Боже, храни Короля

ruelle — deep end

      Терпкий запах мыла, гнилой воды и сырости застревает в горле, мешая дышать и соображать, а женский хохот, вперемешку с бессмысленным трёпом, постепенно выводит из себя. Руки жжёт, когда они снова ныряют следом за грязным бельём в мутную воду, и принимаются полоскать его, топя на ржавом дне ведра. Она вынимает их, брезгливо отряхивая от грязной склизкой воды, разглядывает при тусклом свете факела и сожалеюще поджимает губы. Даже от вечных тренировок на заднем дворе, от холодной стали и мощных ударов эти женские руки выглядели лучше, нежели сейчас. Лола потирает влажную мыльную кожу, ставшую жухлой и морщинистой, рассматривает обрезанные под корень ногти, с горечью осознавая, насколько низко пала.       Прачки, сидящие рядом на длинной скрипучей скамье, смеются, обсуждая абсурдные вещи вроде того, сколько мужчин у них было или в каких позах они были бы не прочь оказаться с Королём. Лола брезгливо морщит нос: за месяц, проведённый на дне окончательно почерневшего замка, она так и не смогла привыкнуть к бабскому пустословию, глупости и отсутствию целомудрия. Осадок пропавшей надежды, утерянного титула и чести прочно засели внутри неё, сковывая от досады и разочарования каждый раз, стоило подняться наверх. Военные теперь не узнавали её (или старательно делали вид), без стеснения шлёпая по заднице в столовой, глупые мальчишки грубо выталкивали из очереди за тарелкой похлёбки, а Чимина, единственного, кто всё ещё был рядом несмотря на весь крах ситуации, можно было увидеть лишь мельком. Юнги держит его при себе, заставляя ходить за собой послушной тенью.       Лоле больно смотреть, как Праосвен, подобно дикой розе, иссох и сейчас рассыпается на глазах, теряя доселе острые шипы и потухшие рубиновые лепестки. Каждый вечер, перед сном, пока соседки кудахчут об очередных новостях, она лежит лицом к холодной стене, молчит и корит себя за то, что оставила настоящего Короля одного в тот день. Лола просто не верит в слова Юнги, не может свыкнуться с тем, что Чонгука в этом мире больше нет. Она верит предсказаниям Чимина, которые он быстро, еле слышно передаёт ей во время ужина; она верит в это, потому что отец Юнги слишком подозрительно отнекивается; она верит своему Королю.       И имя ему Чон Чонгук.       Ей до скрежета в зубах обидно, что вместо ножа, лука и стрел она довольствуется куском мыла, ведром с затхлой водой и кипой грязного белья со всего замка, которое срочно нужно постирать — так приказал вшивый Юнмён, чучело которого она с удовольствием бы повесила на огороде, чтобы отпугивал наглых ворон. Ей надоело прятаться под кроватью каждый раз, когда за полночь в крыло вваливается орава пьяных военных. Они выдыхают кислый дурман, гогочут, лапают остальных девиц, гадко чмокают, а Лола бесшумно молится: только бы они не нашли её. Ослабевшие руки вряд ли будут в состоянии поставить на место наглых уродов, пляшущих под дудку лже-короля. Из тени она смотрит, как на соседней кровати издеваются над одной из других прачек, и её тошнит.       А на утро ужас заканчивается. Лола засыпает прямо на сыром полу, уткнувшись носом в сложенные руки, лежит пару секунд обездвиженная и разбитая на мелкие кусочки от бесконечной грязи; вылезает, отсиживается на кровати, оглядываясь на бодрых девиц вокруг, словно ничего и не было. Женщины Праосвена дикие, необузданные и неудержимые, больные до ласк и нежности, которые совсем исчезли из мрачной жизни чернильно-чёрного замка. Они сидят на своих жёстких матрасах, шепчутся о прошедшей ночи, хихикают и хвалятся, а в глазах столько приторного восторга, ярким блеском выдающего блудниц с потрохами, что становится противно.       Лола окончательно слетает с катушек, когда слышит девичий писк в тёмном углу, сопровождаемый смешками:       — Я бы никогда не отдалась шуту. Не понимаю, почему мальчишка Пак до сих пор при дворе? — другая вставляет что-то невнятное про трёх братьев, но первая отмахивается, фыркнув. — Бесполезный болван, которым можно вертеть как хочешь. Слышала, он спит с Королём.       Всё происходит настолько молниеносно, что Лола осознаёт это только увидев перед собой гигантские глаза, полные удивления и страха. Девчонка держится за ужаленную щеку двумя руками, скребёт босыми ногами по матрасу в надежде отстраниться от обозлившейся женщины, когда та грубо хватает её за смоляные патлы и насильно стаскивает с кровати. Лола понимает, что поступает низко и подло, но сил терпеть больше нет. Она чувствует себя оголённым комком нервов, который намеренно задели, и теперь контролировать себя невозможно. Прачка просто попадается под руку: на её месте мог быть Юнмён, Юнги или один из пустоголовых распущенных военных. Женщина напоминает сумасшедшую, и все девицы, испуганно визжа, разбегаются в разные стороны — кто за помощью, а кто боясь за собственную шкуру.       — Заткни свой грязный рот! — Лола срывается на грудной рёв, ухватив девчонку под собой за шиворот старой ночнушки. — Какое право ты имеешь оскорблять сыновей Священной Пантеры? Ты не стоишь мизинцев на их ногах! — следующий бесконтрольный удар, совсем не женский и заставляющий колючим вспышкам боли сотрясти хрупкое тело, приходится прямо в нос.       Она чувствует себя неудержимым зверем, который, наконец, сорвался с цепи и готов разорвать любого, кто попадётся на пути. Глаза слепит стихийная ярость, поэтому когда в спальню вваливаются стражники, женщину не сразу удаётся оттащить от девицы, ревущей, кричащей и скулящей о помощи. Лола брыкается, брызгая ядовитой слюной, плачет сама и яро рвётся на свободу из грубых рук, за что тут же получает пару мощных оплеух, от которых любая другая давно бы затихла. После остаётся только ползти по полу, потому что идти самой не дают: оба амбала тащат её как мешок с гнилой картошкой. Босые ноги тянутся по грязным кирпичам, сознание мутнеет, но сухие губы повторяют лишь одну фразу, от которой прачки вздрагивают:       — Он спасёт нас всех.       