Танец Хаоса. Золотая нить

После гвалта забитого под завязку людьми форта Серый Зуб тишина Рощи Великой Мани показалась Лэйк еще более обширной, буквально лишенной звука, который, как губка, высосали из окружающего пространства гигантские криптомерии. И пахло здесь ими – густо, сильно пахло, ими да снегом, чей острый привкус читался в долетающих с горных вершин стремительных порывах ветра. Стоило ей выступить из врат перехода, как на нее обрушилась эта густая тишина, а вместе с ней – тянущая к земле гирями тяжесть. Такое Лэйк испытывала впервые в своей жизни. Она и двух шагов пройти не смогла, с трудом передвигая тело, которое в одно мгновение вдруг оказалось тяжелым, как свинец. Дыхание сперло, грудь перехватили душащие обручи, виски заломило от боли. Не совсем понимая, что именно с ней сейчас происходит, Лэйк согнулась пополам, уперлась руками в колени и выдохнула, часто моргая и пытаясь привыкнуть к ощущениям. Перед глазом тоже все мельтешило, как будто весь мир слегка вращался вокруг ее ног по самой-самой кромке. - Что с тобой? – в голосе Найрин звучала неподдельная тревога, ее мягкая ладонь легла Лэйк на плечо. - Не знаю, - тяжело выдохнула та. Даже произнести такие простые слова казалось делом почти невозможным, и ей потребовалось долго и глубоко дышать, чтобы хоть немного восстановить равновесие. - Лэйк, ты злишься? – ответа нимфа не дождалась, потому нагнулась чуть ниже и настойчиво заговорила: - Ты же знаешь, сюда нельзя приходить в ярости или гневе, здесь нельзя испытывать эмоции, иначе сила просто раздавит тебя. Попробуй успокоиться, может, станет легче. - Я стараюсь, - проворчала Лэйк, вот только получалось у нее не слишком хорошо. У нее накопилось слишком много вопросов к Эрис, вопросов, которые требовали ответа. Об этих фанатичках, чье присутствие в войсках создавало большую угрозу для всего народа, о грядущем Танце, который вместо них с Тиеной должна была вести Лэйк, об Аватарах и их незавидной судьбе. Этот список можно было продолжать бесконечно. Чем больше Лэйк думала о том, тем сильнее ворочалось в груди раздражение. Почему Эрис молчала и ничего толком не говорила ей о своих планах? Почему они с Тиеной не объясняли ни одно из своих решений, какими бы парадоксальными они ни были? Ведь Великая Царица когда-то сама настаивала на том, чтобы ее титул перестал быть столь сакральным, связанным тысячами обычаев и традиций, сама говорила о том, что Великая Царица должна работать в мире на благо своих дочерей. И что же, теперь, через тридцать лет правления все изменилось? Тяжесть навалилась на плечи с такой силой, что Лэйк вынуждена была зажмуриться, сосредотачиваясь на том, чтобы вообще устоять на ногах. Перед внутренним зрением поплыли красные круги. - Лэйк! – руки Найрин обхватили ее и поддержали, не давая упасть. Странное дело, Лэйк-то самой сейчас казалось, что на плечах у нее неподъемная гора, однако нимфа удерживала ее с легкостью, словно пуховое перышко. Голос ее звучал тревожно и натянуто. – Послушай, Лэйк, может, сейчас не время говорить об этом с Эрис? Тебе нужно успокоиться, прийти в себя, собраться с мыслями. В конце концов, мы и сами в состоянии решить, что нам делать с Дочерями Мани, привлекать к этому Эрис вовсе не обязательно. - Я хочу знать, Найрин, - с трудом проговорила Лэйк, собирая все свои силы, чтобы заставить язык двигаться в пересохшем рту. – Я имею право знать, что они делают и куда ведут свой народ. Разве же в этом есть что-то неправильное? Несколько мгновений неверная молчала, обдумывая ее слова, а Лэйк тем временем приходила в себя. Странное дело, из-за навалившейся на плечи тяжести гнев немного отступил, и по мере того, как он успокаивался внутри нее, и тяжесть становилась меньше. А вместе с тем появилось и чувство вины от того, что она вообще вышла из себя. Сама же говорила, что на свете должен быть хоть один человек, который безоговорочно доверяет Великой Царице и Держащей Щит. Так что же теперь скулишь, отступаешь от своих слов? - Пойдем, неверная, - ругая себя за глупость и упрямство, Лэйк все-таки выпрямилась, хоть ей и приходилось опираться на предложенную руку Найрин. – Занозу сразу выдергивают, чтобы не гнила. Проще будет, если я сейчас поговорю с ней, чем потом, когда успею надумать себе незнамо чего. - Может, ты и права, - с сомнением в голосе проговорила Найрин, но руки не убрала и продолжала поддерживать Лэйк до тех пор, пока они спускались с площадки для переходов к первым домам становища. Удивительно, но меньше народу в Роще не стало или так просто казалось из-за того, что они входили в становище со стороны кварталов беременных? Опираясь на руку Найрин, Лэйк ковыляла вперед и поглядывала по сторонам, пытаясь оценить изменения, принесенные объявленным походом. В этой части становища они отразились, разве что, на погрустневших лицах анай, которым приходилось расставаться со своими близкими, отправляющимися в поход на восток. И на Лэйк они все поглядывали не так восторженно, как в ее последний визит сюда, улыбались лишь немногие, остальные кивали в приветствии и отводили глаза. В этот раз священное правило не забирать на войну тех, кто ожидал рождения детей своей супруги, было нарушено. В поход уходили все анай, прошедшие последнюю инициацию, и вряд ли это радовало их беременных жен, остающихся дома. Взгляд Лэйк скользнул по склонам гор, усыпанным прилепившимися к ним маленькими домиками. Вот здесь уже изменения гораздо сильнее бросались в глаза. Дымки вились лишь над десятой частью всех труб, да и бесконечный ручеек из разноцветных крыльев, что обычно соединял становище и поселение на склонах, сегодня истончился до тонкой-тонкой струйки из отдельных капель. Многие обитатели Рощи, присягнувшие Великой Царице, тоже уходили в поход. Оставалось ровно столько Воинов, сколько необходимо было, чтобы удерживать Рощу в случае атаки или укрыть от врагов первых, а учитывая окрестные неприступные скалы, количество их было невелико. Но