Подноготная не-братской личной жизни

Ему безумно хотелось плакать. Но нужно было, жизненно необходимо было сохранять ленивую улыбку и непринуждённое спокойствие, что, в общем-то, не сильно ему удавалось. Потому что каждый всплеск негативных эмоций порождал ответный всплеск, более яркий, яростный всплеск чистого гнева, уже перешедший границу безумия. А ведь всего месяц назад он спокойно целовал младшего в лоб на ночь и уходил спать, не обременённый, практически, ничем. Блу давно был взрослым и самостоятельным мальчиком, а между ними была лишь братская, лишь непорочно семейная любовь. Так когда же он упустил этот момент превращения его любимого братика в чудовище? Санс, уже до тошноты сексуально раздевающийся перед ним, на ходу формирующий все недостающие атрибуты тела, не торопливо присел перед старшим и раздвинул его ноги, точнее, то, что от них осталось, в стороны, стаскивая с него шорты. По сути, только ради раздевания он одевал его вновь каждое утро. Даже носки на бинты натягивал, тормоша никак не заживающие и начинающие кровоточить вновь ранения. Сколько уже прошло? Сколько он живёт в этом аду? Пара дней? Неделя? Почему всё развилось так стремительно быстро? Видимо, его положительный ответ, его принятие чувств младшего стали тем кормом для растущего в нём демона. Очень сильным и действенным кормом, потому что этот дьяволёнок рос не по дням, а по часам. Санс сразу же обозначил свою территорию, укусами на видных верхних позвонках, своим абсолютным "Ты мой". И Папс не сказал ему вовремя такое важное, такое спасительное "Нет", принимая злость и ревнивость его братишки за нечто по-детски глупое, за его неумелые попытки проявления любви. Как же он ошибался. Совсем недавно и так давно одновременно, его брат сорвался. Да, он был в меру терпелив, но его терпение быстро истощалось. Потому что Папайрус работал у Маффет слишком много, потому что Папайрус помогал Андайн слишком часто, потому что он проводил с ним, с его любимым и единственным братом, катастрофически мало времени. По крайней мере, его ревнивый разум так считал. И терпение кончилось, иссякло, как благодатный источник, и он сорвался. Войдя в дом, Папс тут же оказался прибитый к стенке. И не чем-нибудь, а топором, вонзившимся в его плечевую кость. А самым страшным было личико братишки, полное гнева, полное немой злобы, без привычных сияющих зрачков в глазницах. А самым ужасным была прижимающая его грудную клетку рука, светившаяся мягким зелёным светом, восстанавливающая его НР, но, как на зло, не облегчающая боль. Он не хотел убить его, нет, лишь предупредить, что такое поведение он больше не потерпит. - Но я же ничего не сделал! - уже кричал ему Папс в тщетной попытке вырваться. - Вот именно, - нахмурился младший, сильнее надавив на топор, углубляя его в истекающую кровью кость, - Ты не сделал ничего, за что можно было бы тебе доверять. Поэтому я сделаю так, что ты больше никогда не сможешь изменить мне. Что ты больше никуда от меня не денешься, ты слышишь меня, Папи?! - он взревел, с новой силой вбивая топор, отчего тот уже вошёл в стену, а рука упала на пол, рассыпаясь по косточкам. И обрубленная кость кровоточила, окрашивая и топор, и стену, и обрубленный рукав в алый оттенок. А Папайрус рвал голос криком, мольбами, и заливался слезами. Было больно. Было безумно больно. Он ещё никогда не испытывал такой боли и молил всё живое и неживое, чтобы его разум отключился. Болевой шок, обморок, потеря крови, смерть, что угодно. Лишь бы не чувствовать больше, как обрубок его плечевой кости жжётся и болит, как он пульсирует и разрывается маленькими взрывами изнутри из-за этой невыносимой боли. Не успел он отойти от первого