Время идёт своим чередом, совсем не залечивая гноящиеся душевные раны. Лола проводит неделю в тюрьме, где в лицах редких пленников пытается разглядеть спрятанного под землю Чонгука, но все попытки оказываются тщетными. Женщину возвращают стирать королевское барахло и слушать шёпот прачек, ныне обходящих стороной. Так, если честно, даже легче.       Чонгук бы никогда не допустил, чтобы Праосвен канул в такую пропасть. Лоле не хватает былой стойкости, строгого закона, постоянного контроля военных и уверенности в завтрашнем дне; не хватает стычек на тренировках, когда Чонгук, чем-то походящий на роль её младшего брата, утирает со лба солёный пот, ероша свои угольные вихры, и воет, что больше не может отжиматься; ей не хватает стального запаха крови и оружия, пота и животной ненависти, которая движет ими на поле во время сражения. Лола по горло сыта женской участью в Праосвене, ведь всё их существование сейчас кружится вокруг стряпни, стирки и удовлетворения мужчин. Противно до одури, мерзко до крика, тошно до обморока. Поэтому когда тяжёлая дверь подвала распахивается, а на пороге возникает Юнмён, она единственная высовывается из ряда безголовых прачек в надежде, что он пришёл не за порцией женских тел.       Парень долго стоит, оперевшись на стену, дымит скрученной травой, оценивающе окидывая каждую взглядом. Лола невольно смотрит на девушек следом, чувствуя себя в курятнике, затем понуро опускает голову, с ненавистью полоская чужое бельё и глотая горечь несправедливости. Она топит её вместе с грязью, топит в себе попытки пойти против системы, желание сбежать, потому что не знает. Это самое главное: Лола верит, но не знает. Куда бежать? Где её ждёт Чонгук? Ждёт ли он её, верную главнокомандующую, которая заменила старшую сестру и мать после случившегося? Она готова признаться, что больше всего на свете ненавидит себя. Ей нельзя быть такой слабой и никчёмной. Нельзя.       Какой пример она бы подала своему младшему брату?       — Эй, ты, — слышится хриплый голос Юнмёна, от которого уже хочется задушить его: столько надменности, брезгливости и презрения женщина давно не слышала. Она продолжает полоскать бельё, пока не видит перед собой до блеска начищенные сапоги и брошенный в ведро окурок, яркий огонёк которого тут же тухнет, опускаясь на чёрное дно. — Встала.       Девушки, доселе молчавшие, теперь перестают дышать вообще, пока Лола медленно поднимает голову, столкнувшись с мрачными глазами военного. Она не сразу понимает, что обращаются действительно к ней — раньше за эй, ты этот юнец получил бы жёсткую оплеуху и тёмную от собратьев за подобное отношение к ней. Но теперь Лола не командует полками, преданным шлейфом следующими за ней, а стирает грязные пожитки солдат, руководя только щётками, мылом и прачками. Она отпускает мокрую одежду, утонувшую во мраке ведра, и встаёт, оказавшись наравне с Юнмёном.       Лола смотрит прямо перед собой, не мигая и не дыша, когда губы помощника Короля кривятся в сухой самодовольной усмешке. Ей хочется вцепиться в это лицо, разбить его мощными ударами, которым учила Чонгука, вонзить нож в гнилую тушу напротив. Но она не двигается, выжидая.       — Король хочет тебя видеть. Прямо сейчас, — от стали в чужом голосе уши сворачиваются в трубочки, а остальным прачкам даже дышать не хочется — их трясёт от страха неизвестности. Юнмён делает ровно два шага назад, будто марширует, разворачивается и быстро поднимается вверх. — Переоденься; от тебя пасёт, — кидает напоследок, исчезая в чёрном коридоре.       Это звучит для неё хуже любого оскорбления, хуже звука шлепка, когда солдат шлёпает её по заднице, потому что ещё никогда подобные сопляки не позволяли себе так обращаться с ней. Лола вздрагивает от грохота двери подземелья, растерянным взглядом скользит по пустоте перед собой, ловя остатки светлого разума, тонущего в звенящей тишине. Прачки молчат, и она искренне благодарна им, иначе точно сорвалась бы и преподала им урок, заставив маршировать и открывать рот только по её приказу. Женщина порывисто переступает ведро, опрокинув то, и шлёпает мокрыми сандалями на выход.       Она специально не спешит, когда по приказу юнца переодевается в своей спальне и умывает лицо ледяной водой. Стоя перед давно разбитым зеркалом, Лола убирает отросшие волосы, которые было бы неплохо обкорнать по уши, под платок, а через пару мгновений уже оказывается у входа в главный зал, куда последний раз была приглашена на звериную вакханалию. Она держит осанку, будто проглотила стальной меч, ступает ровно и чётко, как подобает первоклассному солдату.       На исхудавшего Чимина приходится пытаться не смотреть: есть вероятность сорваться и зарыдать, потому что тот увядает на глазах.       Чимин тоже тупит взор выцветших глаз, стоя у стены и понуро опустив голову, и откровенно не понимает, что вообще здесь делает. Правление Юнги, издевательства и бесконечные ночные кошмары-предсказания сводят его с ума, путают, давят. Чимин с замершим сердцем слушает молчание и равномерные шаги, когда Лола оказывается напротив восседающего на троне Короля. Юнги, облачённый в чёрные одеяния из шкуры дикого зверя, пристально смотрит на неё, буравит выжидающим взглядом, чтобы та сама догадалась поклониться и поцеловать каждый перстень на его пальцах. Но Лола не знает, что теперь так принято. Чонгук никогда бы не допустил такого.       — Давно не виделись, — правитель кривит тонкие губы. Господин Мин стоит слева от него, скользя слепым взглядом по ней, Юнмён занимает позицию справа. — Каково быть женщиной?       Она не верит собственным ушам и глазам; кажется, будто ей удалось попасть в самый ужасный кошмар в её жизни. Неизбежность ситуации оседает колючими ощущениями на кончиках пальцев, а сама Лола не может перестать смотреть на Юнги. В голове невольно возникает их встреча после последней крупной вылазки, когда этот мальчишка, один из её близких, по прихоти привёз ей игрушку, напоминающую об утерянном счастье. Воспоминания накатывают одно за другим, и Лола предательски опускает голову, поджав губы. Она помнит, как Юнги при встрече лез обниматься, ласково звал Ло и приглашал на тренировки, кичась тем, что может подтянуться больше неё. Как в детстве она нянчила всех троих, учила драться и стрелять, следила за каждым; как перед сном рассказывала байки у костра, жаря мясо на ужин, и как грудью защищала детей после того, как клан Трёх Пантер уничтожили.       — Непривычно, — хмыкает она, собравшись с духом. — А каково перестать быть мужчиной?       Ей кажется, что Юнмён, подобно послушному псу, тут же сорвётся с короткой цепи и набросится на неё за сказанное. Юнги же смотрит на неё, не видя ни капли прошлой нежности, ласки и заботы; не видит перед собой ту, что заменила мать, взрастила его, научила жизни и тонкостям военного дела.       — Господин, — вкрадчиво вклинивается Юнмён, — позвольте мне преподать урок? Прачкам не позволено вести себя так с Королём, поэтому, думаю, лучше будет...       — Не жужжи.       Чимин у стены вздрагивает от льда в хриплом голосе Юнги, вскидывает голову и вонзает ногти в ладони, вытянувшись по стойке смирно. Неужели он заткнул Юнмёна, свою правую руку, вечного соратника и верного слугу? А ведь действительно: Чимин больше бы поверил, если бы Юнги позволил ему ударить Лолу, как бы ужасно это ни звучало.       Пёс послушно делает шаг назад, пряча лицо в тени трона.       — Ладно, я пригласил тебя не для того, чтобы обмениваться любезностями, — тянет Юнги, нервно постукивая пальцем по худой коленке. — Мне нужна твоя помощь.       Лола несдержанно прыскает, но делает это не от радости и не потому что смешно, а от удивления: насколько наглым может быть этот мальчишка? Он сбросил её на самый низ, заставил корчиться на коленях и страдать в подземелье, а теперь обращается за помощью?       — Ещё что? — опустив руки по швам, интересуется она, и лицо её беспристрастно; лишь блестит маленькая корка на почти зажившей губе и сияет пожелтевший синяк на щеке.       Чимину больно смотреть на неё. Больно смотреть на то, как поменялось всё вокруг, потому что он до сих пор с трудом осознаёт это. Лучший друг стал злейшим врагом, наставница превратилась в жалкое подобие воина, утратив свой внутренний стержень, а брат, прикрывающий своей спиной в самые трудные моменты, без вести пропал.       — Перестань, — голос дрогнет, будто Юнги канючит подобно тому прошлому мальчику, который боялся её щекотки и гнева отца. — Мне нет прощения, однако... — он поднимается с трона, делая пару шагов ближе, и Лола настороженно оглядывается. — Ло, — коротко зовёт, отчего сердце трепетно вздрагивает, — прости меня.       Он падает на колени неожиданно, бухается, безвольно опустив руки, наклоняется к её ногам и тянется к носкам сапог, чтобы поцеловать те. Лола столбенеет на месте, одарив мальчишку потрясённым взглядом, осматривается, столкнувшись с шокированным Чимином неловкими взорами. Тот впервые делает шаг навстречу Юнги, но тут же осекается: а можно ли ему доверять? Стоит ли верить тому, кто оставил несколько кровоточащих ран от ножа в спине? Лола чувствует, как цепкие пальцы с перстнями хватаются за её ноги, когда он бессильно утыкается лбом ей в дрожащие колени.       Она готова признаться: Юнги всегда был ей как сын. Одного Лола потеряла, так и не покачав на руках. Юнги заменил его.       — Моя любимая Ло...       Ма-ма. Ло-ла.       Даже будучи на поле лицом к лицу со страхом и смертью, чувствуя холодную сталь у горла, видя перед собой полки львиной армии, она была уверена, что сможет преодолеть это. Но не сейчас, когда к ней жмётся, подобно маленькому котёнку, просит прощения тот, кого Лола всегда любила больше всего. Женщина никогда не выделяла никого из троих детей, и Юнги всю свою жизнь был уверен, что все лавры достаются Чонгуку. Ох, как же он заблуждался.       — Давить на жалость... Разве я учила тебя подобному? — чеканит она, жёстко потрепав его по смоляным волосам. — Поднимись с колен и действуй как подобает Королю. Если, конечно, ты знаешь, что нужно делать.       Юнги отшатывается, уронив голову, потому что смотреть в её серые глаза немного стыдно и даже страшно. Он медленно поднимается, сопровождаемый пристальным взглядом Чимина, трёт руками мятое лицо и устало прячет его в ладонях, сглатывая болезненный ком и еле слышно шепча:       — Я запутался.       — Ты сам всё сотворил.       Их тихую беседу невозможно разобрать на расстоянии, чему Лола бесконечно рада: минута призрачного уединения с Юнги на секунду возвращает её в то время, когда всё было иначе. Когда можно было гонять мальчишек прочь от реки, когда перед сном они учили языки, а на утро шли тренироваться, стоило яркому солнцу выглянуть из-за горизонта.       Король кивает, сложив руки в умоляющем жесте, и цветастые перстни начинают блестеть.       — Я решил продолжить дело Первого брата, — хрипло говорит он, тут же жадно цепляясь взглядом за её глаза, чтобы разглядеть в них хоть капельку отзывчивости сквозь мрак обиды, растерянности и непонимания. — И я хочу, чтобы ты снова стала главнокомандующей армии.       — Какая честь, — она кривит рот, учтиво кивнув. — Плохо постирала твою рубаху?       Юнги сглатывает.       — Господин, позвольте, — снова встревает Юнмён из тени.       — Да замолчи же ты! — отмахивается от него Король как от назойливой мухи, мешающей жить, а затем снова с трепетом вглядывается в лицо напротив. — Я сотворил много глупостей, ты права. Поможешь мне найти истинный путь?       Лола так долго смотрит на него, что совсем не замечает, как один из пажей выносит до боли знакомую вещь, от которой всё внутри скручивается и начинает саднить. Мальчишка вкладывает в протянутые руки Юнги длинный изящный меч, её меч, что силой был отнят. Женщина вздрагивает, глядя на самую дорогую вещь в своей жизни, и на глазах выступают первые слёзы. Она дрожит от одного только взгляда на оружие, на свою силу, которая будто хранится внутри блестящего клинка, порубившего многих воинов. Мгновение длится для Юнги целую вечность, для Лолы же пролетает незаметно, сладкой негой оседая на душе. Будто ноющие раны затягиваются, а прежняя мощь возвращается к своей законной хозяйке.       Она принимает меч.       Она делает это, не веря ни единому слову, бережно забирает его, потому что хочет выбраться из замка и найти Чонгука. Даже если сердце обманывает и искать больше некого.