кое-что изменилось гораздо сильнее, и Лэйк чувствовала эти изменения буквально всеми фибрами души, хоть и не могла разглядеть глазами. Атмосфера, напряженная, густая, почти твердая и такая горячая, что на ней кашу можно было варить. Сам воздух вокруг казался раскаленным, а земля, по которой она шагала, - углями громадного пожарища. Подошвы в сапогах вполне ощутимо жгло, и жар этот буквально поднимался сквозь стопы Лэйк выше, к голеням, к коленям. Ровно как и в прошлый раз, на Совете, только интенсивнее, более ощутимо. - Ты чувствуешь это? – спросила она, прислушиваясь к собственным ощущениям и хмуря брови. – Этот жар? - Жар? – переспросила Найрин в задумчивости. - У меня такое ощущение, будто мои ноги целиком погружены в топку, - Лэйк даже взглянула на носки своих сапог, подспудно удивляясь тому, что над ними не курятся усики дыма. – Такое ощущение, что земля просто горит. - Я чувствую что-то плотное и горячее, - после непродолжительной тишины отозвалась нимфа. – Но не в ногах, Лэйк, а в голове. Такое ощущение, будто мне расплавленный металл на макушку льют. - Вот как, - пробормотала заинтригованная Лэйк. Странное дело, почему они по-разному ощущали происходящее? Означало ли это что-то важное? Впрочем, раздумывать на эту тему у Лэйк времени не было. Откуда-то из-за ближайших домов долетел звук монотонного гортанного пения, разрываемый отдельными выкриками, и она, поморщившись, потянула Найрин в другую сторону. - Если я сейчас увижу хоть одну проклятую фанатичку, я ей собственными руками шею сверну, - проворчала она в ответ на удивленный взгляд нимфы. - Постарайся успокоиться, - вновь посоветовала Найрин, глядя на нее с искренним участием. – Ты же знаешь, что в присутствии первых будет еще хуже. - Знаю, - со вздохом отозвалась Лэйк. Видимо, как раз сейчас все Дочери Мани собрались на совместную молитву, поэтому по пути к небольшому дому, где обитали первые первых, ни одна из них Лэйк не встретилась. Но действительно с облегчением она вздохнула только тогда, когда увидела на крыльце перед невысоким бревенчатым домом, приземистую Морико, привалившуюся к поддерживающему крыльцо столбу. Вид у нее был усталым и каким-то взъерошенным, в руках Двурукая Кошка держала трубку, рассеяно уминая пальцем табак в широкой чашечке, но глядя при этом прямо перед собой и не реагируя на все окружающее. Лэйк нахмурилась. Обычно двое Воинов охраняли жилище первых, да и Морико всегда была собранной и сосредоточенной, оставалась начеку даже в центре дружественного лагеря. Что же тогда происходило сейчас? Охранница заметила их только тогда, когда они уже вплотную подошли к одноэтажному бревенчатому дому, построенному собственноручно Тиеной сразу же после окончания Великой Войны. Лэйк даже поморщилась от того, как сильно жарило ей пятки. Вблизи жилища первых жар усилился, и теперь уже у нее не оставалось никаких сомнений касательно его происхождения. - Светлого утра под очами Огненной! – еще издали поздоровалась она, и Морико устало вскинула голову, оглядев их с Найрин так, будто не узнавала. - Свежего ветра, царица, зрячая, - поклон Двурукой Кошки больше походил на то, будто она пошатнулась и едва не упала. – Вы желаете видеть первых? - Да, - кивнула Лэйк, а Найрин тем временем, склонив голову набок и внимательно разглядывая разведчицу, спросила: - Что здесь происходит, Морико? Что-то случилось? Несколько мгновений разведчица молчала, собираясь с мыслями, и Лэйк ощутила укол беспокойства. Морико и ее супруга Раена на данный момент являлись ближайшими к первым первых людьми, находились при них практически круглосуточно, даже жили в пристроенном к дому флигеле, чтобы всегда быть под рукой, если понадобится. И если даже они сейчас пребывали в подобном настроении, то дела в Роще обстояли хуже, чем думала Лэйк. - Вроде бы и ничего не происходит, - наконец вздохнула Морико, понижая голос и оглядываясь по сторонам. – Вроде все как обычно, но у меня такое ощущение… В общем, вы сами все увидите. – Кивнув головой так, будто решилась на что-то, она махнула им рукой следовать за собой. – Пойдемте, я провожу вас к первым. - А где Раена? – тревожно спросила Найрин, поднимаясь следом за ней по ступеням крыльца. - У Великой Царицы. Ей нездоровится. – Голос Морико звучал сухо и как-то отрывисто. Глядя ей в спину, Лэйк вдохнула запах разведчицы в надежде разобраться в происходящем. Напряжение, тонкая нотка страха и неуверенность словно поднявшаяся по весне река подмывали сковавший их лед самоконтроля Морико, и у Лэйк возникло ощущение, что еще немного, еще чуть-чуть, и по нему побегут первые трещины. Стоило ей шагнуть через порог, как ощущение сгущенной, раскаленной, твердой энергии буквально обрушилось на плечи, и Лэйк просела в ногах под его тяжестью. Рядом охнула Найрин, едва слышно пробормотав молитвы Роксане под нос. Морико только ссутулила и без того согбенные плечи и шагнула через сени ко внутренней двери в помещение. Стоило ей только взяться за ручку, как приглушенный голос откуда-то изнутри произнес: - Вы можете войти. Лэйк медленно выдохнула, успокаиваясь. Гнев уже почти полностью оставил ее, лишь легкое чувство стыда за то, что он вообще появился, теперь омрачало ее спокойствие, и убрать его у Лэйк уже вряд ли бы получилось. Так всегда было в присутствии сестры: словно все проблемы и тревоги в одно мгновение просто исчезали в сгущенной белизне покоя, окружающего ее. Ничего не оставалось кроме этой белизны, приносящей одновременно ощущение невыносимой тяжести и столь же могучего облегчения. Морико распахнула дверь перед ними с Найрин, и Лэйк склонилась в поклоне перед Держащей Щит народа анай, как вдруг взгляд ее скользнул на лицо Эрис, и она буквально запнулась на пороге, едва не растянувшись на полу. Такого не могло быть, просто не могло, потому что Эрис являлась бессмертной по крови, а значит, не могла стареть, только выглядела она сейчас так, как если бы была старше Лэйк на добрую пару столетий. Тонкая