Дом у железной дороги

      Слышу грохот поезда каждую ночь и вижу, как один из них несется прямо на меня. Я знаю, что должен бежать, но ноги словно вросли в землю. А поезд все ближе, ближе, его фары ослепляют меня, и я успеваю только зажмуриться, надеясь, что он пройдет сквозь меня.       Я вскакиваю на кровати в холодном поту и не могу понять, слышу ли я поезд, грохочущий там, за стеной. А после понимаю – из подвала не слышно ничего. Ни единого звука. Кроме моего колотящегося сердца. Тяжело дышать, аж до хрипоты. И я чувствую, что плачу. Даже не понимаю почему, но по щекам слезы ручьем, и вдохнуть никак не могу. И страшно. Страшно оттого, что я не могу контролировать себя.       Меня трясет все больше, и я зову его. Зову, потому что понимаю, что единственное, что меня может успокоить, – тепло чьего-то тела. Со мной такое случалось в последний раз в самом детстве – не помню точно, но, кажется, тогда мне было лет восемь, и на мои крики сбежался весь детский дом. Я продолжаю кричать его имя, пока не вспоминаю, что эти чертовы стены абсолютно глухие, и заставляю себя встать и дойти до рации у стены. Нажимаю на кнопку и стараюсь говорить как можно спокойнее, хотя меня продолжает крупно колотить – палец то и дело пытается соскочить. В какой-то момент не выдерживаю и выкрикиваю его фамилию – он все так же не отзывается.       А меньше чем через минуту открывается дверь, и на пороге он, взъерошенный, заспанный, щурится от света моего ночника.       – Что-то случилось? – тень застывает на его лице, но свет касается глаз: мечущихся, обеспокоенных, немного напуганных.       Олег, о мой Олег, милый, чудесный, отвратительный до тошноты Олег. Как же ты влюблен в меня, как же тешишь мое самолюбие. Как же ты нежен со мной и бережен, словно я самое главное сокровище в твоей жизни. Стоит тебе только заметить, что я плакал, сразу же укутываешь своей заботой. Мое ласковое, мерзкое чудовище.       Укладывает меня обратно на кровать, эту отвратительную, скрипучую, раздражающую кровать, и садится рядом, укрывая одеялом. Он все еще сонный, бормочет себе что-то под нос, а мне так смешно, так смешно со всей этой ситуации, что приходится уткнуться лицом в подушку, чтобы не выдать свой смех. А ему все кажется, что я снова плачу, и он все гладит меня по плечам, и все бормочет себе под нос что-то успокаивающе (на его, конечно же, взгляд). «Сергей, что случилось? Все хорошо, я рядом, кошмар, наверное, приснился». Как с ребенком.       Я понимаю, что у меня начинается истерика. Я не соображаю. Переворачиваюсь и начинаю смеяться ему в лицо, перекатываясь по кровати и закрывая руками глаза. Чувствую, что снова плачу, снова крупно колотит, а голос застревает где-то в горле, и я издаю такие глупые клокочущие звуки, словно только что меня стошнило.       И внезапно успокаиваюсь. Как по щелчку пальцев. Вытираю слезы запястьем и присаживаюсь на кровати, глядя на него, отшатнувшегося от меня, смотрящего недоуменно. Мой глупый, глупый волчонок. Ты никогда не сможешь стать волком.       – Убирайся.       Олег не двигается с места – только бровь вскидывает. О, этот его фирменный жест, с помощью которого он показывает свое недоумение (а недоумевает он рядом со мной регулярно). У него, на самом деле, брови и впрямь крайне выразительные: живые такие, черные, густые, но не неопрятные, как у абы кого, а аккуратной формы. Все пытаюсь понять, выщипывает ли он их (если только ради меня).       – Ты не расслышал? Проваливай, Волков.       А он лишь скрещивает руки на груди. И мне становится даже немного тревожно в какую-то секунду: Олег всегда был послушным. Всегда слушался меня и всегда уходил сразу, стоило мне показать ему, что не желаю его видеть. А тут внезапно характер показывает. Не вижу его глаз и потому двигаюсь ближе, заглядывая в них. Такие уверенные, но все такие же теплые. И я понимаю, что он хочет на меня злиться, но не может. На мгновение даже екает в груди.       – Ты…       – Я вас услышал. Но я останусь здесь, если вы не возражаете.       Я возражаю – он не слушает и садится на кровать рядом.       