удара, значительно ослабнув, как получил второй такой же сильный удар, уже за один раз срубивший ему вторую руку в этом же месте. Он уже не просто кричал, он ревел, как раненный зверь, он взвыл, падая на колени, подняв заплаканное лицо к младшему в немой мольбе прекратить, не в силах сказать ни слова, задыхаясь, захлёбывая своими же слезами, едва способный дышать. - С-Санс! - наконец-то выкрикнул он, когда младший уже уложил его беспомощное слабое тело, даже не пытающееся спастись, на пол, - П-п-пож-жалуйст-та, н-не н-надо! Я б-буду х-хорош-шим! Я буд-д-ду т-т-тольк-ко т-твоим и... И даж-же из-з д-дома вых-ход-дить б-без разр-решен-ния не буду... - он с трудом восстанавливал силы, хватаясь за своё сознание, на скорую руку строя план побега в голове. Нужно лишь успокоиться, а для этого нужно оттянуть следующий удар. - Глупый Папи, конечно же ты будешь хорошим, - улыбнулся Блу, оглаживая чужое лицо ладошкой, тихо хихикнув, - Конечно же ты будешь только моим, - он надвигался к отползающему скелету, таща за собой топор, волоча его лезвием по полу, - Конечно же ты не выйдешь больше из дома. Тебе даже не нужно будет разрешение, потому что я просто лишу тебя этой возможности! - и он занёс топор для нового удара, но Папайрус, едва набравшийся сил, телепортировался. Но сил и вправду было катастрофически мало, так что он промазал, и вместо крыльца оказался у запертой двери, с трудом поднимаясь на ноги, пока Блуберри осознавал, что произошло, он стал дёргать на себя ручку, отчего боль в обрубках усилилась, но результата, конечно же, не было. Сначала его настигли кости, приколачивая к двери. Потом Санс, поглощённый своим ревностным безумием. А потом и топор, лишающий его обеих ног. И сейчас, когда Блу с нескрываемым блаженством садится на его член, крепко сжимая его своими стенками, когда он громко и протяжно стонет, радостно подскакивая на толстом пенисе, когда он наклоняется к старшему и горячо спрашивает: - Папи, ты любишь меня? Вот тогда он не знает, что ответить. Он хочет кричать, плакать, звать на помощь, осыпать младшего всеми известными ругательствами и кричать ему своё "Нет!". Но устало, почти безжизненно кивает головой, совершая очень слабую попытку толкнуться в чужое лоно, которую возбуждённый Санс принимает намного ярче и многозначительнее, чем стоило бы. Он затягивает старшего в поцелуй, очень бурный, яркий, сочный, причмокивая и улыбаясь. А Папайрус не отвечает. Ему это всё уже осточертело, его уже тошнит от этой радостной мордашки и этих влюблённых взглядов, его рвёт от притягательного женского тела и вкуса чужой слюны. А Санса начинает бесить эта пассивность. И, отстранившись, он лепит старшему пощёчину, недовольно хмурясь. - Папи! Почему ты не отвечаешь мне?! - он быстро злится, скрещивая руки на груди, даже перестав двигать тазом вдоль рыжего пениса. А измученный скелет молчит, лишь тихонько пожимая плечами. Блу хватает его лицо, крепко сжимая нижнюю челюсть, и притягивает к своему, уже разъярённому, уже вселяющему страх. Мгновенно напуганный старший тут же принимается бормотать извинения: - П-прости, бро, я-я любл-лю т-тебя, д-да, я п-прост-то... - Просто что?! - чуть ли не кипит младший. - П-прост-то... - он судорожно придумывает оправдание, но думает слишком долго, доводя братишку до белого каления. - Ты просто болван, который даже оправдания себе придумать не может! - он резко дёргает нижнюю челюсть на себя, ломая её на два куска, оставляя совсем крошечные кусочки, за которые челюсть крепилась к остальному черепу. И, вновь истекая кровью, старший снова кричит, снова плачет, ёрзает и дрожит, зажмурившись и запрокинув голову. - Заткнись! - Блу бьёт его по черепу