⚔ ⚔ ⚔

      Держаться вдали от запретного, но такого сладкого и манящего плода очень нелегко. Сердце выжидающе ноет, трепещет от предвкушения новой встречи, которую Тэхён, воздержавшись от регулярных подглядываний за праосвенцем, решил подарить себе. К нему так хотелось прикоснуться, потрогать кожу, что будто в тысячу раз прочнее его собственной, аристократической и бледной, дотронуться до жёстких волос цвета самого настоящего угля, провести кончиками пальцев по рельефной груди.... Он готов перечислять бесконечно то, чем незнакомец так сильно привлёк его. Каждый раз, находясь в подземелье, Тэхён чувствовал себя на ярмарке, устроенной отцом, но весь товар был неприметным, зяурядным и мало привлекательным внимание господина, а Чонгук не такой.       Чонгука хочется, приведя в порядок, одеть в самые лучшие меха и запечатлеть на холсте ярким маслом, вдыхая терпкую смесь из запахов красок и тела. В какие-то моменты у Тэхёна настолько сносило голову, что он совсем забывал о своих законных обязанностях, буквально взвалив империю на плечи совета, который еле успевал следить армией и обстановкой вокруг. Советник отмечал изменения в поведении господина, ставшего слегка дёрганным, нервным и задумчивым одновременно. Тэхён по-прежнему кричал ночью от душащего кошмара, по-прежнему впадал в забытье, думая о незнакомце, и учил английский. Чем, собственно, он сейчас и занимался.       — ...wæs neah þǣre, — диктует советник, поправив очки и склонившись над покрывающейся чернилами бумагой. — Всё верно. «‎Этот бой был рядом с рекой»‎, — он задумчиво проводит длинным пальцем вдоль написанной строчки, а Тэхён вымученно улыбается.       Последнее предложение было записано правильно, поэтому теперь Король со спокойной душой может отправиться принимать вечернюю ванну и готовиться ко сну. Он сладко потягивается, жмурясь, отчего напоминает маленького сонного ребёнка, которого нужно немедленно подхватить на руки и отнести на мягкую кровать, но Тэхён просто чертовски хороший актёр.       — Чанёль, — зовёт он, когда тот, собрав письменные принадлежности, собирается потушить свечу и уйти, пожелав господину спокойной ночи. Советник оборачивается, смахнув выпавшую из хвоста прядь каштановых волос. — Что значит fæger? Странный?       — Нет, Ваше Величество, — по-доброму усмехается он, зажав подмышкой листы бумаги. — Подумайте хорошенько, мы проходили эту тему. Вы должны знать.       — Это значит чудак? — Тэхён поднимается со стула, своими синими глазами, полными бесконечных вопросов, растерянно скользя по чужому лицу. Советник мотает головой, снова кротко улыбнувшись. — Сумасшедший? Больной? Недоразвитый? Чокнутый? — перебирает все знакомые синонимы он, загибая пальцы, облачённые в золотые кольца.       — Нет, нет и нет. Видимо, придётся освежить лексику. То, что вы только что перечислили можно спокойно охарактеризовать одним словом — wræclic, — он сдерживает сонный зевок, одной рукой держась за ручку двери, потому что действительно пора спать. — Согласен, произношение немного похоже, но первое слово вы можете сказать, например, прекрасной даме на балу, если желаете сделать комплимент.       Тэхён столбенеет, нервно сглатывая, и теряется в чувствах, мыслях и эмоциях окончательно. Он стоит посередине кабинета, вопросительно глядит на советника округлившимися глазами и молчит, сжимая подрагивающие губы в тонкую полоску. На какое-то мгновение ему кажется, будто сознание окончательно перевернуло слова мужчины в пользу незнакомца, но, судя по выражению лица Чанёля, тот бесспорно прав и уверен в переводе знакомого языка.       — Это значит красивый, Ваше Величество. Если кто-нибудь сказал вам fæger, или вы кого-нибудь удостоите чести услышать подобное, это — хороший комплимент, — советник робко смеётся, приоткрыв дверь. — А теперь, если позволите, я пойду спать. Завтра продолжим изучение английского, — и уходит, оставив растерянного Короля одного.       Тэхён не знает, сколько времени проходит, пока он прислушивается к звенящей тишине, бешеному стуку собственного сердца и странному звуку, будто в голове что-то шевелится. Он кривит губы от нескончаемого потока мыслей, который вертится вокруг одного единственного «‎он назвал меня красивым»‎. Кулаки сжимаются, чтобы не выдать подрагивающие от волнения пальцы, сердце напоминает барабан, когда цепкий взгляд падает на шахматную доску, покрывшуюся слоем пыли. В голову приходит идея, которую Король тут же решает воплотить, а затем, задыхаясь от предвкушения, он бежит в гардероб, снова надевает лохмотья, оставляет золото и титул за дверями своих покоев и со всех ног бежит в подземелье, глотая клокочущее в горле чувство, словно вот-вот что-то случится.