И вдруг я понимаю – по его взгляду, – что я для него как капризный дурной ребенок. Так родители смотрят на свое дитя, когда то слишком много канючит: с легким раздражением, снисходительностью, но любовью. Вот и он так же. Ласкает взглядом, как шального ребенка, а потом гладит по волосам и сжимает их на самом затылке. Он сжимает мои волосы крепче (руки у него сильные, как у настоящего военного, испещренные шрамами и родинками), накручивает на кулак, откидывает мою голову назад и резко опускает, подняв колено, и я слышу хруст, и чувствую, как по губам начинает течь кровь, по подбородку к шее, от шеи прямо на его колено, а он сжимает мои волосы и бьет, снова и снова, снова и снова, пока я не начинаю захлебываться в собственной крови.       Моргаю. Передо мной его обеспокоенные собачьи глаза.       – Да что с вами?       Вытираю глаза, надеясь, что от видений не расплакался. Такое в последнее время все чаще. Замираю и вижу картины так ярко, словно они происходят здесь и сейчас. Иногда я боюсь, что схожу с ума. Мне смертельно не хватает общения. С другими людьми, не с Олегом. Олега мало и достаточно одновременно.       – Мне плохо, Олеж, – говорю ему прямо. – Мне так чертовски плохо, Олеж, ты бы знал.       Он молчит, глядя на меня. Только взгляд бегает, уже более растерянный, и брови приподняты, и все так же аккуратно придерживает за затылок, словно я могу упасть в любой момент.       – Что я могу сделать?       Я только ускользаю от его руки и опускаюсь на подушку, отворачиваясь к стене. В голове снова начинает шуметь. Белый шум, как у телевизора. Иногда я думаю, что он заменяет мне радио (я просил Олега его купить мне – отказался).       – Мне кажется, у меня крыша едет, Олег, – говорю ему. – Слышится и мерещится всякое. Мне не хватает людей, представляешь? Никогда раньше ничем подобным не страдал. Чтоб проснуться посреди ночи в слезах и начать звать хотя бы одно живое существо, – переворачиваюсь уже к нему лицом и нащупываю его руку – просто хочу убедиться, что он все еще здесь, и мне не мерещится. – Так хочется общения. С кем-то еще, не только с тобой, понимаешь? Понимаешь, конечно, ты все понимаешь. Просто боишься, что что-то случится.       И замолкаю. Просто держу его ладонь в пальцах, ощупывая. Широкую, теплую, с грубой кожей и стриженными под корень ногтями. А потом снова начинаю говорить.       – Неужели так обязательно держать меня здесь? – смотрю на него, а он взгляд отводит и губу закусывает. – Я не буду заявлять на тебя в милицию. Придумаю легенду, что я отдыхал где-нибудь в другой стране. Будем жить вместе, если тебе так хочется. Все как сейчас, только я могу ходить на работу. Что с работой, скажи? Как там мой сайт? Из штаба больше никто не ушел? Хоть какое-то обновление запустили? Ты ведь на работу ездишь днем, да?       Я знаю, что он не появляется на работе: ему попросту нечего делать там без меня, а его способностей к программированию хватит максимум на выведение какой-нибудь иконки на экран. Я знаю, что он не следит за «Вместе». Знаю. Просто знаю. Но так хочется услышать, что я ошибаюсь. Так хочется знать, что мой сайт живет и процветает.       Я помню, как придумал его. Аська всегда казалась мне неудобной. Да и, говоря откровенно, мало какую информацию о собеседнике она давала. Даже от пресловутого Майла было больше пользы в этом плане, но мне не нравилась сама платформа. Оттого я и подумал, что нужен другой сайт, более удобный для всех. Чтобы была информация о пользователе: что он любит, кого он любит, что слушает и что смотрит. Для тех, кто не любил контактировать лично, но хотел что-то о человеке знать, это было бы идеальным вариантом. Я обдумывал этот проект целый год (или больше – точно не скажу), и он обрастал новыми и новыми идеями, и я чувствовал, как у меня горят пальцы. Я закрывал глаза и видел, как он будет выглядеть. И цвет, и дизайн, и все функции, которые я хотел добавить, казались мне с каждым днем все прекраснее. Омрачало лишь то, что где-то за бугром внезапно какой-то задрот запустил похожую на мою идею. Опробовал – понял, что он и рядом со мной не стоял. Взял на заметку пару его идей и усовершенствовал.       Столько времени прошло, господи, я и подумать не мог, что разбогатею…       Видимо, мое детище и сыграло против меня.       Я смотрю на Олега – молчит. Смотрит словно сквозь меня, только волосы пальцами перебирает. Не могу даже представить, чем они ему так сильно нравятся. Чем ему нравлюсь я. Я никогда не страдал низкой самооценкой, даже в худшие дни я считал, что я вполне ничего. Но объективно (я только недавно думал об этом, смотрел на себя в зеркало, словно со стороны), я бы никогда не полюбил себя, если бы был другим человеком. Скорее всего, я бы пробил себе голову арматурой.       