его же челюстью и более спокойно фыркает, когда Папайрус мгновенно замолкает, запуганно и загнанно уставившись полными слёз глазницами на своего некогда любимого брата, - Вот так. Хорошо, - он вновь начинает двигаться, всё ещё не выпуская чужой орган из своей промежности, наклоняясь к деформированному, не способному больше говорить лицу, и слизывает капающую на грудную клетку кровь, - Теперь тебе не придётся придумывать глупые оправдания, братик. Но если ты не будешь отвечать мне и дальше, то я буду отрезать тебе язык. Снова. И снова. И снова, - он улыбается, слишком довольно и мягко, чтобы дарить спокойствие и Папсу, который продолжает плакать и путается в своём же дыхании, начиная задыхаться. *** Санс тщательно накормил старшего - благо, скелету было достаточно языка, чтобы поглощать пищу и отправлять её в душу - чтобы он не успел проголодаться до его прихода, а уходил он на свои обязанности не-совсем-гвардейца и ловца людей. Он ходил по Сноудину и его окрестностям, как и прежде невинно улыбаясь жителям, который так же радушно приветствовали его, он напевал какую-то весёлую мелодию и подпрыгивал на ходу, словно бы всё было, как прежде, и в его душе не таилось бодрствующее чудовище. И только Папайрус, запертый дома, изнеможённый не прекращающими болеть и кровоточащими от любого слишком сильного воздействия ранами, едва способный держать себя в сознании из-за вечной усталости от своего существования, от этого персонального ада, знал правду. Но рассказать её было некому, да и возможности такой у него не было. Даже жестами он говорить не мог. Потому младший без лишнего страха мог оставлять его дома, усадив на диван и включив то, что хотел бы смотреть в ближайшие несколько часов его брат. Спустя пару десятков минут с ухода Санса, вновь осознавшему своё жалкое положению Папайрусу снова захотелось разреветься. Ему безумно хотелось, чтобы кто-нибудь спас его. Кто угодно. Он бросил тоскливый взгляд на окно, завешенное шторой, перед которым стоял диван, на котором он сидел, и к нему пришла гениальнейшая и безумнейшая идея. Бежать. Спасать свою шкуру любой ценой, даже если он умрёт во время этого, ему, по крайней мере, больше не придётся испытывать этой боли. Его душа освободится. Как можно более осторожнее и удобнее, чтобы сильно не мельтешить раны, он повернулся к окну. Затем, проявляя невероятную, невиданную ему ранее силу воли и терпение, он приподнялся на своих обрубках ног и с трудом взобрался на подоконник. Отдышавшись, посмотрев на уже окровавленные бинты, он выдохнул, зажмурился и со всей силы ударил черепом по стеклу. И, о счастье, пробил его, тут же падая в сугроб. Уже не контролируя свой плач, свою дрожь, он пополз в город, туда, где бы ему точно помогли. Он замедлялся перед каждым идущем ему навстречу монстру и умолял их помочь одним своим взглядом, но те со страхом смотрели на его увечья, а не на полные боли глазницы, и, чтобы не медлить, он продолжал ползти в самое спасительное и близкое сейчас место, оставляя за собой красный след на снегу. В бар Маффет. Увидев страдающего скелета, медведь, стоящий возле входа в бар, додумался помочь ему, поднять его на руки и, ужасаясь вслух, расспрашивая плохо соображающего Папайруса, что с ним произошло, занёс в бар. Дальше Папс уже ничего не помнил и не понимал. Он видел расплывающиеся силуэты, слышал знакомые голоса, а спустя пару мгновений и самый страшный в его жизни голос - голос младшего брата. Видимо, они позвонили ему, позвали. Он не знает, что случилось, знает лишь, что отключился, и это было для него самым лучшим событием за прошедшие несколько дней - наконец отдохнуть от физической боли и отдаться обволакивающей тьме.