Он назвал меня красивым. Он назвал меня красивым.

ruelle — war of hearts

      Натянув на лицо капюшон, Тэхён не думает о тюремных палачах, совсем забывает про их постоянный надзор: стоит солнцу провалиться за горизонт, как они, подобно злым Церберам, заставляют праосвенцев молчать до самого рассвета. Он не думает о них, слушая тяжёлые шаги старых сапог, крадётся через тайный проход, который давно обещали заделать, ступает бесшумно и мягко, томясь от желания поскорее оказаться в заветной камере, закрыв за собой тяжёлую дверь, таящую шёпот двух голосов, что, наверное, никогда не должны были пересечься. По венам распускаются цветы адреналина, сердце гулко стучит, когда ему удаётся пройти незамеченным. Желание сильнее любого закона.       Тэхён жмётся к двери спиной, пытаясь отдышаться скорее от нервов, нежели от крадущейся кошачьей походки. Кажется, будто все чувства собрались ровно по центру юношеской груди и сейчас были готовы разорвать её, яркими красками вырываясь наружу. Он чувствует, как крупно дрожат руки, как сохнет во рту, как эмоции, нежно обняв за шею, душат его, не дав и слова сказать праосвенцу.       Чонгук сонно отрывается от матраса, поднявшись над ним, смотрит по сторонам. Он совсем не ожидает увидеть перед собой знакомого пажа в столь поздний час, ведь последняя встреча натолкнула его на мысль, что они вряд ли ещё когда-нибудь встретятся. Поэтому он зависает, скользнув жадным взглядом по хрупкой фигуре в паре метров от себя, которая медленно подходит ближе. Запретный плод, дитя Леодрафта, сам пришёл к нему, а игра переходит на новый уровень, когда Тэхён молча открывает клетку дрожащими пальцами. Он смотрит прямо в глаза сверху вниз, опускается рядом с матрасом на коленки, оказываясь ниже праосвенца, и кладёт на пол шахматы.       — Так поздно? — хрипло начинает первым Чонгук, выпрямляя спину и садясь напротив ночного гостя, от присутствия которого в голове зверя внутри что-то молниеносно щёлкает.       Тэхён понимает, что в любой момент может огрести мощной рукой, может попасть в лапы этому хищнику, к которому так тянет, и он сам невольно сравнивает себя с животным, слепо тянущимся к любому, кто просто проявит внимание. На его губах расцветает наивная улыбка, отчего у Чонгука внутри всё переворачивается, трепеща и клокоча от желания помять девственно бледную кожу, зарыться пальцами в золотые волосы, что наощупь мягче любого шёлка, поближе рассмотреть колдовские васильковые глаза, дичайшую редкость на Его земле. Их взгляды в очередной раз сталкиваются, отчего оба хмурятся. И вправду похожи на диких зверей, впервые увидевших друг друга.       Тэхён — ещё глупый львёнок, лишившийся опоры и защиты в виде могучего Льва, правителя империи.       Чонгук — не по годам мудрая пантера, потерявшая всю семью и друзей, но не себя.       Время, кажется, останавливается в этот момент. Тэхён не может оторвать глаз от лица напротив, от грубых диковинных черт, которых никогда так близко не видел. Сколько раз он бы ни был рядом с праосвенцем, каждый — словно первый. И Чонгук чувствует себя не иначе, хотя корит за подобные мысли и чувства, но всё равно позволяет ему сидеть так близко, разглядывать, молчать. Не может остановиться, играясь, удивляется, как в этом юноше может смешиваться ядерная смесь: с одной стороны наивный, с большими глазами цвета самого синего неба, от которого кружится голова, капризный и переполненный юношеским бесстрашием, способным погубить его; с другой — соблазнительный, трепетный, разящий наповал взглядом, который одновременно манит и отталкивает.       — Как тебя зовут? — бесшумно трепещут израненные губы праосвенца.       — Как захочешь, — тут же вторит ему Тэхён.       Чонгук оценивающе дёргает уголком рта, глядя на него исподлобья, прямо из-под слегка опущенных длинных ресниц.       — Котёнок, — после некоторого молчания произносит он, подавшись чуть ближе, а Тэхён округляет глаза, слыша непривычное обращение, — как тебе Юн? Это значит бесстрашный. Ты же смелый, раз оказался со мной в одной клетке?       — Очень смелый, — он отвечает дрожащим бархатным голосом и послушно кивает, еле сдерживаясь, чтобы не рухнуть от нахлынувших эмоций: дико хочется сбежать, а ещё больше — почувствовать касание чужих пальцев.       И Король теряет голову, выбирая второе.       Он позволяет праосвенцу коснуться себя, мазнуть ладонью по бледной щеке, обвести каждую аккуратную родинку, скользнуть вниз по шее, молочным ключицам, а у самого всё под кожей вспыхивает пламенем. Тэхён старается не дышать, дрожа от лёгкого прикосновения, являющегося сумасшедшим ходом со стороны незнакомца, закрывает глаза от головокружения и неконтролируемо берёт Чонгука за руку своей холодной ладонью, насильно прижимая ту к щеке. Его будто обжигает настоящим огнём, будто кожи касается что-то неимоверно горячее, но несказанно приятное и желанное. Тэхён балансирует на тонкой грани между реальностью и сладкой пропастью, куда хочется прыгнуть.       Чонгук пристально следит за податливой куклой перед собой, которая, признаться, пленила его самого. Игра началась, и ему во что бы то ни стало нужно закончить её, оказавшись на свободе. Он не дурак, видит, как леодрафец перед ним тает от лёгких прикосновений, превращает их в более тесные и тёплые, а в синих глазах уже не плещется былой страх и отчуждение — только желание. Какое? Чонгук пока не разобрался, но окончательно принял решение сорваться в пропасть ради того, чтобы потом холодные воды на дне принесли его к подножию Праосвена. Тэхён поможет ему, сам того не осознавая.       