Олег поймал меня. Поначалу я хотел говорить о его тупости, сейчас о непонимании, а уже через три секунды, вот сейчас, я совершенно не знаю, о чем мне говорить. Я дошел до того состояния, когда вижу одно дерьмо. Беспросветное дерьмо. И прежде всего, в самом себе. Такого прежде никогда не было. А он взял и оставил меня наедине с ним. Это так жестоко. Олег заставляет меня думать о том, о чем я никогда раньше не задумывался. И это далеко не лучшее, что он мог для меня сделать.       Ощущаю себя как в том фильме, «Газовый свет», кажется, называется. Скажи же мне, Грегори, правда ли этот свет так мерцает, или я просто схожу с ума? Правда ли слышны эти шаги на чердаке, мой дорогой Грегори? И правда ли я настолько отвратителен всем вокруг, что меня проще держать здесь, в четырех стенах, рядом с тобой, единственным любящим меня человеком?       Жмусь к его руке и закрываю глаза.       Я задаю слишком много вопросов, но не получаю ни одного ответа.       Он принес мне коробку конфет к чаю. Молочный шоколад в форме морских фигур: начиная от ракушек и заканчивая всеми рыбешками, которые можно представить. Я заметил, что он любит меня баловать. Не знаю только, откуда у него еще берутся деньги на все это: у моего сейфа очень надежный код, а банковский счет ему не взломать даже при всем желании. Прикидываю мысленно, сколько у него должно было остаться денег, если он начал откладывать, допустим, с первой зарплаты. А в голове цифры не вяжутся. Путаюсь уже на третьем подсчете и забиваю.       От него пахнет парфюмом. Не тем, которым он пользуется обычно, иным, но запах сладкий-сладкий, аж желудок сводит. Сам не замечаю, как льну к нему и вдыхаю. И узнаю – этот аромат ни с чем не спутаешь.       Пахнет медом, чем-то терпким. И пахнет кровью. Свежей кровью. Я вдыхаю глубже и закрываю глаза. Он использовал этот парфюм в самый первый день, когда узнал меня с изнанки. Узнал меня не как Сергея Разумовского, миллиардера, основателя «Вместе», скандального парня с обложки, а как человека, выплескивающего свою агрессию через нож. Меня не могли поймать, и это опьяняло даже больше, чем все деньги, которые я держал в своих руках; запах крови, этой грязной, зараженной крови, казался мне порой изысканнее собственного парфюма. Я боялся себя в такие моменты и восхищался одновременно. Я словно превращался в другого человека, более сильного, более высокого, я был выше них всех, сильнее и справедливее.       Я вдыхаю этот запах глубже, прижимаюсь к шее всем лицом. Олег тогда, я помню, меня очень удивил. Я не хотел, чтобы он видел мою изнанку, не хотел, чтобы ее видел хоть кто-то, потому что я был уверен, что во всем мире не найдется человека, который бы понял меня, понял, что мной движет, – а он понял. Беспрекословно. Весь подъезд сиял, и я не мог найти и каплю крови, хоть и осмотрел каждый метр детально. Мой идеальный, мой прекрасный союзник, мой верный пес, готовый сгрызть трупы, если я того попрошу. Мой злейший друг.       Меня не могли найти тогда, но не могут найти и сейчас – такая вот ирония.       Открываю глаза и отстраняюсь от него, чтобы посмотреть в лицо. Он удивлен – совсем немного, – но не возражает. Поддается ближе, а я хватаю его за губу и впиваюсь зубами со всей силы, пока не прокусываю. Я не из тех, кто фанатеет по виду крови, не из тех, кому ее запах нравится, но в эту секунду я понимаю – чешутся руки. Ломает, как наркомана, и хочется выпустить пар. Выпустить агрессию и злобу, которой внутри меня предостаточно. Я кусаю его сильнее и шумно вдыхаю, забираясь к нему на колени, чуть не снося стол. Не успеваю думать – делаю. Чем больше дышу, тем больше чувствую, что умру, если ничего не сделаю. А он шипит, мотает головой, пытаясь высвободиться, а я хватаюсь за него крепче и крепче, сжимаю его голову идеальной формы (если бы я мог вытащить из-под кожи его череп и разрезать пополам – идеально идентичные половины), и не даю отстраниться. Чувствую, что завожусь (и в любой другой момент я бы пристыдил себя – не настолько ведь я отчаялся), но не могу остановиться. Кусаю его снова и снова, и слизываю, слизываю, слизываю металлический привкус с его губ, сжимаю его уши, волосы, шею, и все напираю, прижимаясь плотнее, пока не становится тяжело дышать. И хочется говорить развязно, хочется говорить грязные вещи, хочется повалить его на пол и показать, что значит иметь кого-то. Не контролирую себя – пытаюсь стащить через его чертову голову эту отвратительную водолазку, а он сопротивляется, отталкивает меня – завожусь еще больше.       