется, все вместе и сразу. Столько мелочей, о которых он и представить не мог, выплывают на поверхность, складывая совершенно иной — новый и непривычный — образ.
— Но, и поклявшись, ты можешь обмануть, ведь сам Юпитер над клятвами любовников смеется. — сдержанно отзывается Тсукишима, слегка вздрагивая, впрочем, от его появления. Куроо наверняка не заметил этого, если бы не рука, мягко скользящая по белой спине, ловко пересчитывающая выпирающие позвонки под тонким хлопком темной домашней футболки, висящей на острых плечах. Дрожь быстрой волной проносится по коже, но Куроо все равно успевает почувствовать ее самыми подушечками пальцев, пока Кей, наконец, не расслабляется, отрываясь от записей. — Не знал, что ты читаешь Шекспира. Удивительное, но приятное открытие.
— Ну, разве это единственная удивительная вещь, связанная со мной? — Куроо подразнивает, ухмыляясь, невесомо пробегает кончиками пальцев по шее, пуская стаю мурашек по коже. Тсукишима предпочитает не комментировать это его высказывание (точно продолжая втайне считать его удивительным идиотом), молчит и только закатывает глаза так глубоко, что можно всерьез взволноваться, что у этого парня вообще не так с анатомией. Куроо определенно задался бы подобным вопрос, будучи не таким сонным и страдающим от похмелья. — Что это на тебе? Оверсайз что, снова в тренде? Почему я не в курсе, давно б стащил пару шмоток у Ушиваки.
Тсукишима действительно выглядит совершенно не так, каким Куроо незаметно для самого себя привыкает его видеть. Домашняя обстановка будто стирает всю отточенность стиля, безупречие и целомудрие с его облика, срывает с головы своеобразный ангельский нимб, обнажая диаметрально противоположные стороны — спутанные волосы, напоминающие что-то среднее между прической Ойкавы в старшей школе и последствиями землетрясения в Хоккайдо, красные от полопавшихся капилляров белки глаз с бесследно испарившейся весомой частью блеска, чистая, но обычная мешковатая футболка вкупе с широкими спортивками, держащимися в большинстве своем только благодаря завязкам на поясе. Он как-то незаметно лишается всего лоска за считанные мгновения, просто оказавшись в комфортной для себя среде, и у Куроо екает внутри что-то, отдаленно напоминающее материнский инстинкт, потому что с таким Тсукишимой не хочется препираться и лезть на рожон, испытывая терпение. Его хочется оберегать и защищать от всяких уродов, имеющих наглость посягнуть на эту святыню — ангел, павший с небес, но не утративший веры.
Все эти мысли как-то самостоятельно формируются в голове связанными тезисами без лишних раздумий, и Тетсуро не тупой, он-то прекрасно понимает, что все это на самом деле значит, и от догадок разве что на стену не лезет, но приходится сдерживаться и гадать про себя: а понимает ли Кей, что творится в тетсуровой прогнившей душонке? Замечательно, если нет, тогда этот ужас можно будет спустить на тормозах, обрубить, как зараженную смертельным вирусом конечность, сжечь на костре неотступной реальности и навсегда забыть, оставив небрежно закопанным под землей.
— Это, — Кей неопределенно взмахивает рукой. — это Акитеру. У него был период в старшей школе, когда он резко подрос, и вся одежда, особенно в плечах, сразу пришла в негодность. Мы уже несколько лет не можем выкинуть кучу ненужного тряпья, и…
— И ты терпеть не можешь лишние вещи, так? Поэтому используешь все, что имеешь, на максимум. — он сразу замечает, по спальне — кровать, письменный стол, комод и ничтожно мало пустого, светлого пространства вокруг. Никаких декораций, вроде занавесок на окне и памятных вещиц на полках, обычно придающих помещению уют. Лишь несколько изрядно потрепанных фотографий в прозрачных рамках, изображающих маленьких братьев. Впрочем, разглядеть их вчера поближе Куроо толком не удается в силу некоторых внешних факторов.
— Верно. Если жизнь дает тебе лимоны, Тетсуро, будет ошибкой израсходовать их на лимонад.
— Очевидно же, можно продать их на рынке под видом апельсинов и срубить больший куш.
Тсукишима показательно возводит глаза к небу, будто интересуясь у Господа нашего Бога, за какие грехи в прошлой жизни ему досталось это несчастье, беззвучно шевелит губами (Куроо готов поклясться, что разобрал по движениям несколько отборных ругательств), после чего с головой погружается в прежнюю работу. Куроо, маясь от безделицы, какое-то время заглядывает ему через плечо, читая. Писанина оказывается обыкновенными конспектами по анатомии и, ладно, парень действительно усердно учится, раз способен здраво воспринимать запутанную информацию в такую рань. Сколько сейчас, около десяти? Этой ночью они легли в пять.