Оба понимают, что сейчас лучше остановиться. Оба понимают, что выгодны друг другу: один умирает от одиночества, другой — от желания сбежать.       — Как мне можно тебя называть? — Тэхён отключается, не веря, что вообще спрашивает чьего-то разрешения.       — Как захочешь.       — Я хочу, чтобы ты был... Аки, — он с трудом заставляет себя посмотреть в угольные глаза напротив, которые с каждой секундой затягивают его в свою бездну всё больше и больше. — Это имя из Леодрафта, но оно означает «‎сила»‎. Тебе подходит.       — Будем знакомы, — выжидающе кивает Чонгук, вдыхая совершенно чужой новый запах, чарующий, чем-то напоминающий цветы и воздух после дождя. Это всё Тэхён. — Зачем ты пришёл так поздно?       Король будто просыпается ото сна, вздрогнув, подхватывает коробку с шахматами и опускает себе на колени. Ему так сильно нравилось играть перед сном вместе с Бэкхёном. Бэкхёна здесь нет. Но есть Аки.       — Я украл их у одного господина при дворе, — лжёт Тэхён, а волны не менее пленительного океана в его глазах цепляют праосвенца за руки и за ноги. — Ты умеешь играть?       — Умею, — Чонгук вскидывает подбородок, — у нас в армии учат такому, — и улыбается, играясь и закидывая наживку, которую Тэхён тут же жадно глотает.       — Ты военный?       — Командовал одним из полков, — в ответ лжёт праосвенец. В темноте его глаз отражается танцующее пламя свечей, отчего Чонгук выглядит скорее устрашающе, нежели доброжелательно. У Тэхена сердце давно превратилось в барабан, отбивающий самую дикую мелодию; он тяжело дышит, не видя перед собой ничего, кроме глаз напротив. — Сыграем?       Тэхён колеблется, а после высыпает фигуры прямо на пол:       — Сыграем.       И бесповоротно летит в пропасть.

⚔ ⚔ ⚔

daniel pemberton — run londinium

      Густой туман стелется морем вдоль блёклой земли. Горы, похожие на древнего дракона с ороговевшим толстым хребтом, тянущимся чёрной каймой вокруг Леодрафта, возвышаются над Львиной Империей, и лишь один единственный замок, мрачный, статный, с острыми шпилями и шуршащим флагом Священной Пантеры виднеется сквозь молочное марево. Города тонут в море неизвестности, не мигая как прежде яркими огнями, не сияя среди шторма подобно спасительному маяку для пропавших без вести солдат, а сам Праосвен будто нарочно прячется, кутается в мерзкую морось плачущего неба, грязный лёд и бесконечный океан тумана. С каждым днём жизнь здесь останавливается всё больше и больше, подобно старой карусели, которую теперь некому раскрутить.       Воздух сотрясают редкие молчаливые вздохи и горячий пар от мускулистых тел военных. Меж острых скал, там, где будто с неба льётся диковинный водопад, воды которого почернели, расположился тренировочный лагерь, где Юнги готовит свою армию к предстоящей войне. Он помнит, как десять лет назад они втроём приходили сюда, в это волшебное место, играли, дружили, любили, жили — никак не били до потери пульса собственных соратников, чтобы поставить удар, не плакали от боли в палатках от полученных ран, не звенели мечами, рассекая подарок природы в виде блестящей на солнце высокой скалы. Теперь солнца нет, и скала, похожая на утончённую фигуру волшебной нимфы, плачет, сгорбившись над солдатами.       — Эй, ты, — мальчишка, осевший прямо на мокром песке у чёрной реки и плещущий горящие костяшки в холодной воде, осторожно оборачивается и загнанным зверем смотрит на Юнмёна. — Прохлаждаешься?       — Руки... горят... — он достаёт те из воды, стряхивая ледяные капли, смотрит на то, как по пальцам бегут дорожки размытой крови. — Две минуты... Дайте мне две минуты, — бережно прижимает ладони к груди, судорожно вздохнув: на улице холодно, если попросту сидеть на месте.       Ему лет семнадцать, не больше. Сидит по-лягушачьи, сгорбившись, молча скулит от боли, разрезающей разбитые костяшки, шмыгает курносым носом и щурит чёрные глаза от ветра, как вдруг чужая властная рука хватает за шиворот драного жилета, встряхивает так, что дыхание в лёгких кончается напрочь. Мальчишка всхлипывает, ухватившись за локоть, облачённый в толстую перчатку, брыкается, когда грубые пальцы хватают за волосы, чуть клок не выдирая, и быстро окунают лицом в холодную воду. Жёсткая пятерня тащит его дальше, давит, чтобы нос неосторожно задел илистое дно, а сам Юнмён довольно дёргает краем губ, лёгким движением заставляя непослушного мальчишку захлёбываться на мели.       — Будешь знать, как отлынивать, — шипит он, дёргает чужую голову на себя, заглядывая в полные ужаса глаза, а затем окунает беднягу ещё и ещё.       Маленькое сердце сжимается в груди от страха, сковывающего ледяными цепями всё тело, а тонкие пальцы беспомощно скребут грубую перчатку, ломая тонкие ногти об искусный узор. Мальчик кричит как раз в тот момент, когда оказывается в воде: наружу выходят лишь пузырьки, зато глотка наполняется водой. В какой-то момент он пугается, что больше не вернётся в палатку к своим братьям, не дотронется до ножа, чтобы защищать свою Империю или хотя бы то, что от неё осталось. Всем вокруг всё равно — взрослые мужики молча проходят мимо, на себе таща тяжёлые повозки с материалами для оружия. Смотрят безразлично, апатично, будто кто-то невидимый взмахом волшебной палочки вытянул из них всё хорошее и светлое, что раньше согревало изнутри.       — Ублюдок, — тихая ругань сквозь плотно-сжатые зубы, и ржавый клинок свистит над ухом военного, чуть не отрезав то напрочь. Лола грубым движением руки разворачивает Юнмёна к себе, разя презрением дикие глаза напротив. Они её совсем не пугают, поэтому смачный удар приходится прямо в нос. — Не смей трогать слабых!       Мальчишка оседает в воде, жадно хватая ртом воздух, давится горечью во рту, кажется, плачет, пока военный продолжает ухмыляться, потирая покрасневший нос. Лола бережно, будто настоящая мать, которой искренне хотела стать, тянет парнишку на себя, приобнимает дрожащее тело, что еле стоит на ногах, и молча уводит прочь, не оборачиваясь, когда чужой липкий взгляд буравит спину. Она невольно вспоминает, как спокойны были люди Праосвена, когда трон занимал другой: Чонгук никому и никогда не позволял обижать кого-либо. И слабые, и сильные были под его покровительством. Будь тебе десять или шестьдесят — все мы равны, все мы люди, имеющие право на жизнь.       — Сп-п-п.... — у него плохо получается отблагодарить её, но Лола сама шикает, чтобы молчал.       — Иди в свою палатку, — тихо командует она, запахивая его старую робу и растирая дрожащие плечи. — Отогрейся и поешь, понял меня?       Он еле заметно кивает, с безмерной благодарностью глядя на неё, когда она быстро оглядывается по сторонам, а весенний ветер легко треплет отросшие волосы, собранные в тугую косу. Главнокомандующая еле заметно улыбается, на глазах топя свою маску Ледяной Королевы, легко толкает его и сама, одёрнув грубый чёрный жилет, быстро возвращается к тренировке, взглядом поймав в толпе светловолосую голову Чимина. Мальчишка сначала пятится, всё ещё тяжело дыша, затем срывается на бег, желая поскорее пробежать мимо большой палатки, что будто угольная скала возвышается над лагерем. Её обычно стоит обходить стороной, чтобы ненароком не столкнуться с Его Величеством, не ощутить на себе морозный нрав и хладнокровие, которыми всё здесь пропитано насквозь.       Юнги скользит змеиным взглядом по собственным покоям, пристально наблюдая за тем, как пара служанок волочат несколько баулов, с которыми приехал отец. Господин Мин тоже решил на время покинуть замок. Старик стучит кривой тростью, заходит в большие мрачные палаты, теряясь из-за отсутствия света, а Юнги смотрит на него с неким безразличием, одной рукой вертя кривой нож, клинок которого неосторожно скользит по пальцу.       — Ты собрал много воинов, — господин Мин останавливается напротив трона. — Я горжусь тобой.       Тот молчит, не отвечая, склоняет голову на сторону и еле заметно кивает, ожидая ещё чего-нибудь, но вместо этого старик усаживается за стол напротив небольшой печки, снимает капюшон, показывая редкие седые волосы, и оценивает владения, цепляясь взглядом за каждый выступ, каждую тряпку и клинок, торчащие отовсюду. Юнги легко дёргает пальцами, и служанки выносят рубиновое вино и горячую еду, ставят на стол, кланяются в ноги и отцу, и сыну, быстро исчезая меж тонких стен палатки. Семейство остаётся наедине друг с другом, молча переглядываясь, лишь один стройный солдат стоит позади трона, похожий на каменную статую без глаз и ушей. Действительно, ведь если сболтнёт лишнего — тут же лишится их от руки Короля.       — Хорошо устроился, — отец нетерпеливо отрывает ножку ароматной курицы. — Здесь безопасно. Скала скрывает от недоброжелательных гостей, и вряд ли кто-нибудь с того берега вздумает сюда лезть. Они думают, это мёртвая зона; — Юнги, поджав губы, с отвращением наблюдает, как старик жадно ест. — В городе всё тихо и гладко, только гражданские, но их можно и под удар поставить. Согласен?       — Да, — холодно отвечает Король, склонив голову от тяжести почерневшей короны.       — Правильно, — кивает старик снова, пачкая бокал жирными руками. — Нельзя думать о пешках, когда на кону важная партия. Как думаешь, сколько нам потребуется времени, чтобы выиграть?       — Не знаю, — Король жмёт плечами, которые обнимает толстый бурый мех. — Но рано или поздно мы заставим их пасть.       — Не «‎мы»‎, мой мальчик, — мужчина смеётся, хлебнув терпкого вина. — Ты. Ты — Король Праосвена. И ты выиграешь эту битву во что бы то ни стало. Согласен?       Юнги кажется, будто отец пытается убедить в собственных словах не только его, но и самого себя. Он рвано кивает, прислушиваясь к чужому чавканью, апатично окидывает взглядом военного за своей спиной и приказывает выйти.       — Я видел эту девку, — как бы между делом начинает старик, медленно пережёвывая хлеб. Юнги бросает на него колючий взгляд, не сразу соображая, о ком идёт речь, но после доходит: так господин Мин называет только одного человека. — Ты молодец, сын. Хорошо постарался, когда сыграл вину. Особенно, когда бросился ей в ноги, — смеётся он, словно услышал самую смешную шутку на свете, а вот сын чужого веселья не разделяет. — Это ещё раз доказывает, что женщина не может быть главной на войне.       Хочется сказать слово поперёк, но оно предательски застревает в горле и зудит, будто острая рыбная кость. Король поджимает губы, отмалчиваясь.       — Она, конечно, хороший воин, но в её пустоголовой башке нет ни единой светлой мысли, которая могла бы тебе помочь, — назидательно сетует Мин-старший, не замечая чужой взгляд. — Будет возможность — сбежит искать эту псину. Головой клянусь, — он заходится смехом, но всё-таки вытягивает кривой палец, подмечая, — поэтому следи за ней, прикажи не спускать с неё глаз. Нам проблемы не нужны.       — От неё нет проблем, — вдруг быстро говорит Юнги, будто долгое время собирался перебить отца. Мужчина отрывается от еды, взглянув на сына так, словно тот вообще не должен был прерывать монолог. — Я уверен в ней. Она вырастила меня, — голос слегка дрогнет, и Король под чужим взором растерянно опускает глаза, поняв, что дал слабину.       — Вырастила, — кривится старик, припоминая, как женщина, тогда будучи юной девицей, грудью защищала маленького Юнги от тяжёлой отцовской руки. — Кто же виноват, что у тебя не было матери? — чертыхается он. — Она также вырастила этого бесполезного хлюпика Чимина и того, кто отнял твой трон. Забыл?       Юнги воротит от мерзкой улыбки на кривых губах, а от слов — ещё больше.       — Брехня, — шипит Король сквозь плотно сжатые зубы, пытаясь задушить внутри себя зарождающееся чувство ярости, которую вряд ли удастся остановить. — Это не имеет никакого значения сейчас.       — Допустим. Я знаю, что она холит и лелеет тебя, представляя на твоём месте своего неродившегося сынка. Не принимай всё близко к сердцу, а то потом тяжко придётся.       Чужие слова, неосторожно слетающие с губ, бьют по ушам, да господин Мин и не особо старается фильтровать сказанное, запивая радость красным вином, что обжигает горло и греет грудь. Юнги сглатывает и тут же давится, набирая в лёгкие побольше воздуха, чтобы контролировать себя.       — Просто хочу сказать, чтобы ты следил за ней, — снова начинает Мин-старший. — Если она сбежит от нас, то обязательно пойдёт в Леодрафт. Этой безбашенной стерве плевать. Она не отступится от своего, пока не увидит его тело вживую. Понял? — голос твердеет, растирая остатки ноток наигранного веселья. — Если она найдёт его живым, то будет мятеж. Нас порвут на части.       «‎‎И слава Богу»‎, на мгновение проносится в королевской голове.       — Я понял, — сдавленно мычит он, поднявшись со своего трона. — Обеспечу ей персональную охрану.       В палатку бесцеремонно вваливается Юнмён. Запыхавшийся и с дикой улыбкой на устах, он затаскивает внутрь брыкающееся нечто, которое размахивает связанными руками, пытаясь сдёрнуть старый пыльный мешок с головы, но военный только сильнее пинает незнакомца, получая сдавленный стон в ответ, толкает на колени, и неизвестный неосторожно падает, заваливаясь набок. Отец начинает улыбаться, потирая жирные ладони, привстаёт, сгорбившись над столом, чтобы лучше видеть разворачивающийся спектакль.       — Особо опасный преступник, — поясняет Юнмён, стряхнув с военной формы солому. — Совершил подлую вещь, за которую должен быть наказан вами, господин.       Юнги не особо понимает, что происходит, переглядываясь то с отцом, то с преданным товарищем, который выпрямляется и довольно улыбается. Король задумчиво глядит на притихшего незнакомца, приседает на одно колено, схватившись пятернёй в перстнях за мешок, и тянет на себя. На какое-то мгновение сердце в груди пропускает удар. Юнги заносит клинок, но не чтобы прирезать прямо здесь, а чтобы резануть по толстой верёвке вокруг чужой шеи, наверняка мешающей дышать. Он боязливо стреляет взглядом в отца, жадно наблюдающего, и в какой-то момент в голову закрадывается впечатление, будто этот спектакль является неожиданностью только для него. Доля секунды, и фарфоровая рука рывком сдирает мешок с головы незнакомца.       Большими светло-карими глазами на него смотрит перепуганный Чимин, судорожно хватающий ртом душный воздух палатки. Они смотрят друг на друга молча, наверное, целую вечность, пока Юнги держит у его шеи нож. Он сглатывает, острым кадыком чувствуя холодную сталь, пару раз моргает длинными ресницами, смыкая бледные губы в знак протеста.       — Что за цирк? — Король, будто очнувшийся от глубоко транса, откидывает клинок в сторону так, словно только что держал в руке ядовитую змею. Он неконтролируемо хватается за накрепко связанные руки Чимина, прежде аккуратные и гладкие, ныне израненные и грязные. — Что за цирк ты устроил, осёл?!       Чимин чувствует, как Юнги весь напрягается, готовый в один большой прыжок оказаться в схватке со своей Правой рукой. Король от ярости кривит губы, медленно опустив голову, но знает, что не сорвётся в пучину сумасшествия, круша всё на своём тернистом пути, потому что рядом сидит тот, ради кого не стоит этого делать. Тот, до чьих рук вообще посмели дотронуться. Тот, кого вообще посмели тронуть.       — Ну-ну, — Юнмён в знак капитуляции поднимает руки вверх, — послушайте, милорд, он и вправду сделал гнусную вещь.       — Какую же? — вклинивается в диалог старик.       — Он подслушал ваш разговор, — без тени сомнения докладывает военный. — Грел свои уши на заднем дворе, зайдя с чёрного входа в покои. Хотел сбежать, сволочь, — усмехается он, кулаком промакивая запёкшуюся кровь в уголке рта.       Юнги удивлённо смотрит на Чимина, сглотнув, и откровенно не понимает, что должен делать. Если бы он сам поймал его, было бы гораздо проще. Но не сейчас, когда с одной стороны давит отец, с другой — Правая рука. Не сейчас, когда в разговоре были затронуты слишком секретные вещи.       — Крыса, — вдруг выплёвывает старик, отчего Чимин нервно дёргается. Юнги поднимает напряжённый взгляд на отца, боясь, что тот в любой момент сможет напасть на Чимина. Король ловит себя на мысли: он готов закрыть его собой. — Крыс надо убивать.       Юнмён прыскает.       Становится страшно.