Работа над ошибками

Небо стремительно окрашивается чернильной синевой, по которой лениво плывут вязкие лиловые облака. Закутавшись в воздушный кокон из одеяла, окружённая стопкой учебников и тетрадок, я пытаюсь учиться. Честно пытаюсь. Но не слишком-то успешно. То и дело перевожу взгляд на украшенное вырезанными снежинками из бумаги окно, то вслушиваюсь в приглушённые разговоры мамы с кем-то по телефону на кухне, то отвлекаюсь на смс от одноклассников, зовущих отметить с ними предстоящий праздник в клубе. Я жадно вдыхаю ароматы готовящегося ужина и рисую непонятные загогулины в тетрадке, и думаю, думаю, думаю. О Денисе, о позапрошлом вечере, о словах Киры… Я, по сути, и сама уже не понимаю, что связывает меня и Дениса. Я знаю только, что между нами установилась прочная связь, которая не порвётся под воздействиями никаких невзгод. Сколько бы лет не прошло, я всегда буду помнить его заботу, потому что именно его поступки, наконец, открыли мне глаза на многие вещи. Я доверяю ему больше, чем самой себе. Я доверяю ему себя. Нас связывают воспоминания, которые я запирала в дальнем краешке сознания, позволяя себе извлечь их длинными зимними ночами, и каждый раз, прокручивая то или иное событие, во мне всё сильнее разгоралось невинное любопытство и такое до боли постыдное желания. Вот только все мои стремления, все мои наивные девичьи мечты, нелепые фантазии и ожидания легко рушились, когда в голове неприятно колола, больно жалила лишь одна единственная мысль. Думать о возможных отношениях с учителем — пик моего сумасшествия и безрассудства. Сравнивая Дениса с коварным Змеем из Эдемского сада, я откусываю кусочек от яблока, когда в комнате раздаётся неожиданный стук в дверь. Мама редко стучится ко мне, обычно вламываясь разрушительным торнадо и снося всё на своём пути, поэтому я недоверчиво отрываю от учебника взгляд и настороженно, перебирая в голове все свои косяки за последнее время, которые могли повергнуть маму в глубокий шок, бормочу: — Заходи. — Даже как-то странно, что ты сегодня весь день занимаешься. — Мама присаживается со мной рядышком и аккуратно вытягивает книгу из моих пальцев. — Может, передохнёшь? Уже поздно, да и послезавтра Новый год, так что можно ещё поотлынивать пару деньков — сама по себе знаю, как трудно сосредоточиться во время праздников. — Мама как-то рассеянно улыбается, словно нашкодившая школьница, пальцами неловко теребит уголок одеяла, и я недоверчиво кошусь на неё, как на бомбу замедленного действия, не зная, что именно ждать от неё сейчас. — Что-то случилось? — Я бы хотела поговорить с тобой по поводу предстоящего праздника, — мама тяжело вздыхает, заботливо кутая меня в одеяло ещё больше. — В общем, Надя, моя подруга с работы, ты вроде бы помнишь её, предложила отметить новый год с ней. Тебя тоже позвали. — Она рассеяно улыбается слишком загадочной улыбкой, и у меня закрадывается подозрение, что помимо маминых подруг с работы там явно будет кто-то ещё — слишком знакомо мне это неконтролируемое мечтательное выражение на лица и счастливый блеск глаз. Я рассеяно пожимаю плечами, не слишком обрадованная догадкой, что у моей мамы появился потенциальный ухажёр. Не то чтобы я не желала маме счастья, учитывая, что она одна уже около шестнадцати лет, но что-то внутри меня жутко протестует из-за одной лишь только мысли, что помимо меня мама будет уделять внимание кому-то ещё, а, возможно, этот кто-то однажды появится в моей семье и разрушит ту идиллию, сформировавшуюся тут за долгие годы. Видимо, я состроила слишком недовольную мину — мама тут же спохватывается и начинает быстро тараторить: — Если хочешь, я могу отказаться, и мы отметим праздник вместе, как и раньше. Я могу достать твою любимую настольную игру и даже соглашусь слушать твою ужасную музыку. Она хихикает, но где-то в глубине её глаз я вижу облегчение и досаду. Столь странное сочетание эмоций, хорошо знакомое мне. Я и сама не понаслышке знаю, как