Этим утром, вернее будет сказать, но кого волнуют такие мелочи? Куроо, например вот, нет.
Куроо сейчас вообще ничего, по правде, не волнует, кроме событий прошедшей ночи, обжигающих память не хуже пламя и смешивающихся в тугой прочный ком из импульсивных действий, прикосновений, слов и городских огней. Горячий поцелуй на ноябрьском холоде, скользящие перед плывущим взором цветные блики, зазывающий к нему домой Тсукишима, хаотичные попытки сдержать рвущееся наружу нечто и последующее смирение с происходящим, тянущее за собой потерю контроля. Не его, Куроо — контроля Тсукишимы, которым тот тщательно отгораживается от внешнего мира, как кирпичной стеной, надежно закупорив все щели и выхода. Контроля, который охранялся идеально, пока спокойная размеренная жизнь Кея не столкнулась с абсолютно неуправляемым и неугомонным Тетсуро, способным отыскать любые дыры в защите, а оттого всегда добивающимся своего.
Парадокс заключается только в том, что, добившись, он теряет всякое понимание, как разгребать учиненный бардак и куда девать рухнувшие кирпичи.
Эту стену трудно восстановить, но они могли бы построить новую. Если только Тсукишима позволит.
— Тебе звонят, — голос последнего звучит неожиданно прохладно, что было нормальным еще сутки назад, но только не теперь, и это вырывает Куроо из непрошенной путаницы, когда он встряхивает головой и оглядывается в поисках мобильника. Тот быстро находится на том же столе, высвечивая Куроо прямо в лицо вероятную причину мгновенного преображения Тсукишимы.
— И тебе доброе утро, солнце, — произносит Куроо, принимая вызов без малейших колебаний, и на том конце провода Хитока Ячи счастливо приветствует своего парня.
Все возвращается на свои места. Куроо все еще хреновый бойфренд.
***
Возвращаться домой все-таки немного страшно. Просовывая ключ в замочную скважину, Куроо рассеяно гадает, сколько трупов застанет внутри и на всякий случай рассчитывает на худший исход, прикидывая, хватит ли ему имеющихся черных мешков на два трупа или лучше позаботиться об их покупке заранее? Поместится ли все барахло Сугуру в мусоропровод и будут ли его искать? Ну, то есть, его уже, наверное, ищут, для этой самой цели даже, так что бояться ему не стоит. Умирать от персональных мотивов приятнее, чем стать жертвой обстоятельств, для тебя же на почве ненависти целое преступление разработали, а не убрали, как случайную назойливую муху… Внутри все пока что спокойно, но это только в коридоре. Куроо отработанным движением закидывает звенящие ключи на тумбу, прислушиваясь, разувается и топает в ванную. Ожидаемых кровавых следов не находится и здесь, так что Куроо просто наспех умывается, скорчив отражению уродливую гримасу, и спешит в то сокровенное место, куда они с Тоору прячут любые заначки, включая деньги с премии и пакеты с расчлененкой — разумеется, на кухню, куда же еще? Тут его ждет небольшой сюрприз. Хорошая новость номер один: Тоору жив и здоров и прибывает в замечательном расположении духа, попивая чай из старой бирюзовой (его любимый цвет) кружки с потертой каемкой. Хорошая новость номер два: Дайшо не менее жив и чуть менее здоров, сияет темно-фиолетовым фингалом на скуле и совершенно обыденным тоном разговаривает с Тоору, полу-улыбаясь. Не-очень-хорошая новость без номера: за столом сидит кто-то еще. Кто-то, чье описание, чередующееся с возвышающими эпитетами и восторженным придыханием, Куроо слышал без малого три тысячи раз. Хаджиме Иваизуми, немного отстраненно вслушивающийся в шумные реплики вокруг, молниеносно поднимается, первым замечая его присутствие. Протягивает руку для приветствия прямо через столешницу, и Куроо несколько тормозит прежде, чем пожимает сухую и теплую ладонь с крупными мозолями. Ладонь рабочего, не литературного агента. Подрабатывает в свободное время? Похоже на то. Если Тоору и рассказывал что-то о его семье, то весьма скудно — так, между делом, разбавляя бред влюбленного полуумка. — Мать-одиночка? — он ляпает, не задумываясь, наблюдая, как едва ощутимо усиляется чужая хватка и расширяются зрачки, раздраженный взгляд устремляется на Ойкаву, чуть поджимаются губы. — Да не, Тоору не говорил. Я, это, сам. — Психолог, что ли? — смягчается Иваизуми, отступая назад и тяжело опускаясь на насиженное место. — Ясновидящий он, я ж говорил, — возбужденно