И тут он бьет меня.       Прямо по лицу.       Так сильно, что я не удерживаю равновесие и падаю на пол.       И это меня отрезвляет. Отрезвляет гудение в затылке, которым я ударился, отрезвляет горящая скула, на которой наверняка появится синяк. И смотрю на него, замершего надо мной, растрепанного, с размазанной кровью по губам и подбородку, и вижу в его глазах нескрываемое… отвращение. И разочарование. Он вытирает губы запястьем, смотрит на него, а потом снова на меня, и я жду, когда он поможет мне подняться.       А он разворачивается и уходит, оставляя меня наедине с собой.       Я прихожу в себя не сразу. Ощупываю затылок, свое лицо, чтобы убедиться, что на мне нет никаких ран, и подскакиваю к зеркалу (в глазах темнеет, меня подкашивает, но я успеваю схватиться за стол, чтобы устоять). По всей нижней части размазана кровь, а скула горит и алеет от его руки. Касаюсь ее и понимаю – Олег никогда еще не бил меня. Никогда не позволял себе поднять на меня руку (и наверняка даже не думал об этом).       И тут мне становится так тошно от себя. От того, что я делал несколько минут назад, от того, кем я стал, оттого, что я все еще я. Отворачиваюсь от зеркала и подхожу к двери, осматривая ее, надеясь, что Олег оставил щель для того, чтобы я мог выйти.       Дверь была захлопнута.       Он приходит ко мне спустя время. Угрюмый такой, плотно сжимающий губы. Молча ставит на стол ужин: жареные овощи, картофель по-деревенски с домашним соусом и травяной чай. Разворачивается уже, чтобы уйти, но я его останавливаю       А он не смотрит на меня. Весь из себя униженный и оскорбленный, ей-богу. Только сквозь зубы цедит: «Что вам».       Обвиваю его руку своими и трусь щекой о плечо. Ему нравится, когда я веду себя, как домашний. Ему нравится, когда я становлюсь покладистым. Ему нравится, когда я смотрю на него влюбленными глазами – даже если в этот момент мои мысли совсем далеко от него. Ему нравится, когда я извиняюсь. Нравится чувствовать, что он выше меня. И его взгляд смягчается.       Разворачивается ко мне, ладонь прижимает к опухшей щеке и извиняется уже сам. Спрашивает, принести ли лед, а я головой мотаю. Говорю, будет мне урок на будущее. И так ему это нравится, так удовлетворенно он смотрит, что я понимаю – можно и потерпеть.       Прошу посидеть со мной. Конечно же, соглашается. И даже относит поднос обратно наверх, чтобы мы могли поужинать, как нормальные люди.       Нормальные люди. Так смешно звучит, когда я употребляю этот эпитет, говоря о нас. Я смотрю на него, не поднимающего взгляд от своей порции, а после то же делает он. Игры в гляделки не получится. Но я смотрю на него снова и понимаю – хуже не придумаешь. Серийный убийца, идущий по головам, и похититель с руками по локоть в крови. Мы – два неполноценных человека, исповедующихся несуществующим богам, не надеющихся даже на Ад. Мы не Бонни и Клайд и даже не Лукас и Тул. Мы два неполноценных человека, которые никогда не войдут в историю, чьи действия никогда не отразятся на будущем. Кого совсем скоро забудут. Будут вспоминать обо мне – как о бесследно исчезнувшем создателе сайта. Будут вспоминать о нем – как о наверняка главном подозреваемом в моем деле. Очаровательная сводка новостей за прошлый месяц.       Меня ломает. Скручивает, выворачивает, раздавливает. Я слышу треск своих костей и начинаю выть, извиваясь все больше. Мои руки горят. Я вижу огонь, охвативший мои ладони, и прижимаю его к своему горлу, чтобы заглушить вопли.       Мне надо выпустить энергию. Во мне накопилось слишком много ненависти – к себе в первую очередь. Во мне бурлит кровь, но я хочу пустить чужую. Нож – мой идеальный спутник всю мою жизнь. Холодный, всегда острый, входящий в масленое тело так легко, скользящий и быстрый. Моя изнанка клокочет и хочет превратиться в лицевую часть меня. Моя кожа выворачивается, обнажая все мясо, и все ощущения сливаются в одно.       