трудно сделать первый шаг, особенно когда ты связана условностями и страхами перемен. Мы вместе прожили столько лет вместе, иногда ссорясь, обижаясь друг на друга, порой подолгу не разговаривая, и все же находясь в комфорте и идиллии, слишком хорошо выучив друг друга, умея сглаживать все углы. Но вот приходит то время, когда нам нужно двигаться дальше, когда привычный образ жизни меняется, и что-то таинственно новое маячит на нашем пути как неизбежное. И мы обе боимся. — Я думаю, тебе стоит пойти одной, — спустя несколько долгих секунд размышлений говорю я. Мама делает для меня так много, оплачивая занятия, отказывая себе во многом, лишь бы из меня что-то вышло. Я слишком долго этого не понимала, относясь ко всему как к должному. Мама так устала за эти годы, она столько в меня вложила сил… А я настолько эгоистична, что не хочу отпустить её даже на один вечер, потому что напридумывала себе невесть что. Ей надо развеяться и, очевидно, мне нужно подтолкнуть её к тому, чего она так боится. Всё равно я не лучшая компания в наступающем году. Я не уверена, что буду в настроении отмечать этот праздник — эдакий символ начала чего-то нового, — а портить настроение маме мне совершенно не хочется. — Я отмечу с Лизой, меня как раз пригласили. Так даже удобнее: не надо ничего готовить целый день, — пытаюсь пошутить я, пока мама недоверчиво смотрит на меня. — Вика, я не уверена, что это хорошая затея… — Мама, послушай. — Я решительно поднимаю на неё взгляд, и, наверно, она видит в нём непробиваемую уверенность, поэтому внимательно смотрит на меня, так и не перебив. — Я думаю, что тебе нужно немного развеяться, потому что ты столько делаешь для меня. Тебе нужно встретиться с друзьями, поболтать с ними, забыть обо всех проблемах хотя бы на одну ночь. Если хочешь, я останусь дома и никуда не пойду, чтобы ты не волновалась. В конце концов, нет в этом празднике чего-то особенного. — Вика, что случилось? — Мама с тревогой смотрит на меня, но я лишь выжимаю из себя подобие улыбки, хотя нос щиплет от сдерживаемых с неимоверным усилием слёз. Я, кажется, влюбилась в своего учителя, мама. И вряд ли этот рассудительный мужчина позволит вылиться нашей дружбе в нечто большее. — Ты же раньше любила новый год. Что не так? Это из-за этого Антона? — Да причём здесь он? — возмущённо произношу я. — Просто я действительно устала. Эти учителя, носящиеся с дурацкими экзаменами, эти их вечные крики, что от результатов экзамена будет зависеть едва ли не вся дальнейшая жизнь, эта класснуха, которая только и делает, что попрекает меня этой медалью и пугает плохим аттестатом. Почему они умеют общаться только угрозами? — Я даже не замечаю, как по щеке скатилась первая слеза горечи и обиды, и неизвестно ещё, какая именно из причин вызвала во мне столь бурную реакцию. Уже через мгновение я оказываюсь в крепких маминых объятиях. Мама заботливо прижимает меня к себе, убаюкивая, словно маленького ребёнка. И я только громко всхлипываю, не в состоянии сдержать хлынувший солёный поток, совершенно не понимая причины своих слёз. — Тшш… Тише, Вика, эта медаль нужна только учителям, чтобы не получить по мозгам от руководства, — тихо успокаивает меня мама, пока я хлюпаю носом, пачкая мамин халат тёмными из-за туши слезами. — Эти экзамены — не самое страшное, что могло бы случиться в жизни. — Ага, а их послушать, так ничего важнее быть не может, — невнятно бубню я, стирая мокрые дорожки слёз, в очередной раз хлюпнув носом. — А ещё этот дурацкий физрук со своими дополнительными занятиями. Вот прицепился к тебе, — участливо говорит мама, заботливо стирая слезинки с моего лица рукавом халата. Я же только ещё громче реву, услышав её ворчания про Дениса, и утыкаюсь носом ей в плечо. — В конце концов, у тебя экзамены на носу, а он тебя мучает этими бесполезными нормативами. Я завтра же с ним поговорю. — Нет! — чересчур громко вскрикиваю я. Сердце предательски пропускает удар, и я резко