Моя Пташечка.

— Здравствуй, — только и смог выдавить из себя я, всматриваясь в её лицо и пытаясь понять: это вообще как? Что она здесь забыла? Зачем стоит на моём пороге с растрёпанными волосами и немного размазавшейся тушью, но от того не менее прекрасная. Я пытался найти ответ в её глазах, но вместо этого тонул в бездонных зелёных омутах. Киньте мне спасательный круг! Иначе утону, пойду ко дну и уже никогда не спасусь, стану живым трупом. И это весьма оправданный оксюморон. — Ну, может вспомнишь, что держать девушку на пороге достаточно дурной тон? Или ты больше не джентльмен? — насмешливо добавила блондинка. Я безмолвно отступил от входа, давая ей возможность вступить на мою территорию. Это как политика Барклая-де-Толи в год Отечественной войны: заманивание противника вглубь. Только её Наполеон слишком силён и счастлив, а моя Россия слишком ослаблена и разорена. Исход противостояния предрешён.  — Так и будешь играть в молчанку? — совершенно беззаботно поинтересовалась она, скинув обувь с ног. Я хотел уже сказать что-то достаточно ёмкое и колкое, чтобы не оставаться в долгу, вот только мой организм решил всё за меня: в глазах резко потемнело и я был вынужден ухватиться за шкаф, дабы не упасть.  — Дим, — испугано выкрикнула она, буквально подлетев ко мне. — Всё хорошо? Переутомился, да? Марш в постель! Синдром заботливой матери снова в действии.  — Иди-иди, отдых всем необходим, — продолжала убеждать меня Поля, потихонечку толкая в сторону спальни.  — А ты мне кто? Мать? Сестра? Жена, может быть? Не-ет, Поль, нет. Поэтому едь-ка ты домой. Ты же мать, моя дорогая, у тебя дочь…  — Моя дочь сейчас под строгим надзором своей бабушки, пока мама решила проверить своего старшего и больного ребёнка. И вроде бы, такое сравнение должно было оскорбить любого взрослого мужчину, но мне оно показалось чрезмерно милым, каким-то очень тёплым и уютным.  — А если это инфекция какая, Поль? Заражу я ещё тебе ребёнка, от этого только хуже всем станет.  — Ну, во-первых, заразить ребёнка ты можешь только косвенным путём, через меня, а зараза к заразе не пристаёт. Так что давай дуй уже в сидяче-лежачее положение, а то на тебя смотреть страшно, бледный как покойник. Иди-иди, а я пока чай заварю. Вы посмотрите, какая хозяйственная и самостоятельная стала! Я то помню времена, когда она и ложку без моего разрешения взять не могла. Но тем не менее, я не стал ничего ей говорить, а спокойно поковылял в сторону собственной спальни. То ли дело было в моём плохом самочувствии, то ли я как в своей же песне, болен только ею, а поэтому не смею пойти поперёк, в надежде найти лечение.  — А у тебя тут многое поменялось, — задумчиво пробормотала она, входя в комнату следом за мной. — Я бы сказала, очень многое. Тебе она интерьер придумывала?  — Вот уж не знаю, кого ты имеешь ввиду под словом «она», но скажу, что здесь приложено немало усилий со стороны Ляли. Блондинка слегка искривила своё хорошенькое личико, а после добавила:  — Ты меня конечно извини, сам понимаешь, красота — дело субъективное, но на мой взгляд раньше было куда лучше. Я чуть было не рассмеялся от такой её реакции. Скажите, как называется болезнь, когда вроде бы замужем, любишь своего благоверного и воспитываешь чудесную дочь, но по-прежнему продолжаешь ревновать своего бывшего к каждому фонарному столбу? Видимо, моё странно-весёлое настроение отразилось на моём лице, ну, по крайней мере, именно об этом свидетельствовал взгляд Пелагеи.  — Чего? — на всякий случай спросил я.  — Да не придавай этому значения, ничего, — махнула рукой она. Со стороны, наверное, это было очень даже забавно: сидят два взрослых человека в спальне, в которой когда-то засыпали в объятьях друг-друга, растворялись во взаимной любви и проводили здесь лучшие ночи на свете. А теперь эти люди чужие друг-другу. Никто, если можно так выразиться. И в этом одном отрицательном местоимении столько личного трагизма… В комнате воцарилось неловкое молчание. Хотя, психологи же утверждают что и нет вовсе неловкого молчания, люди сами придумывают его, оттого оно и существует лишь в головах отдельных индивидуумов, при чём, у каждого своё.  — У тебя глаза больные, Дим, — грустно заметила Поля, внимательно рассматривая моё лицо, от чего хотелось нырнуть под одеяло с головой. — Ну и зачем, скажи мне, себя так истязать?  — Это моя работа, — глухо ответил я, не смея перевести свой взгляд на неё. — Вспомни, какая ты иногда приезжала из туров.  — Я быстро находила способ снять напряжение, помнишь? Ну как, скажите, такое не помнить? Я всё-ё помню. И стены этой самой комнаты наверняка помнят, несмотря на сменившиеся обои. Её голос однозначно впитался не просто в куски бумаги, а во все самые прочные и устойчивые материалы.  — Я хотел, да только вот моё лекарство не приехало, — ляпнул я, не подумав.  — А говорил, что тебя с Ксюшей абсолютно ничего не связывает, — в её голосе я определённо слышал обиженные и всклочные нотки. Вдвойне смешно.  — Так и есть, — я наконец осмелился поднять на неё взгляд, уж больно интересно было: какие эмоции она испытывает именно в этот момент. Она смотрела на меня абсолютно пустым и отрешённым взглядом, какой бывает у человека сильно в чём-то разочаровавшегося. А впрочем, что она забыла в моём доме? Как вообще сюда попала? Откуда знает, что должна была приехать Ксюша и где её, кстати, до сих пор черти носят? В голове складывалась определённая логическая цепочка, которая не очень состыковалась с реальностью.  — Поль, а можно вопрос? — тихо спросил я, раздираемый догадкой. Она молча кивнула.  — Что ты делаешь в моём доме? Нет, я сейчас без каких-либо претензий, просто интересуюсь: что ты, замужняя женщина, здесь забыла.  — Ну, — её голос дрогнул, значит пытается соврать и выкрутиться из ситуации, — мимо проезжала, решила заехать, проведать друга.  — Врёшь.  — Блять, чайник, — вскочила со своего места блондинка, умчавшись всенепременно на кухню. Будь неладна она, эта кухонная утварь! Всю жизнь мне обрывают. Решив, что чай в постель это слишком круто для меня, я потихонечку сам отправился на кухню, бесшумно присел за стол, не сводя глаз с Поли. Какая же она всё-таки красивая! Нет, не когда сидит в том самом красном кресле с безупречным макияжем и в костюме, подобранном стилистами, а именно такая: почти без макияжа и в самой повседневной одежде, когда хлопочет по хозяйству. И у кого-то есть право лицезреть эту картину ежедневно. И этот кто-то давно не я. Больно.  — Может кофе сварить? — поинтересовалась она, прекрасно понимая что это для меня значит.  — Говорил же — я его больше не пью, — сквозь зубы процедил я, даже не повернувшись в её сторону.  — Ну хорошо-хорошо, — поспешно убедила меня она, поставив передо мной кружку. И не нужно заходить в магазины дорогой посуды, чтобы понять, какую именно. Именно эта сделана на заказ, в подарок на наше первое совместное 14 февраля. И тогда было наплевать, что это совсем не наш праздник, и исторически он имеет совсем другое значение. Мы были счастливы и это самое главное. Ещё не догадались, что за кружка? Та самая, с нашей фотографией. Я не стал комментировать всё происходящее, хоть у меня и, как принято говорить, язык чесался. Вместо этого я спросил совсем о другом.  — Так всё-таки, ради чего ты сюда явилась? Но она молчала, увлечённо рассматривая мой кухонный гарнитур.  — Хорошо, спрошу по-другому. Откуда у Ксюши твой телефон? При упоминании Дорошкевич, блондинка слегка вздрогнула.  — С чего ты взял, что это она?  — Просто… вы обе такие «умные», — хмыкнул я. Сделав первый глоток обжигающе горячего напитка, я снова поднял глаза, но на этот раз не дошёл взглядом до лица блондинки, а остановился на её руках. Одно кольцо заставило меня выпасть из реальности. То, которое я своими же глазами выбирал в одном из ювелирных магазинов, которое собственноручно надел на её изящный пальчик, хотя жениться не спешил. Протянув руку через стол, я коснулся холодного драгоценного металла и её тёплой плоти.  — Да, это оно, — шепнула она.  — Зачем?  — Как память.  — Как память о том, что ты когда-то была моей?  — А ты когда-то был мой, — с нежностью произнесла она, накрывая мою руку своей второй.  — Я не был, Поль. Я и сейчас всё ещё твой. Я шаг за шагом обнажал перед ней свою душу, при этом прекрасно понимая, что завтра я буду ненавидеть себя за проявленную слабость. И самое грустное — даже списать всё это будет не не что, ведь я абсолютно трезв. Единственный алкоголь в моём доме сейчас — это тонкий шлейф её духов.  — Видно, какой ты мой, — возмутилась Пелагея, даже поднявшись со стула и обогнув стол, от чего в моей голове повисла чёткая ассоциация: строгая учительница и нерадивый ученик. — Спишь со всякими Ксюшами… Договорить я ей не дал. Просто поймав за запястье, резко дёрнул на себя, тут же накрывая её губы своими и вовлекая в жаркий поцелуй. Хотя, впрочем, так его не назовёшь, это была своеобразная борьба за власть, за влияние, за друг друга.  — Ревнуша, — на секунду оторвавшись от её губ, улыбнулся я, снова припадая к единственному для меня на сегодня источнику жизни. — Лечи меня, лечи, — повторив слово в слово её же фразу, я очертил пальцами контуры её лица, всмотрелся в её глаза, где увидел ту самую Полю, которую полюбил тогда, в две тысячи двенадцатом. Снова и снова, пока в лёгких не останется воздуха, а губы будут искусаны в кровь. Она судорожно комкала пальцами ткань моего домашнего свитера, так, что я даже пожалел, что вещь немнущаяся. Я же, в свою очередь прижимал её к себе, как что-то самое ценное в своей жизни. Хотя, почему «как», она такой и была. Мне не хотелось искать оправдания происходящему, не хотелось язвить и что-то придумывать. Я прекрасно понимал, что это, может быть, последний раз, когда я могу так обнять её. Видимо, девушка была того же мнения. А на столе продолжал остывать никому ненужный чай.  — Как ты? — невпопад тихо спросила она, внимательно смотря в мои глаза.  — Уже лучше, — улыбнулся я, и самое страшное — даже сам я до конца не понимал: тёплой получилась эта улыбка, или горькой.  — А я ведь тебе апельсины принесла… Только так и оставила их в машине.  — Апельсины? — рассмеялся я, — Ну Поль, я же не в больнице, в конце-то концов. Это просто переутомление, скоро пройдёт и я буду в состоянии сам купить себе все необходимые фрукты. А эти апельсины себе забери. Вам с Таисией Ивановной витамины нужнее.  — Какой был, таким и остался, противный, — помотала головой блондинка.  — Поль… — только начал я, но тёплая ладошка легла мне на губы, не давая договорить.  — Не надо, Дим, все спорные вопросы не сейчас. Пожалуйста.  — Я вообще-то хотел сказать, что там чай остывает. Мы его зачем кипятили то тогда? Облегчённо выдохнув, Пелагея вернулась за стол, ну, а я отправился исследовать ящики кухонного гарнитура. Где-то там определённо должна быть коробка конфет и даже не одна.  — О нет, я не буду, — замахала руками девушка, как только мне удалось найти искомый предмет. — Это же вредно для фигуры.  — Моя дорогая, подумай, когда хозяин угощает тебя чем-то своего собственного приготовления, ты же как минимум пробуешь это блюдо, чтобы никого не обидеть, так? А так как я — нерадивый хозяин и не смог ничего приготовить, то у меня только конфетки. И если ты не попробуешь хоть одну, я тоже обижусь.  — Ладно, уговорил, — рассмеялась блондинка и впрямь сдаваясь. Когда был сделан последний глоток чая, блондинка резко встала из-за стола:  — Дим, извини, но мне пора, посмотрев на часы, пробормотала она.  — К нему? — процедим сквозь зубы я.  — К дочери, глупый. Муж обойдётся, в вот Тасечке мама нужна. И быстро чмокнув меня в щёку, она ушла в прихожую, видимо собираться.  — Доедешь? — зачем-то спросил я.  — Конечно доеду: до первого столба. А после сразу в канаву. Что за вопросы, Билан? — возмутилась она, вкрадчиво подходя ко мне и уже через секунду завлекая в поцелуй. — Пока, свидимся, береги себя, — прошептала она напоследок, окончательно покидая мой дом.  — Пока, — шепнул я ей на прощанье, оставив ещё один поцелуй где-то на её виске. И пусть это некрасиво и неправильно, но мне и впрямь стало лучше после её визита. Будто бы всю усталость и недомогание сняли рукой и выкинули в другую галактику. Моя личная маленькая целительница вылечила меня.