сеть морщин покрыла щеки, кожа на которых стала серее и тоньше, будто истершийся пергамент, веки отяжелели, почти прикрывая поблескивающие из-под ресниц темные глаза, кожа на шее обвисла, как будто Эрис резко похудела, да так оно, судя по всему, и было. Вдобавок ее темные волосы теперь выглядели какими-то тусклыми, и Лэйк разглядела среди них длинные серебристые нити. - Огненная!.. – прошептала рядом потрясенная Найрин, а вот у самой Лэйк просто не нашлось никаких слов для описания происходящего. Ее сестра постарела и постарела сильно вопреки всем законам, всем правилам и самой природе своего существа. - Оставь нас, Морико, и проследи пожалуйста, чтобы никто не потревожил нас в ближайшие часы. – Голос у Эрис тоже стал каким-то странным, слегка надтреснутым, потерявшим былую силу и глубину. Взгляд ее темных глаз скользнул по вытянувшимся лицам Лэйк и Найрин, и на губах расцвела слабая улыбка. – Полагаю, разговор у нас будет долгим. - Быть может, подать воды, первая первых? – хрипло спросила Морико, стоя перед Эрис со склоненной головой. На лице ее отчаянье боролось со жгучим желанием помочь. - Не нужно, дочь моя, благодарю тебя, - мягко отозвалась Эрис, и разведчица, пятясь, выступила из комнаты и закрыла за собой дверь. На маленькую комнатку пала тишина. Странное дело, только сейчас Лэйк вдруг очень четко осознала, как Эрис подходит этому дому, или дом подходит ей. Ссутуленные плечи, укрытые теплым шерстяным платком, несмотря на царящее за окнами лето. Белая скатерть на столе возле окна, уютные занавески, оставляющие лишь узкую щель, через которую в помещение пробивалась полоса света. Отсветы огня Роксаны в жертвенной чаше под потолком в восточном углу помещения, которые странными тенями ложились на щеки Держащей Щит, заостряя черты ее лица, затемняя провалы глаз под надбровными дугами. Сейчас она и вовсе показалась Лэйк старухой, больной и изможденной женщиной на самом склоне своих лет. Гоня от себя ужасные картины и чувствуя сдавившее грудь оцепенение, Лэйк опустилась на колени перед ее креслом и с великой осторожностью взяла ее ладони в свои. Ее запястья истончились, словно птичьи косточки, хрупкие и тонкие, сквозь когда-то персиковую, гладкую кожу проступили синие узлы вен. Руки в ладонях Лэйк не принадлежали молодой женщине и были холодны как лед. Эрис молча смотрела на нее, и отчего-то казалось, что на дне ее неземных глаз скрывается улыбка. - Что с тобой? – Найрин застыла на пороге и не решалась подойти ближе. – Что происходит, Эрис? - То, что и должно, - улыбнулась та, поведя плечами почти так же, как та самая Эрис, которую Лэйк знала долгие годы назад. – Именно то, что должно было случиться сейчас и с нами. То, что мы совершили по собственной воле. В помещении вновь пала тишина, и Лэйк могла только во все глаза глядеть на сестру, прекрасно отдавая себе отчет в том, что не может подыскать ни одного слова, ни единого вопроса сформулировать, хоть и казалось, что целые тысячи их крутятся на языке. - Я не понимаю, - только и прошептала она, держа ладони Эрис в своих так бережно, как только могла. - Этого и не нужно. Странное дело, изменилась не только внешность Эрис, изменился и ее взгляд. Пристально вглядываясь ей в глаза, Лэйк внезапно поняла, что не находит в нем больше звездных колодцев и бескрайних солнечных полей, этих немыслимых перекатов силы, накатывающих издали, словно прибой, огромными волнами выглаживающих песчаный берег вечности. Но в нем теперь появилось нечто иное, новое, чего раньше Лэйк никогда не испытывала. Любовь. Эрис смотрела на нее, и Лэйк внезапно задрожала, ощущая себя крохотным семечком, с которого содрали тысячи защищающих его слоев, тысячи лепестков жесткой и твердой чешуи, обнажив мягкую и беззащитную сердцевину. Эрис смотрела на нее, и из ее глаз на нее смотрела Любовь. Смотрела ее мани, баюкающая ее на своих сильных руках и едва слышно напевающая колыбельные, смотрела Саира, чьи глаза светились, будто звезды, такой гордостью, такой силой и верой, что хотелось плакать, смотрела крохотная синеглазая крошка Нави, доверчиво и любопытно, тараща глазенки во все лицо и улыбаясь однозубым ртом, как умеют улыбаться только совсем маленькие дети. И сквозь всех них смотрело еще что-то, такое знакомое, такое нужное, такое долгожданное. Что-то, что она знала как самое себя, по чему тосковала всем своим существом, в чем нуждалась больше всего на свете. Лэйк поняла, что задыхается и хрипит, словно выброшенная на берег рыба. У нее больше не было кожи, только оголенные нервы каждой клетки тела, которые со всех сторон обнимала и бережно укрывала огромная как небо, могучая, как солнце, непобедимая, безусловная Любовь. Та, у которой не было никаких пределов. - Вот теперь ты готова слушать, - улыбнулась Эрис, и Лэйк припала губами к ее иссушенным постаревшим ладоням в детской попытке спрятать лицо в подол своей мани, чтобы ощутить бережную ласку ее теплых рук. Никогда за долгие полвека своей жизни она не вспоминала этого ощущения. И сейчас, когда дышала тяжело и рвано, ей внезапно вспомнились ее крохотные ручки, обхватывающие ногу мани, и запах ткани ее пальто, в котором Лэйк прятала свой нос, запах дыма и смолы, свежего хлеба. А ладонь Эрис, что высвободилась из ее рук и легла ей на волосы, почти повторила то забытое ощущение прикосновения, как будто и не было всех этих прошедших лет. Ничего не было, лишь пустота и широко-широко распахнутые глаза, в которых горел один единственный вопрос. - Расскажи мне, - Лэйк вскинула на нее взгляд, больше не зная, кто она такая, не зная, где находится, что происходит вокруг них. Не зная даже, что именно она сейчас хочет узнать, услышать, понять. Да это все и не было важно. Важна была лишь Любовь, что сейчас обнимала всю ее, целиком, до самого последнего волоска, составляющего ее существо. – Расскажи мне, пожалуйста! - Хорошо, я расскажу. Краем уха Лэйк услышала, как Найрин опускается на пол подле них, подтягивая под себя