дёргаюсь, смотря на маму покрасневшими глазами. Истерика прекратилась так же быстро, как и началась. Я не хочу портить отношения с ним. Он ведь сочтёт меня за малодушную дуру, которая трусливо сбежала за шаг до победы. А ещё я не хочу, чтобы наши занятия заканчивались. Ведь это ещё одна возможность побыть с ним наедине и узнать его чуть ближе. — У нас осталось одно занятия. Думаю, не стоит тратить на это время. Это будет на каникулах, поэтому не займёт много времени. — Ну, хорошо. Если ты так хочешь. — Мама как-то странно смотрит на меня. С подозрением и тревогой. Я только тяжело вздыхаю и опускаю взгляд. Как же мамы всё чувствуют… — Мам? — спустя продолжительное время тихо шепчу я, немного успокоившись. В самом деле, что это я? — Так что ты решила насчёт сегодня? Я могу пойти с классом? — Не знаю, Вика. Я созвонилась с мамой Лизы, и мы решили, что вас двоих можно ненадолго отпустить. — Мама берёт мою руку в свою, нервно сжимая пальцами ладонь и внимательно смотря мне в глаза сквозь очки. — Я знаю, что эти несколько месяцев были для тебя очень тяжёлыми, тем более ты только рассталась с тем мальчиком, который так отвратительно поступил с тобой, — мама тяжело вздыхает, ворча что-то про мужскую безответственность и ненадёжность. Я же понимаю, что её сговорчивость вызвана моим подавленным состоянием. Мама часто мне потакает. Наверное, именно из-за этого мне и снесло голову в какой-то момент. — Я думаю, с Лизой ты не наделаешь глупостей. Но постарайся вернуться домой хотя бы к полуночи. И держись подальше от этого Антона. Будь на связи, никуда не ходи с незнакомыми людьми, не пей… Я едва сдерживаю улыбку, слишком хорошо понимая, что список запретов будет ещё долго перечисляться.

***

И снова клуб. И снова мне некомфортно от ощущения собственного одиночества в столь людном месте, где куда не посмотри — счастливые и беззаботные парочки. Я чувствую себя лишней на этом празднике жизни — уж слишком много проблем и предательств на меня свалилось за последнее время. И ещё неизвестно, что меня ждет впереди. Одно я знаю наверняка — вряд ли это будет что-то хорошее. Большая часть моих одноклассников уже разъехались, когда я наконец-то добралась. И, к счастью, мне не нужно лицезреть Антона и чёртову пустышку Соколову, которая теперь на каждом углу верещит своим мерзким голосом, что Антон бросил меня ради неё. Я задумчиво наблюдаю за парочкой оставшихся одноклассников, которые так отчаянно рвались сюда, но уже заметно сникли, явно чувствуя себя здесь не в своей тарелке, и собирались по домам. Я же расселась за барной стойкой, вновь погружённая в печальные мысли о своём учителе. — Вик, ты домой собираешься? Я такси вызвала, поехали с нами. — Я поднимаю на Лизу взгляд и отрицательно качаю головой. Мне не хочется возвращаться домой. Если честно, я совершенно не понимаю своё апатичное состояние. Не верится, что ещё пару дней назад я улыбалась и позволяла тешить себя надеждами, что мой флирт с учителем может к чему-то привести. Это ведь нереально… — Нет, я очень устала. Поеду чуть попозже, — пожимаю плечами я. Лиза подозрительно смотрит на меня, я же вновь выжимаю из себя подобие улыбки. — Я напишу тебе смс, когда домой приеду. Просто зря надела такие высоченные каблуки, поэтому мне нужно немного передохнуть. — Ох, Вика-Вика, опять ты за старое. Поехали домой, не глупи, а? — тяжело вздыхает Лиза. Несколько секунд она хмурится, а потом выражение её лица резко меняется, когда она окидывает мой наряд придирчивым взглядом, и она удивлённо восклицает: — Ты что, свидание здесь назначила? Он хоть симпатичный? — Очень смешно, — возмущённо произношу я, но потом как-то отстранённо понимаю, что Лиза вряд ли уедет без меня, поэтому тяжело вздыхаю и вру близкой подруге: — Да, назначила. — Так ты решила отомстить Макарову? Какая глупость, — она фыркает и неодобрительно качает головой, я же тяжело вздыхаю и вымученно улыбаюсь. — Ладно, мы поехали. Если что, я на связи.