шепчет (по факту: верещит во все горло), склонившись к нему, Ойкава. — Один раз мы к Ямамото ездили, ну чей-то диплом отметить, так Тетсуро выжрал большую часть бара, надыбал у соседских пацанов карты и начал всем желающим пасьянсы раскладывать. Такие предсказания выдавал, девочки тащились! — О, это когда присутствовал молодой человек из Штатов? Мы с ним тогда отлично обсудили методы эффективного планирования государственного бюджета, правда, не сошлись в процентной доли, выделяемой на здравоохранение, для правогого устройства оно несколько приоритетнее оборонной мощи, пусть и уступает тяжелой промышленности. — Без обид, Дайшо, никто из нас здесь сейчас ни слова понял, — у Куроо происходящее начинает смешиваться в густую абсурдную кашу, как будто кто-то рассыпал овес, гречку и рис, а после в спешке распихал по коробкам как попало. — Хотя не отрицаю, вы с Кейджи в этом еще посоревнуетесь, и я сейчас не про экономику. Парни продолжают болтать о своем, пока он слушает, как нагревается вода в чайнике, закидывает в чашку пять ложек вполне сносного кофе (спасибо, Сугуру, не наебал), заливает содержимое кипятком и перемещается на ободранный диван, чувствуя себя несколько переполненным потрясениями за последние сутки. Еще и шумную компанию он уже не вынесет, нужен хороший такой отпуск. Снять бы номер где-нибудь на окраине префектуры, вырубить телефон, взять с собой ноут, диски и кипу книг и запереться в комнате в полном одиночестве на недельку-полторы, наслаждаясь музыкой, фильмами и чтением. Спать по пятнадцать часов в сутки, вставая не по будильнику, а биологическим часам. Пить не растворимый кофе быстрой заварки и дрянное пиво, а дорогой коньяк охренительной выдержки — чтоб глаза выпали от одной только цифры на этикетке. Не мучиться от (не)ясных стойких чувств к одному красивому сопляку, не способного для самого себя решить, друг ему Куроо или все-таки нет. Не вертеть в пальцах мобильник, раз за разом пялясь на монитор и читая одно-единственное сообщение, бьющее под дых хорошим таким хуком справа — и омерзительно то ли от самого себя, то ли от растущего давления в висках от количества мыслей. Хитока ❤️: Люблю тебя <3 Ну почему, почему все хоть раз не может быть нормально?***
Яку ходит по охуенно тонкому льду, — Куроо говорил ему об этом очень давно, но, ей-богу, этот парень не желает слышать никого вокруг, упрямо поступая по-своему, постоянно ушибаясь об одни и те же грабли. Яку бесстыдно заливает в глотку «что-то» из прозрачной стеклянной бутылки прямо с горла, сидя на рабочем месте в двадцать два часа сорок четыре минуты по токийскому времени, заперев входную дверь и отгородившись лаконичной зеленой табличкой «закрыто» часом ранее. Куроо мельком думает, что они с Яку очень подходят друг другу, потому что он тоже, в общем-то, в не очень хорошем состоянии. В говнище он просто, причем конкретное, такое, что перед глазами действительно только сплошная муть и нестерпимое желание вскочить и начать разносить все на своем пути: от заляпанных их неслушающимися пальцами витрин до лиц случайных прохожих, неудачно забредших в этот неблагополучный (теперь-то уж точно) район. Никуда он, конечно, не идет, продолжая полоскать внутренности в спирте и курить в небольшое заднее окошко в служебном помещении. Сигареты за пятьсот йен — такие у него впервые, снова Сугуру постарался, храни его Господь. —…а я ему н-нахрен не нужен, Тетсу! Я тут вообще ни-ко-мууу не нужен, а? Так или не так?! Куроо его не слушает от слова совсем, но послушно кивает, да, мол, что за мудак этот Лев, вот прям щяс езжай и выскажи ему все, что о нем думаешь, только меня не грузи так сильно. Взорвусь тут еще, тебе ж и убираться, дружище. — Я ему, понимаешь, распинаюсь т-тут: я тебя люблю, мелкий засранец. А он мне: вы самый лучший сенпай, Яку-сааан! Проспитесь, пожалуйста, Яку-сааан! Вам что, плохо, Яку-сааан? — Мориске, кажется, сплевывает куда-то в сторону, опустошает какую-то-там по счету тару, летящую в том же направлении вслед за плевком. — Нет, Лев, душенька, мне не плохо. Мне просто о-ху-ен-но! А что, не видно? Кайфую, блять, не могу, всегда мечтал! А-а-а, задолбало. Он что-то еще вопит, смешивая агрессию и болезненные всхлипы, а Тетсуро сознанием далеко отсюда; он там, где неоновые вывески, дорогие высотки и бесконечное звездное