ноги. Странное ощущение возникло у нее, будто больше вокруг них ничего не существовало. Глаза Эрис распахнули перед ними окно в что-то иное, то, чего они никогда раньше не испытывали, то, чего просто не могло быть на свете. Чудо. И при взгляде на него все прочее, лишнее, бессмысленное и глупое забылось, как страшный сон. - Я расскажу вам сказку, которая гораздо правдивее всей существующей в мире правды. Песню, которая и не песня вовсе. Историю, единственную историю, помимо которой и не существует ничего. – Эрис улыбалась, и больше Лэйк не казалось, что она стара. Ее глаза напоминали теперь ярко-зеленый мох и пушистые былки камышей, которые покачивает ветер. И еще яблоневый цвет на закате. Сейчас она была самой юной на всем свете хохочущей девчонкой среди клонящихся под ветром луговых трав. – Жила-была на свете любопытная девочка, - заговорила Эрис, и Лэйк кивнула, уже не понимая, где заканчивались ее собственные мысли, а начинались слова Держащей Щит. Сейчас она чувствовала лишь бесконечную правильность всего, что разворачивалось вокруг них в эту бесконечно продолжающуюся секунду. – Очень любопытная девочка, которая хотела знать все обо всем на свете. Она шепталась с деревьями, и те отвечали ей ветром в кронах. Она танцевала с хороводами бабочек на полянах, и те показывали ей замысловатые рисунки в узорах своих крыльев. Она целовала полные нектара бутоны соцветий, и те распахивали ей навстречу свои лепестки, наполняя всю ее своим ароматом. Звери приходили к ней, чтобы вкусить пищи из ее рук и склонить головы перед ней, птицы прилетали, чтобы послушать ее песни и полюбоваться танцем, когда она раскидывала руки в стороны и кружилась в водопадах цветочных лепестков посреди дышащих солнцем лугов. Лэйк закрыла глаза, отдавая всю себя звучанию голоса Эрис. Он вел ее вперед, нес в колыбели ладоней, как волны – упавший на их поверхность рыжий дубовый листок, и ей хотелось быть лишь этим движением и этим стремлением вперед, туда, куда поведут ее волны. - Весь мир любила девочка, каждый цветок, каждое живое создание в нем, каждое дуновение ветра и солнечный луч, - говорила Эрис, а может, само время шептало Лэйк прямо в распахнутое настежь и болезненно колотящееся сердце? – И все ей было интересно, все нужно, все любопытно. Только сколько бы ни смотрела она по сторонам, сколько ни пробовала на вкус, ни нюхала, ни трогала листья деревьев да пушистые усы лесных обитателей, сколько бы ни вглядывалась в загадочную глубину горных озер, сколько ни дышала бы ветрами степей, а все ей чего-то не доставало. Было там что-то еще, что-то, спрятанное за всеми разнообразными формами, изменчивыми, вечно иными, что-то, лежащее в самой сути вещей и делающее все эти вещи неуловимо похожими друг на друга. И это была Жизнь. Немыслимо красивая, одетая в зеленые одежды, увитая цветами и лозами, с бабочками в волосах и ладонями нежнее облаков, Жизнь бродила в далеких холмах, улыбаясь туманам, подставляя лицо первым лучам зари, перекрикиваясь с жаворонками, купающимися в небе. И девочка решила догнать ее и спросить, как же она создала весь этот прекрасный мир, а главное – для чего. И для чего она создала ее саму. Углядела девочка в зеленых холмах голубой шлейф шали, в которую кутала белые плечи Жизнь, да побежала за ней следом. А та, лукавая и смешливая, прыгнула с места и легко-легко взбежала вверх, в небо, надеясь укрыться на его фоне, остаться незамеченной в свете его голубых глаз, в сиянии царственного солнца. Но наша девочка слыла очень любопытной и очень упрямой. Побродила она по холмам, поискала, да и нашла на самом краю самого дальнего холма, за которым начинался край мира, золотую лестницу, что вела в небо. Так круто взлетала эта лестница, что и не видно было, где ее конец. Терялся он в облаках и солнечном свете, так высоко, как не летают даже птицы и неугомонные ветра. Подумала она, подумала, да и решилась, терять-то ведь ей было нечего? Легли маленькие ладони на лестничные опоры, а ступни встали на первую ступеньку, а над головой ее мелькнул самый краешек голубого шлейфа Жизни. И больше девочка не оглядывалась. Лэйк видела все это перед своим внутренним взором. Не зная, почему и как, но она видела и эту лестницу, и эту девочку, что упрямо карабкалась вверх. Она знала эту девочку с прямыми темными бровями, с карими глазами цвета настоя из дубовой коры, с тонкими чертами бессмертного лица. Никто, кроме этой девочки, и не полез бы на такую верхотуру, боясь свалиться оттуда да свернуть себе шею. Не нашлось ни одного такого же любопытного, такого же безумного, такого же храброго. Лэйк ощутила, что улыбается. - И вот карабкалась девочка с одной ступени на другую, - продолжала рассказывать Держащая Щит, - и манил ее голубой шлейф Жизни, что вечно был впереди нее на несколько шагов. И совсем скоро исчезла уже и земля под ее ногами, оставшись далеко-далеко, едва заметной внизу. А вокруг на белоснежных облаках раскинулись огромные царства духа. Золотые ворота вели к дворцам из кристаллов чище алмаза, в которых жили сотворенные из солнечного света существа, радостные, беззаботные, безгрешные, чистые, не знающие ни смерти, ни горя, ничего, кроме вечности света. И они шли ей навстречу, подносили ей яства, подобных которым не было на земле, и они приглашали ее остаться среди них, почитая равной себе, ведь очень немногим удавалось вскарабкаться по золотой лестнице на такую высоту. Но девочка не останавливалась, ведь Жизнь неумолимо мерцала впереди нее, загадочная и зовущая. Все выше и выше поднималась она, оставляя далеко позади царства солнца и тишины. Поднималась сквозь диковинные сады, в которых на деревьях распускались плоды миров, зрелые, будто наливные сливы, или только-только завязавшиеся тугими бутонами. Поднималась через обиталища все более тонкие, в которых правили разноцветные переливы силы, уже не имеющие ни ликов, ни имен, еще выше, туда, где звук впитывал в себя все и порождал все в каждой своей