***

— Вот, держи, за счёт заведения, — Кира ставит перед моим носом оранжевый коктейль, и я еле-еле фокусирую на ней взгляд. Надеюсь, она не отцедила в него свой яд. Я как-то сомневаюсь в её доброжелательном отношении к себе. — Поаккуратнее сегодня, Вик. Народу сегодня многовато — мне за тобой не уследить. — Так и не следи, я не маленький ребёнок — сама справлюсь. — Я это делаю не только по своей инициативе, но и потому что он просил меня об этом, если тебя сюда занесёт. Вик, — она наклоняется ко мне почти вплотную и заговорщицки произносит, — он же волнуется за тебя, непутёвая. Как ты можешь этого не замечать? — Это заявление столь неожиданно, что я несколько мгновений так и смотрю на неё с открытым ртом. Денис наравне с мамой, кто окружил меня со всех сторон заботой и необходимой поддержкой, такой бескорыстной и такой необходимой заботой. И для меня это важно. Важно знать, что есть в этом мире хоть кто-то, кто пытается заботиться обо мне, несмотря на все острые углы наших отношений. В нём я сейчас вижу необходимости больше как ни в ком другом. — Спасибо, — едва слышно бормочу я, не зная, что ещё сказать ей. На мгновение между нами повисает неловкая пауза, а потом Кира лишь качает головой, потрепав меня по голове, как маленького ребёнка, и, бубня себя под нос что-то вроде «мелкий несмышлёныш», скрывается в толпе, помогая нам обеим избавиться от неловкости, ставшей основой нашего общения друг с другом. Принципиально не замечая пристального взгляда мужчины, севшего рядом, делаю большой глоток приторного коктейля. Интересно, когда я закончу школу, продолжу ли я общаться с ним? Или стоит дождаться своего совершеннолетия и сказать ему о своих чувствах? Наверное, он будет несказанно огорошен этой новостью, ведь я так стараюсь скрыть свою влюблённость… Он, наверное, и не понимает этого — он же мужчина, а они не слишком-то сильны в проявлении чувств, им всё нужно объяснять. -…слышишь? — кто-то потряс меня за плечо, и я наконец-то поняла, что парень, сидящий рядом за барной стойкой, что-то говорил мне уже несколько минут. — Что? — недовольно переспрашиваю я, насильно вырванная из собственных грёз. Столкнувшись с непристойным взглядом нежелательного собеседника, я вдруг понимаю, что слишком засиделась. Выражение его глаз сменяется насмешливым, и тонкие губы кривятся в хищной ухмылке. Он склоняется чуть ближе, почти касаясь губами щеки, и, обдав меня тошнотворным перегаром, елейным голосом произносит: — Тебе хоть восемнадцать-то есть? Не слишком ли ты молода, чтобы в одиночку ходить в такие заведения? — Думаю, возраст вообще ни на что не влияет. — Я отодвигаюсь как можно дальше и, чтобы не сталкиваться с его непристойным взглядом, прячусь за накрученными кудряшками. Беседу не хотелось продолжать, потому что нужно быть совсем тупицей, чтобы не понять намерений этого гада. — Да ты не обижайся! Я тоже считаю, что в таком возрасте только развлекаться и развлекаться. — Он недвусмысленно изгибает бровь и придвигается ко мне почти вплотную. Его плотоядная улыбка вызывает лишь липкий страх, склизкими щупальцами оплетающий конечности, отчего тело каменеет и становится непослушным. Меня тошнит. Правда. От отвращения, страха и собственной беспомощности. Окинув мужчину презрительным взглядом, я отворачиваюсь в надежде на помощь. Чёрт возьми, где же носит Киру?! Ведь говорила, что глаз с меня не спустит! — Слушай, раз уж этот вечер у тебя такой же одинокий, то, может, я мог бы скрасить его, и мы… — договаривать он не стал, просто бесцеремонно положил ладонь мне на колено, не отрывая омерзительно-пошлого взгляда с моего лица, повёл рукой по бедру, сминая складочки подола платья. — Отвали от меня, придурок, — шиплю я, неожиданно резко дёрнув правую ногу вверх, что явно не ожидал мужчина, и ударяю тыльную сторону его ладони о поверхность барной стойки, отчего мужчина болезненно взвыл, не ожидавший от меня такой проворности. Несколько секунд я неловко слезаю с высокого стула и, залепив звонкую пощёчину пьяному недоноску, опрометью бросаюсь прочь от него. Взметнув длинными локонами, и, не обращая внимания на угрозы мужчины, стремглав несусь подальше от него. Мне ещё не хватало действительно вляпаться в приключения!