Я кричу все громче и сжимаю свою шею руками, чувствую, как кислороду все сложнее проникать в легкие, и душу, душу, душу себя все сильнее, пока перед глазами не темнеет, и я не раскидываю руки в стороны. Тяжело дышу, а чернота расползается в стороны чернильными пятнами, принимая форму легких.       Я хочу убивать. На меня накатывает волнами. Хочу убивать. И не могу думать ни о чем другом. Хочу схватить нож и кромсать, кромсать, кромсать, кромсать, заливая кровью все вокруг. Я хочу слышать предсмертные хрипы, хочу видеть их глаза, наполненные ужасом, я хочу вырезать из них органы.       Я убил впервые в шестнадцать лет. Многие начинают с животных – чушь. Животные не портят мир, животные не загрязняют мой родной город. Я видел, с самого детства видел угрозу в них: алкоголиках, бомжах и наркоманах, швыряющих свои тела по углам, оставляющих свое дерьмо в переулках и портящих жизнь достойным гражданам. Они – главная угроза. И я лишь услужливо облегчал работу милиции, забившей на этих отбросов.       Я убил впервые в шестнадцать лет, когда снова сбежал из проклятого «Солнца». Ко мне пристал какой-то пьяница у церкви. Просил милостыню, а от него несло перегаром так, что можно было опьянеть самому. Я убил его. Вскрыл ему горло розочкой. Была глубокая ночь, и в «Солнце» уже четыре часа как был отбой. А я продолжал терзать тело этого урода: я бил его камнями, резал осколками бутылки и разбивал его голову кирпичом. И я стоял в лунном свете, как ночной супергерой. Весь в его грязной крови, но с расправленными плечами и вздернутым подбородком.       Я не жалел о том вечере ни разу за всю свою жизнь. Я понимал, что совершил нечто противозаконное, но я ни на секунду об этом не сожалел. Я смыл его кровь снегом и выкинул верхнюю одежду. И когда меня, как великого мученика, замерзшего и бледного, приютили в «Солнце» снова, я чувствовал, что был благословлен в ту ночь. Против государственного закона, но за людской закон. Я совершил благое дело и не собирался на нем останавливаться.       Я выплескивал свою энергию в них, наполнял их своим негативом, освобождая себя. Это было похоже на божье благословление, наставление, которому я следовал. И во мне сейчас энергии накопилось столько, что я мог бы убить сразу десяток, если не сотню.       Я впиваюсь отросшими ногтями в свое горло и откидываю голову назад, начиная драть на себе кожу. Хриплю, деру себя ногтями, деру свою шею и плечи и грудь, деру все сильнее, чувствуя, как под ногтями скапливается кожа, я открываю глаза – и он рядом. Сжимает мое обнаженное тело руками и входит. Он дерет мою кожу. Он вскрывает ногтями мое горло. Он трахает меня, уничтожая изнутри. И в его волчьих глазах я вижу тот же гнев, что наполняет меня с первого дня создания моей изнанки. Он рвет меня снаружи и изнутри, а я могу лишь кричать, извиваясь на кровати, полностью отдаваясь его волчьим когтям.       Я задыхаюсь в его руках и закрываю глаза. От него исходит свет, прорывающий мою тьму, и я окунаюсь в этот свет с головой.       Я открываю глаза, а передо мной он, испуганный, сжимающий мое лицо в ладонях. Горячих, грубых, любящих.       – Слава богу.       Он выдыхает и прижимает меня к себе, и я чувствую такое умиротворение, словно заново родился. Я – чистый лист.       – Я испугался за вас.       Он опускает меня на спину, и я только вижу рядом на тумбочке спирт с ватой. Олег говорит, что нашел меня в крови без сознания. И чувствую – шею, грудь жжет. Опускаю взгляд и вижу глубокие царапины. Смотрю на руки – ногти сострижены под корень. Неаккуратно, неровно, но сострижены. Он дает мне отдышаться и помогает присесть снова. Снимает с меня майку и обрабатывает каждую царапину. Так бережно, так аккуратно, как не может ни один врач. А я смотрю на него и думаю лишь о том, что я и впрямь был благословлен.       Он затягивает бинты и целует меня в лоб. Без какой-либо пошлости. Искренняя и чистая нежность.       – Хотите поспать наверху?       – Хочу.       И разрешаю на «ты».       Он помогает мне подняться, и когда я опускаюсь на кровать – ту самую, – чувствую, как по всему телу разливается тепло. Олег не задает лишних вопросов. Он все прекрасно видит сам. И я чувствую, как сильно я благодарен ему за то, что он делает ради меня.       – Как ты себя чувствуешь? – он лежит рядом, глядя в глаза, и я расслабляюсь окончательно. Киваю только, говоря, что все хорошо. Спать не хочется. Хочется просто так лежать.       Закрываю глаза – ослепляющие вспышки и затылок болит. Это похоже на похмелье. Легкое похмелье, без тошноты, но с больной головой и ломающимся телом.       Я не знаю, что со мной происходит. Я не хочу думать о своем состоянии. Я знаю лишь то, что еще чуть-чуть – и я окончательно стану Паулой. И мой дорогой Грегори здесь почти ни при чем. Почти. А еще я знаю, что я должен спасаться, но понимаю – спасаться придется скорее от самого себя.       Чувствую, как начинает мутить.       Я – один из самых богатых людей этой страны. Они даже не представляют, сколько у меня власти. Я – тот, кто основал в ней свою империю. Я – тот, кто может управлять умами сотен тысяч людей, тот, кто знает о них все. Они у меня на ладони. Могу сжать кулак и уничтожить их всех. Если бы они только знали в то время – о, если бы только догадывались, – что будущее за технологиями, они могли бы достичь тех же высот. Но на вершине я. И я имею в своих руках все их данные: их пароли, их номера, их доверие, их личную жизнь и их самих. Это почти то же самое, что быть Богом. Звучу до омерзения самовлюбленно – но справедливо. То, над чем трясется милиция, то, чего так жаждет правительство, уже давно есть у меня. Восседаю на своем троне на самой вершине, и иглы в моей короне вонзаются в череп. А внизу меня тела, бесконечные тела, серые, сжимающие в руках свои телефоны, несущие свои мониторы у себя на горбах, тянущиеся ко мне вверх. И я вижу, как по их телам стекает бензин. Густой, пахучий, стекающий все ниже и ниже, достигая даже тех, кто только приблизился к другим. Мне достаточно чиркнуть спичкой – и мой пьедестал воспылает.       Эта империя нуждается в императоре и докторе одновременно. Чумном императоре, который очистит их всех. Гори, огонь, гори, охватывай земли, да будет свет в этом царстве беспросветного невежества! Нет нужды уничтожать своими руками, если можно развязать войну и наблюдать за тем, как они вгрызаются друг другу в глотки, как они сами поджигают свои тела, как скидывают друг друга и поднимаются выше, наступая на головы, не догадываясь, что наверх их никто и не собирается пускать. Только успевай высекать огонь, поддавая жару, только успевай заражать их всех. Гори, гори, гори!       Моя верная Адская гончая, мой прекрасный Цербер, стремительный, мощный, беспощадный, терзающий на куски каждого, кто приближается к вершине, разрывающий плоть и проглатывающий ее вместе с огнем. Его рык, громом раздающийся над моей империей, его когти, вонзающиеся в изнеможенные, пропитанные ядом людские тела под его лапами. Его дыхание, пропитанное смертью. И мне достаточно лишь указать пальцем.       Мой Цербер, смотрящий на меня так пристально, виляющий хвостом, словно маленький щенок, так безрассудно преданный мне и отверженный другими. О, мой милый Цербер, ты и не представляешь, как тебе повезло оказаться со мной.       Я закрываю глаза, вдыхаю густой черный дым, пропитавшийся запахом сгоревшего мяса, и улыбаюсь, чувствуя, как пламя разливается внутри меня и охватывает мое тело. Я перерождаюсь. Я уже не человек. Я выше человека.       Меня выворачивает на пол. Перед глазами все плывет, а губы немеют от боли. Не знаю, сколько раз уже меня вырвало, но гортань кислит, а на глазах выступают слезы. Олег приносит новое ведро, и меня выворачивает снова. Он держит мои волосы, и я вижу нас со стороны: так выглядели те студентки в баре на Восстания, легко пьянеющие, держащие волосы друг дружке, пока одна склонилась над унитазом. Мне становится смешно, но смеяться совсем не получается. Только тяжело дышу, надеясь, что меня не вывернет снова.       Я читал, что тошнота – реакция организма на токсичные вещества, от которых он стремится избавиться как можно скорее. Но я не понимаю, от чего пытается избавиться мой – только вот мой ужин уже унесен, а воды совсем не осталось.       – Вызови врача.       Раскрываю рот, желудок сжимается, но выходит лишь глухой хрип и снова слезы. Ощущаю себя жалким и зажимаю рот ладонью, зажмурившись. Олег может только гладить по спине. Глупый, глупый Олег, мерзкий трус, слишком боящийся за свою шкуру.       – Вызови, мать твою, гребаного врача, Волков, пока я не сдох здесь!       