ноте. Поднималась туда, где лишь белоснежная тишь являлась причиной и началом всего, к последней границе между душой и духом, между личностью и бесконечностью, ее породившей. Лэйк поняла, что не дышит, превратившись в одно только тянущее и тянущее чувство внутри нее. Язычок пламени, терзающий, дрожащий, изменчивый, тот самый, что трепетал у нее в середине груди с самого первого момента, как она себя помнила. Тот самый, которым она и была, что сейчас рос и расширялся с каждым новым сказанным Эрис словом. - И на той границе девочка остановилась, поняв, что больше не видит голубого платка Жизни. Его не было там больше, лишь тишь и вечное Оно, глядящее на самое себя. А дальше – безбрежность, и стоит сделать только один единственный шаг, один крохотный маленький шажок, и больше не будет ничего, кроме этой безбрежности. Больше не будет ничего. И тогда внутри нее шевельнулось что-то, что едва слышно прошептало: «Но так ли должно быть? Если там, внизу, так шумно, а здесь, вверху, так тихо, то разве здесь может прятаться Жизнь? Что ей делать в этих белоснежных полях? Поищу-ка я ее внизу, там, где и потеряла». И девочка обернулась, чтобы начать спускаться обратно, только лестницы больше не было, а перед ней внезапно оказалась Смерть. Лэйк вздрогнула, ощутив что-то холодное и острое, что-то очень болезненное, впившееся в грудь длинной тонкой иглой. Ее существо, будто бабочку, пришпилили к куску пергамента, и она даже двигаться не могла, застыв и боясь вздохнуть. И голос Эрис вновь повел ее вперед, только теперь уже волны вовсе не были мягкими и плавными, как в самом начале. Теперь грозные стальные валы вздымались до самого неба, черного от затянувших его штормовых туч, и в вое ветра звучала тревожная, тоскливая песнь неотвратимого рока. - Смерть спросила девочку: «Ты хочешь найти Жизнь? Она у меня, я поймала ее и спрятала глубоко-глубоко под скалой. И если ты хочешь ее освободить, то тебе придется пойти за мной». Девочка не поверила ей, страшной, ледяной, иссушенной, в своем ужасном черном плаще, но делать ей было нечего. Она слишком хотела увидеть Жизнь и не могла оставить ее в лапах Смерти. «Я пойду за тобой», - сказала девочка, и тогда Смерть указала ей на дорогу. Черная тропа, извилистая, узкая, петляющая между двух отвесных пропастей с двух сторон вела вниз, в алое зарево, и девочка устрашилась, но пошла следом за Смертью по извилистому серпантину вниз. Если раньше вокруг расстилались светлые поля духа, то теперь их больше не было. Тусклое солнце висело над головой в серых унылых мирах лжи, так сильно похожих на тот, откуда девочка была родом, но оставляющих тонкое ощущение фальши. Там тоже жили люди, но люди эти лгали, убивали, крали. Жестокость царила там, укрытая под видом любви, ложь наряжалась в одежды правды, боль кривила губы, выдавая себя за радость. Чем ниже спускались они, тем темнее становилось небо, тем чернее миры, сквозь которые они шли. И не оставалось больше надежды, и только вера была единственным светочем в этих мирах без солнца, неправильных, неистинных, неживых. Много чего видела девочка вокруг себя, и сердце ее обливалось кровью от этих картин. Сотни раз теряла она все свои силы, желание жить, стремление бороться, тысячи раз мечтала она о том, чтобы повернуться и броситься бежать со всех ног обратно, туда, к заветной черте, к белоснежной шири, после которой не будет ничего. Но Смерть вела ее вниз, и девочка знала, что стоит ей повернуться к ней спиной, как все будет потеряно. И наконец пришли они в кромешную тьму, на самое дно самого темного мира. И не осталось больше ни дороги, ни тропы, ни указателя. И даже светоч веры, что освещал девочке путь, померк без следа. Только тяжелое хриплое дыхание Смерти на своем лице чуяла она, да колющие ей ноги скалы. «Куда дальше идти? Я не вижу дороги», - сказала девочка. «Вниз, всегда вниз. Мне навстречу», - ответила Смерть. А дальше была скала, черная, как самое сердце отчаянья, твердая, как базальт. И девочка шла сквозь нее вниз, все ниже и ниже, собственным телом пробивая себе дорогу. В ней было нечем дышать, и черные стены стискивали со всех сторон, и Смерть дышала ей в лицо запахом гнили и тлена. Все ниже и ниже, туда, где нет больше силы, где не имеет смысла вера, где умирает любовь, где правда обращается пылью. Туда, где нет ничего, кроме тьмы и боли. Эрис замолчала, и во всем мире воцарилась тишина. Казалось, в нем и не было больше ничего, кроме базальтовой тьмы, тишины и тяжести, давящей со всех сторон и не дающей вздохнуть. - Что там? – Лэйк внезапно услышала хриплый дрожащий голос Найрин, который вывел ее из оцепенения. Она как будто ослепла и оглохла для всего окружающего, слыша лишь тихий голос Эрис, сейчас звучащий, будто перетираемые друг о друга кости. И еще полный слез отчаявшийся голос нимфы, едва слышно повторившей: – Что там внизу? - Скала, - произнесла Эрис, и Лэйк показалось, что вся тяжесть этой самой скалы легла ей на плечи. – А под скалой – мёд. Самый сладкий мёд, который только можно представить. – Голос Эрис внезапно сделался иным, таким сильным, что мог бы обрушить в одно мгновение все Данарские горы. – Там не Жизнь и не Смерть, но нечто Третье. ТО, ЧТО ПРИДЕТ ПОСЛЕ НИХ. Дальше уже было невозможно, и Лэйк сдалась. Она чувствовала, как хлынули по щекам раскаленные слезы, которые она уже не могла остановить, слезы такого невыносимого облегчения, словно все, что мешало ей, мучило ее, терзало и пытало на протяжении долгих-долгих секунд всей ее жизни, собравшихся в гору размером с Кулак Древних, все это вымыло одним единственным хлынувшим с гор весенним потоком, сорвавшимся с круч как водопад в Роще Великой Мани. И как только весь этот сор хлынул прочь из нее, вместо него начало заливаться нечто иное. Словно кто-то раскрутил накрепко завинченный штырь прямо в темени, и сверху вниз на нее хлынуло Знание. Она помнила объятую огненными отсветами комнату и зеленые глаза Тьярда, такие же острые, как