небо над головой, где горячие руки крепко прижимают к себе, где обветренные губы изучают каждый миллиметр бледной кожи на лице и шее, где дыхание смешивается в один жгучий поток воздуха, где сдавленный шепот и шумные тяжелые вздохи на ухо, где неловкие, но бережные касания, где крышу не просто сносит, а срывает тайфуном. Где горечью полыни и медом отдает на языке и крутит внизу живота от звучания хлесткого и лаконичного имени. Где вообще ничего не имеет значения, кроме этих хрупких мгновений, когда сталкиваются отражения в расширенных зрачках и переплетаются пальцы. Моменты, ради которых стоит жить, — за которые не жалко умереть. Куроо не появляется в универе где-то неделю, дома — где-то дней пять, пока Акитеру уматывает на очередную чертовски важную конференцию, от которой зависит вся его карьера. Или нет. Ему как-то самую чуточку полностью насрать, разве что немного странно, просыпаясь на светлой просторной кровати с блондинистой макушкой под боком, первым делом натыкаться взглядом на фотографии на рабочем столе. Оказалось, Акитеру очень идет загар из Египта, а вот стервозная брюнетка с накаченными губами рядом — нет. Кей объясняет, что они расстались давно, в том же году, всего через месяц после поездки, и это, в принципе, все, что он успевает рассказать в коротких перерывах на сон и еду — хотя Кей на учебу все-таки ходит, сессия вот-вот нагрянет, а он себе не враг. Стабильно уходит в восемь тридцать, оставляя Тетсуро наедине с орущим телевизором и атмосферными фотографиями, погружающими в приятную ностальгию по тем временам, в которых он даже не присутствовал, но это совершенно неважно, правда. Ведь Кей неизменно возвращается в час — окно между парами — а затем, окончательно, в пять, и все видениями перед глазами снова по кругу дикой огненной каруселью. Тетсуро нагло хрипит в трубку Хитоке, самым грустным тоном сообщает о пневмонии и просит ни в коем случае его не навещать, чтобы не заразиться. Маленькая и наивная Хитока испуганно отчитывает его за пренебрежительное отношение к здоровью, передает через Тсукишиму какие-то лекарства, супы и что-то еще, к чему Куроо за все семь дней ни разу не притрагивается, питаясь, в основном, сигаретами и абсентом. Иногда Кей все-таки отрывается от него ненадолго, и тогда они едят наспех приготовленную лапшу с овощами — на большее попросту не хватает терпения. Поглядите, кто снова творит полнейшую фигню. Куроо Тетсуро, собственной персоной. О, нет, не нужно аплодисментов, он все знает сам! — Ты меня слушаешь или как?! — Мориске все никак не угомонится, обивая ковры вокруг приятеля. Стоять на своих двоих ему, очевидно, тяжеловато. — У меня свадьба в феврале, говорю! С Алисой, чтоб ее черти побрали. Как мне разрулить все это дерьмо за два месяца, а? Я тебя спрашиваю! — Оу, поздравляю. Надеюсь, я — шафер? — Ты — сволочь! Яку возмущенно замахивается, целясь в лицо, но Куроо легко перехватывает его руку, парируя — не ожидая, впрочем, подлого удара по ногам, сбивающего равновесие. Они летят вниз, кубарем катаются по полу, мутузя друг друга, бесцельно обмениваются оплеухами и точечными пинками, царапаются, Мориске пару раз кусается. Это больше похоже на схватку двух дворовых помоечных котов, чем на полноценную драку, и в какой-то момент, лежа на холодном жестком и грязном полу аптеки, Куроо огребает по лопающейся от удара губе и начинает неистово ржать от абсурдности ситуации. Яку агрессивно сопит, замирая, в замешательстве глядит на него, а потом взрывается приступом оглушающего смеха, падая рядом и обхватывая Тетсуро руками, пряча дрожащее лицо в складках черной, заляпанной водкой футболки. — А знаешь, — сквозь хохот выдавливает из себя Тетсуро, безуспешно пытаясь вдохнуть. — Я, типа, влюблен в Тсукишиму. Кажется. Мы переспали. Он показывал мне фотки из Египта. Ты когда-нибудь был в Египте? Я вот нет, а они каждое лето раньше мотались. Особенно Акитеру, у него там телка. Была. — Мне похуй, — глубокомысленно заключает Яку, дергая руками и заезжая Куроо в глаз локтем. И все как-то вмиг становится лучше. И на плечи уже не так давит невидимый шестисоткилограммовый груз, ломающий позвоночник к чертям собачьим, а прокуренные разлагающиеся легкие раскрываются навстречу затхлому воздуху в непроветриваемом помещении. Мориске, в сущности, прав. Всегда.