Мелькает мысль – он подсыпал мне яд. Возможно, мышьяк. Возможно, что-то помощнее. Я ему надоел. Однозначно надоел. И теперь он всеми силами пытается от меня избавиться – так что же просто не пырнет ножом? Что же он пытает меня, вместо того, чтобы достать свой чертов пистолет и застрелить?       У меня трясутся руки, когда я хватаюсь за него, и вдруг понимаю, что говорю вслух все это время. Он смотрит на меня, держит за волосы и откидывает голову назад, вливая в рот воду, снова и снова, пока я не начинаю захлебываться, и меня не выворачивает вновь. Не успеваю и слова сказать, как он вливает в меня воду снова и крепко держит со спины, а я чувствую, что совсем слаб.       К тому моменту, когда я начинаю ощущать полное истощение, я оказываюсь простой половой тряпкой в его руках. Меня трясет с ног до головы, а я ни слова не могу сказать. Даже не вижу, что находится подо мной – изображение расплывается и дрожит, как при мареве. Только чувствую, как он снова кладет меня на постель и подкладывает под подушку что-то, чтобы голова была повыше (на мгновение подумал, что расплачусь: подумать только, обо мне могут заботиться). И тут же прошу прощения. Губы не шевелятся, но я прошу у него прощения, пытаюсь зацепить его взглядом, но вижу лишь размытый силуэт, а я все прошу прощения за то, что мог просто допустить мысль о том, что он хотел меня убить. Олег не такой, нет-нет, ни разу. Олег никогда не убил бы меня. Олег будет заботиться обо мне до последнего моего вздоха. Олег защитит меня ото всех, Олег закроет меня от них, он спрячет меня и не позволит никогда найти.       Обнимаю его и цепляюсь пальцами за майку все крепче и крепче, и не сомневаюсь, что он меня не бросит. Я не умираю, нет, ни разу, он просто не позволит мне умереть. Чувствую его горячие ладони, согревающие, и успокаиваюсь, постепенно, но успокаиваюсь. Зрение все еще не вернулось, но я уверен – еще немного, еще чуть-чуть, и я снова буду четко видеть. А пока я жмусь к Олегу, большому теплому верному псу, и чувствую, что все проходит. И чем дольше он гладит меня по спине, тем отчетливее я понимаю – я в безопасности и буду жить. Долго-долго.       Открываю глаза. Пахнет нафталином и спиртом. Желудок урчит, и я корчусь от боли, сжимая его руками. Хочется есть. И совсем немного – пить. Все вокруг такое огромное, необъятное, а я такой маленький, такой глупый. Осматриваюсь, пытаясь найти дверь, ведь помню – вон там она, деревянная, с рисунками цветным мелом. Подхожу ближе – и впрямь она. И впрямь деревянная, и впрямь с волком, нарисованным синим мелом. Волк большой и сильный, закрывающий собой маленького серого мальчика, скалящего свою большую синюю пасть с острыми зубами на огромного злого красного человека. Толкаю дверь ладонью, и запах нафталина проникает, кажется, в самые кости, и я начинаю кашлять. Потертые коричневые обои с греческим узором, сползающие где-то там, под потолком, куда я и не смотрю. Коридор, все больше сужающийся, и ворсистый ковер, выжженный на солнце, о который царапаются ступни. Я слышу крики, но едва-едва, словно мне что-то мешает, словно вода затекла. Я трогаю свои уши и трясу головой, вынимая из них две крупные ватки. Мой сон слишком чуткий, чтобы спать без них. А ругань становится громче, и я стараюсь идти тише. Шаг за шагом, царапаю свои ступни, а ладонями веду по стене, поправляя отслаивающиеся от серой стены обои. Нафталин перебивает спирт. Едкий, отвратительный, от которого я чихаю. Но все мои звуки растворяются в ругани. Не разбираю слова: меня учили, что слушать ругань нельзя. Я помню, что должен просто дойти до кухни. В холодильнике, кажется, еще оставалась палка сервелата. Возьму всего кусочек – и сразу обратно под одеяло. Я знаю, я хороший мальчик. Я знаю, я не делаю ничего плохо. Но я подхожу к кухне и слышу ругань отчетливее – прямо из-за двери. Белая дверь с отлупляющейся краской и полупрозрачное стекло с квадратным узором черными нитками и два темных силуэта. Я пальцами поддеваю краску и аккуратно соскабливаю ее. Осматриваю дверь и вижу еще – соскабливаю снова. Я знаю, мне всего лишь нужно подождать. Хорошие мальчики умеют ждать. Хорошие мальчики не лезут не в свое дело. Соскабливаю краску – она похожа на тонкие листья, такие и сломать легко – уже с другой стороны и слышу