наконечник его копья. Она помнила шершавое древко нагинаты в своих руках, которое пружинисто входило в его плоть в то время, как ледяной наконечник его копья разорвал на две половины ее сердце. И она помнила Огненные глаза Роксаны, что с хохотом танцевала вокруг нее, обвивая ее Своими пылающими крыльями. Она помнила обещание, данное тогда. Кровавое колесо страдания, смерти, отчаяния, которое разлетается на куски, и во все стороны хлещет свет, столь яркий, столь неумолимый свет, что при взгляде на него глазам становится больно. - Нечто Третье, - одними губами повторила Лэйк, дрожа, как полотнище на ураганном ветру. – То, чего раньше не было. - Оно было всегда, - мягко поправила ее Эрис, и голос ее вновь стал нормальным, таким, как обычно. Лэйк поняла, что медленно возвращается назад, в маленькую комнатку сложенного из бревен домишки посреди упрятанной среди заснеженных горных пиков Рощи Великой Мани. – Оно существовало с самого начала времен, как заложенное в крохотном семечке дерево. Но никто никогда не пытался дотянуться до него и позволить ему прорасти. - Вы это делаете? – захлебываясь от волнения, спросила Найрин. – Вы ищете мёд под скалой? - Да, - просто ответила Эрис. - И ломаете кровавое колесо, - едва слышно прошептала Лэйк, вспоминая видение, что было когда-то у Найрин. Четыре женщины с четырех концов света, Любовь, Сила, Истина и Совершенство, на куски разбивающие колесо смерти. Это было немыслимо. Этого не могло быть, но она знала, что это так. - Мы прокладываем дорогу для тех, кто придет сломать колесо, - негромко проговорила Эрис. – Мы делаем так, чтобы его можно было сломать. - И для этого вам нужно… нужно… - договорить Найрин не смогла, ее голос сорвался совсем, и Лэйк услышала приглушенные рыдания нимфы. Она не совсем понимала, почему та плачет, но беспокойство сжало ледяной пятерней сердце. Странное дело, сейчас Лэйк чувствовала себя так, будто и вовсе разучилась думать. В ней остались только ощущения, даже не эмоции, но ощущения всего происходящего, странно прозрачные, гораздо более чистые, чем чувства. - Для того, чтобы сразить врага, нужно как минимум подойти к нему вплотную, иначе ты просто не сможешь до него дотянуться. – Эрис говорила так бережно, так мягко, что беспокойство Лэйк только усилилось. Она как будто утешала нимфу, пыталась скрыть от нее что-то очень плохое. - Есть же луки, - это почему-то прозвучало очень жалко, особенно, потому что сопровождалось громкими всхлипами Найрин. – Проклятье, Эрис, есть ведь лучники, которым не нужно подходить близко! Которые могут сразить издалека! - Как видишь, это не совсем так работает, Найрин, - улыбнулась Держащая Щит, и на этот раз Лэйк уже не выдержала: - О чем вы говорите? Я не понимаю! Она распахнула глаз и уставилась на свою сестру, так резко постаревшую, потерявшую силы сестру, на бессмертную эльфийку, еще какие-то недели назад окруженную ореолом мощи, способной разрушать миры. Теперь этой мощи в ней не осталось, была лишь мягкость и неистовый жар пламени под ногами. Лэйк внезапно покрылась ледяным потом и инстинктивно облизнула пересохшие губы. - Ты вышла драться со Смертью, Эрис? Поэтому ты стареешь? - Да, - пожала плечами та, и что-то внутри Лэйк оборвалось. – Мы поняли, что наверху в мирах духа и силы ничего не добиться. Оттуда можно только убежать вникуда, навсегда исчезнув. Но там мне открылось, что ответ лежит внизу, в материи, именно там, где и заперта Смерть, потому что именно материя разлагается в то время, как дух вечен и нетленен. Дверь всегда одна, Лэйк, я давно говорила тебе об этом. Смерть – это возможность, это дверь, потому что решение проблемы всегда заложено в ней самой. Чтобы одолеть Смерть раз и навсегда, чтобы уничтожить ее для всего мира, мне нужно посмотреть прямо ей в глаза. - Уничтожить смерть, - прошептала рядом потрясенная Найрин. – Мы так много об этом говорили, но вот теперь я понимаю, что никогда не верила в это. Это ведь просто невозможно. Невозможно! Эрис внезапно вся как-то сжалась и тяжело, прерывисто задышала, прикрыв глаза. Лэйк внимательно следила за каждым самым минимальным изменением ее лица. Казалось, от слов нимфы она как будто еще сильнее постарела. Понадобилось несколько невыносимо долгих секунд, чтобы Держащая Щит пришла в себя и сумела ответить нимфе. И когда она заговорила, голос ее звучал обессилено. - Ровно до тех пор, пока мы считаем это невозможным, невозможным оно и остается. Пребывая в бесконечности абсолютного духа, мы поняли, что ответ лежит внизу, в материи. Что смерть нужно уничтожить в каждом живом существе, в каждой крохотной частичке этого мира, в каждой клетке тела. Единственное поле работы, которое у нас есть, которым мы можем управлять, это наше собственное тело. И именно в нем нам нужно работать. Не в полях духа, не в медитациях, не в умерщвлении плоти или контакте с иными существами, но на уровне материи, на уровне клеток. А для того, чтобы выйти на этот уровень, необходимо уничтожить все, что делает нас разумными существами. Мозг, который управляет деятельностью тела, накладывая на него свою волю, а значит, мешает прямому контакту. Эмоции, которые делают то же самое на уровне сердца. Даже инстинкты, заставляющие нас питаться, бояться боли, спать, сохранять целостность тела на физическом уровне. А дальше, внизу, там базальт тела, скала, неотзывчивая, молчаливая, глухая и тупая ко всему. Скала, сквозь которую надо пробиться к самым крохотным частичкам нашего существа и изгнать из каждой из них смерть. - Это звучит безумно, - призналась Лэйк, качая головой. – Я могу понять контроль над разумом и эмоциями, доступный ведьмам, могу понять контроль над телом, доступный разведчицам, которые проходят долгие физические тренировки. Но я не могу понять, как можно уничтожить эту систему контроля, оставшись при этом живым. Что тогда будет управлять телом? И поможет ли это хоть как-то в схватке со Смертью? - Тело состоит настолько же из материи, насколько