***

Было уже полвторого, когда я просто-напросто валилась с ног, но не могла найти в себе сил выбраться на свежий воздух и вызвать такси. Меня не смущала ни оглушительная музыка, ни наличие сумасшедшей, неадекватной толпы. Я просто устала и хотела спать, не в состоянии больше ни сидеть, ни тем более танцевать. Мозг постепенно отключается, перестаёт воспринимать окружающую действительность. Всё тело такое ватное и невесомое, что меня шатает от каждого толчка так, что я диву даюсь, как я ещё не рухнула на пол. Мне кажется, что всё вокруг меня замирает, и я невидящим взглядом рассматриваю выцветшие, словно старые пожелтевшие фотографии, лица, барную стойку и танцовщиц, пока не вижу где-то вдалеке свирепый взгляд до боли знакомых голубых глаз, переливающихся в ярком освещении до сапфирового оттенка. Я даже отсюда вижу, как Денис яростно переговаривает о чём-то с Кирой, тоже с беспокойством косившейся на меня. Неловко переминаюсь с ноги на ногу, когда меня толкает в бок какая-то девица, и поднимаю взгляд обратно, потеряв его в толпе. Кажется, сейчас самое время собраться из последних сил и скрыться от его гнева. Не дай Бог, если он решит отвезти меня домой к маме! Он ведь меня вообще тогда из дома не выпустит. Неловко делаю шаг в сторону длинного коридора, ведущего в туалет, и опираюсь руками о стену, когда перед глазами всё начинает плыть. Иду наугад и ничего не вижу. Шаг… Второй… Третий… Но лучше уж лечь и доползти, чем ощущать, как каждый шаг отдаётся мощной пульсирующей болью в голове. В реальность я возвращаюсь только когда опускаю руки под ледяные струи воды. Пытаясь оттереть тушь, скатавшуюся под глазами крошечными матовыми шариками, я несколько секунд не могу сфокусировать взгляд на собственном отражении — все контуры настолько размытые и нечёткие, как на смазанных фотографиях. — Надо же, какая неожиданная встреча! — Я подпрыгиваю от испуга, когда в помещение вваливается тип, которому минут двадцать назад я залепила знатную пощёчину. Несколько секунд я испуганно смотрю на него, а затем беру себя в руки, закрываю кран и двигаюсь к выходу… Впрочем, пройти мне он не даёт. — Это женский туалет, но если ты здесь чувствуешь себя комфортно, то я, пожалуй, пойду. — Я делаю шаг в сторону, намереваясь обойти этого изрядно подвыпившего и обозлённого мужчину, но этот идиот делает шаг вместе со мной, преградив мне путь. — Уйди с дороги. — Ну что ты, моя хорошая, мы же с тобой так и не договорили, — мужчина расплывается в приторной улыбке, и я было открываю рот… Впрочем, договорить мне не дают — выходит какой-то жалобный скулёж, когда мне на рот опускается массивная ладонь с огрубевшей кожей. Когда я пытаюсь отпихнуть его, он только улыбается от ощущения собственного превосходства надо мной. У меня ничего не выходит, у меня нет сил даже убрать его ладонь с лица. Мне кажется, время замирает, когда вторая рука мужчины скользит по пояснице, ниже, его жадные, рыскающие по бедру пальцы приподнимают подол платья выше, и я, сдавленно всхлипываю, дёргаюсь что есть силы, пытаясь вырваться из стальной хватки этого ублюдка. Шум крови в ушах не даёт мне различить речь мужчины, но этого и не надо, когда меня заталкивают в кабинку, я сразу же понимаю возможный исход этого вечера. Холодное свечение ламп в помещении постепенно становится размытым из-за навернувшейся пелены слёз. Я пытаюсь втянуть носом воздух, но из-за преграды в виде ладони ничего не выходит, и я постепенно обмякаю. Рука мужчины неспешно скользит по шее, с силой сдавив пальцами горло, и от этой удушающей агонией боли и унижения, я ощущаю себя настолько слабой и беззащитной. Он наслаждается моими безуспешными попытками вырваться, даря мне осознание своей медленной погибели из-за пламенеющей боли в опустевших лёгких, бессильной злобы и ненависти, медленно растекающихся смертельным ядом по истерзанному телу. Я брыкаюсь из последних сил, но это только забавляет его ещё больше. — Какая непослушная девочка… — Горячий шепот на ухо был противен, а запах виски и сигарет вовсе вызывал тошноту, поэтому приходится оставить бесплодные попытки сделать вдох. Голова кружится и от недостатка воздуха, и от страха, и от несметного количества выпитого алкоголя, а колени подгибаются от нахлынувших на меня эмоций. Шум притока крови в ушах не