Подноготная не-братской личной жизни

Папайрус всегда был очень чувствителен к запахам и выделял особо им любимые. Сначала это были препараты в лаборатории и свежая еда. Потом тёплое молоко. Потом табак и горелые тако братишки. Потом наркотики и алкоголь. Это была его зависимость, и если от почти что всех прочих он смог отказаться, то от наслаждениями запахами - нет. И он метался в судорожных поисках чего-то идеального, чего-то абсолютного, чего-то однозначно прекрасного, того самого единственного аромата, который бы кружил ему голову и ломал мысли, как он ломал хрупкие снежинки, наступая на них. И, на своё же удивление, нашёл его. Нашёл в младшем брате. Перестав отвлекаться на лишние запахи, однажды, лишь из интереса, он прислушался к запаху Санса, наклонившись к его шейным позвонкам. И обомлел, уловив всё, практически всё, что любил ранее. От него пахло уютом и теплом, тем нежным, чутким, как пахнет любящая мать, в объятия которой хочется упасть после длинного дня, усталым и измотанным. Это была смесь из кухонного жара и запаха еды, не какой-то отдельно, а всей вместе, обобщающе прекрасный. Это был запах тёплого молока с мёдом, свежевыстиранного постельного белья и совсем невесомая примесь таблеток. Чего-то лёгкого, сладковатого. От него пахло ребячеством и детством. Пахло блестящим белоснежным снегом и сладостями. Пахло пылью с Хотлэнда и потом после тренировок. Едва различимо пахло табаком, скорее, от тесного общения с самим Папайрусом. По крайней мере, старший был уверен, что его бро не курит. И вся эта консистенция запахов в одном лишь Блу была до невозможности приятной, до ужаса уютной, была такой манящей и притягательной, что он конкретно так подсел. Он нашёл себе новую зависимость, новый наркотик, в лице его младшего братишки, с распростёртыми объятиями и почти несерьёзным укором встречающего его дома. Папс просто не мог отказать себе в наслаждении лишний раз наклониться к шейке младшего и ощутить всю головокружащую магию его аромата. Он стал заниматься стиркой, чтобы воровать его одежду и занюхиваться ею до потери сознания и ориентации в пространстве. Это был его самый сладостный наркотик за всю прожитую им жизнь. И, что самое главное, Санс был не против. Он поддакивал зависимости старшего, давая ему даже на публике нюхать себя. Благо, высокий знал в этом меру и, так же, знал, куда он может наклониться, а куда при чужих монстрах лучше не лезть. Это была шея под видом поправления платка. Это были запястья под видом передачи чего-либо или помощи с надеванием так неловко спавшей перчатки. Это был затылок, который не требовал оправданий, но прятался под нежными имитациями поцелуев и проявлениями сугубо братской любви. Зато в постели ему доставалось всё тело сразу. По позвоночнику, вдоль рёбер, пересчитывая их своими ноздрями, обводя каждый открытый позвонок, спуская к тазу, на котором он долго мог внюхиваться в каждый изгиб и каждую деталь, пока Блу нетерпеливо ёрзал и просил, не получая должной стимуляции, лишь дразнимый этими лёгкими прикосновениями и дыханием. Папайрус был словно пёс, с особым рвением бросающийся на чужой член или вагину, сначала, конечно же, тщательно обнюхивая этот самый манящий, самый яркий, самый сочный источник запаха. Словно бы вся суть ради этого момента концентрировалась в одном месте и источала, и тянула его к себе. Чтобы сжать, ворваться, воздействовать, принося лишь нескончаемое удовольствие. И наградой после каждого секса ему было спящее рядышком, под боком, такое родное и любимое тело братишки, который с особым трепетом хватался за его более крупные рёбра и сворачивался комочком, сохраняя тепло. Но быстро расслаблялся, раскрывался, словно цветок, в тёплых братских объятиях или под мягким одеялом, вновь источая этот прелестный запах, который не могли уловить другие монстры. Ну, разве что, кроме псов. Но любая зависимость рано или поздно переходит свои рамки, если не лишить зависящего его объекта зависимости. Папайрусу становилось всё мало. Он всё чаще просил у Санса разрешения вновь понюхать его, и если тот отказывал, то старший вполне мог сделать это и без разрешения. Он стал носить с собой его грязный платок, футболку, штаны, носки, что-нибудь, чтобы всегда была возможность насладиться этим запахом. И Блуберри это раздражало, это пугало. Он мелко, неприятно вздрагивал каждый раз, когда Папс принимал новую дозу у него на глазах. И уже становилось противно, и из полезного он уже превратился в простую вещь, в запах, который кружил его братцу голову. Для Папайруса уже, словно бы, не существовало его Сансика. Только лишь аромат, полный уюта и тепла. В один миг всего этого не стало. В один миг Блу с, надо же, облегчённым вздохом рассыпался в прах. Человек даже могли поклясться, что услышали от него тихое "Наконец-то". И Папайрус, повязав оставшийся от брата платок себе на лицо поверх ноздрей, чтобы запах оставался с ним, полный решимости мстить отправился вслед за человеком. Пока он шёл, пока он боролся, этот запах питал его, этот запах побуждал его. Вернуть, спрятать, запереть и скрыть. Чтобы его прекраснейший наркотик продолжал существовать. И только сорвавшееся с его челюстей "Мне нужен его запах!" пробило затуманенный разум осознанием, одновременно с ножом, что рассёк крепкие рёбра и добрался до хрупкой души. Как же это было забавно. Лишь умирая, он понял, как нещадно и нагло использовал самого дорогого в своей жизни монстра.