оно состоит из энергии, Лэйк, это ты и без меня прекрасно знаешь, - Эрис смотрела на нее с теплой улыбкой, будто на несмышленого ребенка, но сейчас это, почему-то, совсем не раздражало. Может, потому что сейчас Лэйк изо всех сил стремилась понять. – Есть точка, в которой энергия переходит в материю, а та обратно в энергию. Есть точка, в которой бессмертная энергия, встречается со смертной материей. Нужно просто пробиться к ней сквозь все мешающие слои, состоящие из мышления, чувствования, всех наших установок, всего того, чему нас учили на протяжении всей жизни. Ведь фактически никто не знает, отчего наступает смерть, не так ли? - От старости, - пожала плечами Лэйк, глядя на сестру. – Или от болезни. Или в результате несчастного случая. - Я о том и говорю, Лэйк. Согласись, есть огромная разница между болезнью и воткнутым в сердце ножом, не так ли? Однако, смерть приходит и к тем, и к другим, значит, причина ее вовсе не в том способе, каким она приходит. Способ – это вторичное, это следствие, тогда в чем же ее причина? Почему существует смерть? - Я не знаю, - прошептала она, чувствуя себя крохотной пылинкой по сравнению с Держащей Щит, которая сейчас вновь казалась выше и мощнее, чем все Данарские горы вместе взятые. - Смерть – это всего лишь привычка мира, всего лишь закон той среды, в которой он разворачивается, - проговорила Эрис, и ее слова колоколом зазвучали внутри Лэйк, заставив вибрировать все ее существо. – Но среду можно изменить, а законы переделать. Нужна лишь точка отсчета, то, с чего мы начнем, упор для рычага. И этот упор здесь, - рука Эрис коснулась середины груди Лэйк, где отчаянно бился запертой в клетку птицей дар Роксаны. – Именно здесь, в месте соприкосновения материи и энергии, в том, что мы называем душой, малхейн и какими еще угодно другими словами. Отсюда нужно начинать, отбрасывая прочь все, кроме бьющейся внутри энергии. Отбрасывая разум, чувства, инстинкты, стремления плоти. Оставляя лишь пламя, неугасимое пламя того, чем мы были рождены, и сжигая в нем все лишнее, что мешает нам быть непосредственно. И когда все это внутри выгорит, оставив лишь пустую трубу между небом и землей, живую трубу, согласную сотрудничать, тогда сверху начинает литься немыслимая сила, трамбующая землю под ногами трубы, дух, что падает сверху в материю, когда небо и земля сливаются. И ты превращаешься в заготовку, которую куют силой небес на наковальне земли, нагревая ее немыслимым жаром глубин, поднимающимся снизу. – Эрис взглянула на Лэйк, и той показалось, что она смотрит прямо ей в душу. – И когда из этой заготовки будет выковано нечто иное, весь мир изменится. Изменится среда, потому что изменение равновесия в одной точке несет за собой перестройку всей системы. А следом за средой изменятся и все окружающие. И будет иное. Тысячи образов мелькали перед внутренним взором Лэйк, пока она, не отрываясь, глядела в глаза своей сестры, в глаза Держащей Щит, совершающей прямо сейчас нечто абсолютно невероятное. Она уже видела это. Небеса, что рушатся в грязь материи, и все перемешивается, вспыхивая ослепительным светом. Раскалывающееся на куски колесо. - Чем я могу помочь тебе? – прохрипела она, глядя на Эрис. – Что я могу сделать? - Охраняй Аватар, - очень серьезно отозвалась та. – Им биться со Смертью, а не нам с Тиеной, им побеждать. И открывайся тому, что горит в твоей груди, открывайся и верь только ему, потому что все остальное – ложь. Тысячи людей будут говорить тебе, что это невозможно, что мы с Тиеной умираем, что выхода нет. Тысячи людей будут пытаться остановить тебя, остановить нас, остановить Аватар Создателя не потому, что они действительно того хотят, а потому что они не верят ни единому слову из того, что только что здесь было сказано. Потому что Смерть действует через них, не желая сдаваться и уходить. Как Первый Сын, с которым я сражалась в конце битвы за Роур, поверженный, но пообещавший перед своим исчезновением разрушить все, что только возможно. – Взгляд Эрис стал твердым, будто гранит. – Помни об этом, Лэйк. Как только ты встаешь против Смерти, весь мир встает против тебя, потому что Смерть и есть весь мир. Если ты хочешь победить, тебе придется стоять до конца, до самого конца во что бы то ни стало. - Я поняла тебя, - хрипло прошептала Лэйк, не в силах выговорить чего-то другого. Она действительно понимала. Она ничего не понимала совсем, но что-то внутри нее осознало все, каждое сказанное слово до последней капельки. - Поэтому ты всегда говорила, что нужно все пропустить через себя? – заговорила рядом Найрин, во все глаза глядя на Эрис. По ее щекам тоже текли слезы, они лились и лились вниз, но глаза нимфы при этом сияли ярче звезд в середине зимы. – Что смерть нужно искоренить в каждом человеке, что каждый индивид – это поле для работы? - Именно так, - кивнула Эрис. – И предвосхищая твой вопрос, скажу и большее. Именно поэтому я не уничтожила Дочерей Мани в самый первый момент, когда они только появились. Потому что это не проблема одной-двух анай, имеющих подобные взгляды. Это проблема всего народа в целом, а может, и всего мира, в котором допускается идея о том, что кто-то может быть лучше кого-то, что кто-то чище, красивее, умнее и справедливее и поэтому все остальные должны ему подчиняться. Для того, чтобы гной вышел из-под кожи, должен образоваться нарыв. Дочери Мани – это фанатизм, сопротивляющийся тому, что мы делаем, это ненависть людская, принявшая форму во плоти. Если я разгоню их в одном месте, они появятся в другом. Чтобы их больше не было совсем, нужно излечить причину их появления, а для этого они должны существовать. Они – ложь Смерти, точно так же, как и все остальное в этом мире. И как только мы победим эту Смерть внутри себя, мы победим ее и во всем мире. Лэйк только покачала головой. Она чувствовала правоту Эрис, но одновременно с этим в ней поднималось и другое ощущение. Нежелание слепо следовать в том направлении, куда ее