даёт различить нечёткую речь мужчины, и уже через мгновение ладонь сильнее прижимается к лицу, оставляя следы полукружий ногтей на щеках. К горлу подкатывает приступ тошноты, и тихое нашёптывание на ухо превращается в непрерывное гудение в ушах. Когда хватка мужчины ослабевает, я жадно втягиваю носом воздух, не обращая внимания на то, как в бедро мне упирается эрекция. Сильнее упершись руками в стену, я собираюсь с последними силами, моля Бога о том, чтобы все оказалось не зря, резко отвожу ногу назад и бью его каблуком в колено, отчего он болезненно шипит, отступая на шаг назад. Захват ослабевает как раз настолько, что я успеваю сбросить его руки с себя и вырваться из кабинки. Я уже было открываю рот, чтобы позвать на помощь, когда понимаю, что вряд ли смогу перекричать оглушительную музыку за дверью. — Вот же дрянь. — Я испуганно оборачиваюсь на покрасневшее лицо этого урода, и делаю шаг в сторону, загоняя саму себя в ловушку. Когда он ровняется со мной и резко дёргает за пряди волос на затылке, я только успеваю увидеть, как открывается дверь… В то же мгновение мужчина шипит себе под нос какие-то угрозы, которые я уже не в состоянии разобрать. Я только обессилено сползаю по стене… Сквозь пелену окутавшего меня тумана мне сложно различить происходящее вокруг. Те редкие стоп-кадры, что успевает выхватить мозг из размытых движений, которые постепенно растворяются перед глазами, сливаются в сплошное грязное пятно. Голова наливается свинцовой тяжестью, а тело опасно накренилось набок, грозя рухнуть на пол бесформенной массой. Приходится подтянуть колени к животу, чтобы не свалиться на пол. — Тшш, Вика… — Отстань! Я не хочу… — не вижу даже, кто бережно помогает мне подняться, обхватывая руками за талию и таща меня к раковине. Я только сильнее упираюсь ему кулачками в грудь, пытаясь вырваться из несильной хватки, и громко всхлипываю и надрывно произношу: — Не трогай меня… Кто-то бесцеремонно берёт меня за волосы, помогая наклониться и аккуратно умывая мне лицо прохладной водой. Кто-то шепчет на ухо что-то успокаивающее, отчего меня сразу же затапливают волны спокойствия, выталкивая накатившую истерию из вен. Я же протестующе мычу, но хорошо понимаю, что силы неравны, поэтому смиренно позволяю себе помочь. Когда кто-то разворачивает меня к себе, всё это время не выпуская из своих сильных и надёжных рук, мне не сразу удаётся сфокусировать взгляд на его лице. Лишь спустя несколько минут очертания лица становятся чётче, и я узнаю в нём Дениса… И больше не хочется кричать и возмущаться уловкам судьбы, всё время сводящей нас, где бы мы ни находились. Не хватает сил даже на то, чтобы улыбнуться, сказать ему что-то, поэтому я нерешительно делаю шаг навстречу, приподнимаюсь на мысочки, аккуратно стираю из уголка его разбитой губы витиеватую полоску крови, всё это время неотрывно смотря глаза в глаза… — Ты такой красивый… — Сколько же ты выпила, чтобы понять очевидное? — произносит он, смотря мне в глаза с такой всепоглощающей нежностью, которая прогоняет во мне все страхи и сомнения. И я решаюсь сделать то, что так долго не позволяла себе даже в собственных мечтах. Легонько касаюсь его губ своими, пробуя их на вкус и одновременно ощущая, как сердце предательски начинает биться в ритме крещендо; ощущение можно, наверное, сравнить с полётом на самолёте, когда отрываешься от земли, а в животе и груди скручивается от перепада давления тугая пружина. Весь мир вокруг меня перестаёт существовать, когда мы оба замираем, отдаваясь этому невесомому поцелую. Денис и сам, кажется, боялся спугнуть этот момент единения. Он так и стоял, не шевелясь, тяжело и шумно гоняя кислород по лёгким. В этом пьянящем поцелуе с приторным привкусом коктейля и солоноватой ноткой крови было столько нежности, что на мгновение у меня даже помутилось в глазах. Денис сжимает меня руками за талию крепче, прижимая к себе, и кажется, время замирает, а секундная стрелка часов и вовсе навсегда останется в своём неподвижном положении, позволяя нам замереть в столько робком, но нежном поцелуе. Лишь когда в помещении раздаётся оглушительный хлопок двери, я испуганно отстраняюсь от своего учителя и, перед тем как наконец-то отключиться от такого бешеного коктейля эмоций, всхлипнув, едва слышно бормочу: — Ты так нужен мне…