крики, ногой толкая белые щепки в сторону, ближе к приоткрытому шкафу. Заглядываю в него – помню, видел там банки, – и ничего не нахожу, кроме них. Разве что свою машинку. Такую же потертую, старую, я и не помнил, как ее туда клал. Помню, что искал ее еще днем, но отчего-то сейчас никакого впечатления она на меня не произвела. Машинка как машинка. Крики привлекают куда больше внимания, хоть я их и игнорирую. Не понимаю смысла слов – пропускаю их сквозь свое сознание, чтобы слышать лишь звуки. Но по тону понимаю – ничего хорошего. Так кричали на меня, когда я в чем-то провинился: разбил тот горшок, забыл тот синий мяч во дворе, уронил тот чайник с кипятком прямо ему на ноги. На меня кричат, – я знаю, что справедливо; я чувствую, как болит затылок, как в глазах темнеет, – я знаю, что справедливо; я бьюсь виском об угол, и весь мир передо мной темнеет, – я знаю, что справедливо. Я знаю, что справедливы и крики за дверью – иначе и быть не может. И я знаю, что всей душой ненавижу эту глупую справедливость. Но громкий крик, громкий грохот, и я вижу, как полупрозрачное белое стекло внезапно багровеет. Крупные темно-красные пятна, расползающиеся по ней, стекающие в самый низ. И уже никто не кричит, только слышу: тук-тук-тук-тук-тук – мое сердце. Только слышу: бам-бам-бам-бам-бам – там, за дверью. Только слышу: блядь-блядь-блядь-блядь-блядь – и шаги. Я прячусь за угол, и дверь распахивается. О мой волк, где же ты? Я ищу его взглядом, ищу большого волка с синей шерстью, который укроет меня от всех бед, свернется вокруг меня клубком и будет рычать на огромного разъяренного красного человека. Волк где-то рядом, я это знаю, волк всегда со мной, где-то там, меж ребер. Но волк опаздывает – красный человек уже передо мной. Он дышит спиртом, и в его красных руках я вижу красный нож. Красный человек хватает меня и кричит – я не слышу что, – и швыряет меня за дверь, на кухню. Красная кухня, красные стены, красные бутылки с красной жидкостью, красно-белая женщина. Я смотрю на нее и чувствую, что на смену голоду приходит тошнота – вся серая, теряющаяся в ярких красках. Красный человек кидает меня прямо к ней, и вот я тоже – красный. Красные ладони, красная одежда, красные слезы. А красный человек заносит красный нож, и запах спирта ударяет мне в нос с новой силой. Я бегу. Бегу мимо облупившейся двери, бегу мимо шкафа через коричневый узкий коридор и прячусь за свою деревянную дверь. Ну где же ты, мой хороший синий волк, почему ты до сих пор не спас меня? Почему ты так опаздываешь? А я слышу – дверь открывается вновь. А я – бегом к окну. Ведь за окном – синее. Синяя улица, синий город, а где-то там, означает, и мой синий волк, задерживающийся, видимо, заблудившийся. Я не успеваю – кричу – и ножом в живот. Я плачу – вырываюсь – и бегу. Мимо коричневых стен, мимо шкафов и вещей – к двери. Красной – не поддающейся. И я бегу обратно – вон там, вон, вон мой синий волк! Вон там, прямо там, за этим окном – всего лишь стекло разбить, и он спасет! И я хватаю табуретку – кидаю – слышу крик. И успеваю выбраться через окно, прямо через разбитое стекло, разодрав бока и плечи, прямо в холодный белый снег. Мне больно – терплю, пусть и сквозь слезы. Хромаю – нога болит ужасно, и холодно до писка. Но знаю – там мой волк. И я бегу к нему, прямо по белому снегу, прямо к синему свету, прямо босиком. Не дам красному захватить меня, не дам крикам огромного злого красного человека меня догнать. Вот он волк, вон там, уже вижу его, стоит, машет своим хвостом. И ждет меня. Я бросаюсь ему на шею, и он прячет меня – в сугроб. Заметает своим хвостом следы и прячется ко мне, сворачивается вокруг меня клубком, – и я в безопасности, я в тепле. Прижимаюсь к его меху – знаю, как только красный человек уйдет, волк все раны вылечит. А волк дышит тихо, смотрит настороженно, и я знаю – в обиду меня не даст. И когда красный человек его замечает, мой синий волк вскакивает и набрасывается на него. Клац-клац-клац-клац-клац! И красный человек кричит, и желтые окна вспыхивают вокруг. Клац-клац-клац-клац-клац! И волк бежит ко мне, волк уносит меня с собой по белому снегу, а я смотрю назад – злой красный человек повержен! Из красной шеи торчит отколотый острый длинный синий зуб. И мы бежим с моим синим волком через двор – пока желтые окна все вспыхивают.