толкали. И у Найрин это ощущение сформировалось в слова быстрее, чем у Лэйк. - Это что же, значит, мы должны сидеть и ничего не делать, пока они изнутри разрушают наш народ? – на этот раз нимфа едва не кричала, и Лэйк была согласна с ее возмущением от первого до последнего слова. – Что же нам просто ждать, когда у всех анай поедут набекрень мозги и они начнут резать иноверцев и друг друга, опьяненные расизмом и ненавистью?! Ты не можешь этого предлагать нам! - Я и не предлагаю, - тихо ответила Эрис. – Несомненно, чтобы победить, нужно бороться, иначе никак. Но бороться нужно не против одного конкретного проявления человеческой природы. Бороться нужно против всей человеческой природы, допускающей подобные проявления. Бороться ради того, чтобы не было больше ни смерти, ни жестокости, ни всей этой ужасающей двойственности, разрывающей мир на противоборствующие части. Но чтобы образовалось нечто Третье, лишенное этих двойственностей и включающее их, нечто единое, неразделимое, полное во всем своем спектре, вечно изменчивое и движущееся вперед. Лэйк молчала, не зная, что сказать ей на это. Тридцать лет она наблюдала за тем, как вместе с Великой Царицей ее Держащая Щит меняет саму себя и окружающий ее мир. Тридцать лет она была свидетельницей чудес и волшебства, самых безумных дерзаний, воплощающихся в жизнь, самых поразительных совпадений, которые складывались в неописуемый узор. Да что там говорить, Лэйк сама когда-то пережила смерть и вернулась с той ее стороны вместе с Тьярдом, и доказательством этого были крылья за ее спиной, орлиные крылья народа гринальд. И все же, даже для нее то, что сейчас говорила Эрис, было слишком. Не потому, что непонятно, но потому, что в это невозможно было поверить. Невозможно и все. - Я разрешаю тебе, Лэйк, делать с Дочерьми Мани все, что тебе заблагорассудится, - проговорила Эрис, почему-то разглядывая их с грустной улыбкой. – В конце концов, ты – командующая объединенным войском анай, а значит, тебе и решать за весь народ. У тебя своя битва, у нас – своя, и лучшей помощью друг другу будет невмешательство. - Я услышала тебя, первая, - глухо проговорила Лэйк, отчего-то чувствуя глубоко внутри едкий червячок стыда. – И я клянусь тебе, что обдумаю то, что ты сказала нам сегодня и постараюсь найти способ тебе помочь. - Способ только один, Лэйк, - не думать об этом, - Эрис приложила холодные старческие пальцы к ее щеке, и вот теперь-то в ее улыбке совершенно точно была грусть. – Только следовать пламени в твоей груди. Потому что чем больше ты будешь думать, тем меньше ты будешь верить и стремиться. Самые искренние порывы твоей души не совместимы с ложью твоего разума. – Вздохнув, Эрис убрала руку и откинулась в своем кресле, прикрывая глаза. – А теперь, прошу вас, оставьте меня одну. Разговор был долгим, я напилась вашего неверия и вашей боли досыта, теперь мне нужно будет все это переварить и растворить. Мы поговорим вновь, но позже. - Мы хотели только поддержать тебя. Мы просто хотели понять, - дрожащим голосом проговорила Найрин. - Естественно вы хотели понять, а я хотела объяснить. Но для того, чтобы спуститься в клетку, нужно отказаться от всего остального – мыслей, чувств, инстинктов, а следовательно – и от защиты, которую они дают. – Эрис говорила медленно, будто каждое слово давалось ей с большим трудом. – У меня больше нет никакой защиты, и все неверие, ненависть, злость, все эмоции и мысли налипают на меня, как репей на шерсть. И невольно каждый, кто приходит сюда, приносит мне полные пригоршни Смерти, чтобы накормить меня ими вволю. Но это тоже часть моей битвы, ведь пусть даже вы этого не понимаете, но я сражаюсь за вас и внутри вас. - Когда ты позволишь посетить себя вновь? – низко опустив голову, спросила Лэйк. Стыд стал еще горше и глубже, словно Эрис по лицу ее крапивой отхлестала. - Позже, - тяжело прошептала Держащая Щит. – Позже. Благословение. Вместе с Найрин они поднялись на ноги и тихонько вышли из комнаты Держащей Щит в сени. Давно уже Лэйк не чувствовала подобного смятения, будто всю ее душу вытащили из нее наружу и хорошенько перетряхнули, все сбив со своих мест. Найрин выглядела не лучше. Слезы уже подсохли на ее щеках, но взгляд был устремлен вникуда, да и сама она как-то вся понурилась, словно не осталось внутри никаких сил. - Вот это я и имела в виду, - тяжело вздохнула Морико, оглядев их лица, когда они вышли на нестерпимо жгущее солнце, отчего-то сейчас показавшееся чересчур ярким, излишне радостным для столь странного и утомительного дня. - Береги их, Морико, - попросила ее Лэйк, отводя взгляд и чувствуя стыд от того, что сама этого не делала. – Храни их от всех в тишине и покое. Если я все правильно поняла, то по сравнению с их битвой, наш поход становится детской игрой. - Слушаюсь, первая, - кивнула Двурукая Кошка, долгим взглядом оглядев Лэйк. Оставалось только гадать, знала ли она то же, что рассказала им Эрис, или нет. - Я чувствую себя замаранной, - тихо пробормотала Найрин, когда они вдвоем отошли от дома Великой Царицы на достаточное расстояние. Лэйк взглянула на нее, и нимфа, не поднимая глаз, пояснила: - Я чувствую себя так, будто мы сейчас сделали что-то очень нехорошее. Будто предали самое светлое, что только можно предать, своей глупостью и неверием. - Как и сказала Эрис, единственное, чем мы можем помочь ей, так это не мешать, - подумав, отозвалась Лэйк. – А раз так, мы должны верить в то, что она делает, как делали всегда. Пусть никто кроме нас не будет верить. Согласна? - Согласна, - твердо кивнула Найрин, взглянув на нее. Глаза ее светились решимостью. У самой же Лэйк скребли на душе кошки и совершенно не собирались никуда исчезать, как бы она того ни хотела. Нужно было верить, просто верить в невозможное, но как? Эрис сказала – не думать, но она говорила так на протяжении долгих лет, и у Лэйк никогда не получалось этого делать. А может, ты просто никогда не пробовала? Ответа на этот вопрос у нее не было.