running on empty//бег на месте

"Есть такие слезы, которые надо выплакать обязательно. В любое время дня и ночи, выплакать, чтобы все внутри перегорело" Стивен Кинг "Нужные вещи"

The 1975 — "Me"       Сквозь сон до Сехуна доносится чье-то громкое бормотание. Какой-то идиот не дает нормально поспать, голова резко наливается свинцом, а руки нехотя поднимаются, пытаясь оттолкнуть непрошенного нарушителя сна, пока их не перехватывают, крепко сжав пальцы на запястьях. — Вставай, давай. Ну же, просыпайся.       О еще раз довольно-таки сильно дергают за плечо, заставив открыть глаза. Когда О делает это, видит, что дверь машины открыта, а перед ним стоит кудрявый лопоухий парень, с невероятно большими глазами цвета черной смолы, напоминающий взрослого ребенка. Но хоть черты лица и похожи на детские, взгляд, не выражающий ни единой эмоции, губы, сжатые в тонкую линию, далеко не детские, способные выбить воздух из легких. Перед ним стоит Пак Чанёль — тот, кто похитил Сехуна, тот, чьим заложником он и является.       Не сказав больше ни слова, Чанёль разворачивается и уходит, зовет Сехуна пойти за ним. Потерев заспанные глаза, тот вылезает из машины, захлопывает дверь и идет вслед за Паком. Мышцы ломит из-за того, что О спал, свернувшись калачиком на переднем сидении автомобиля, слишком долго. — Что случилось? — Пойдем.       Острая холодность в одном маленьком слове отрезает все дальнейшие попытки расспросов. Сехуна ведут к небольшому зданию, стены которого цветом напоминают мокрый асфальт. Окна помутневшие, на земле около скамейки валяется несколько скомканных газетных листов, пара разбитых бутылок и чертовски много окурков. Трещины и облупившаяся краска, много написанных маркером неприличных слов и расклеенных листовок. Одним словом, место напоминает одно из тех заброшенных зданий, по которым Сехун любил лазить в детстве. Но внутри, на удивление, оказывается достаточно много людей.       Чанёль идет быстро, пропуская других и не оглядываясь, уверенный, что за ним наверняка следует несуразное светловолосое недоразумение, путающееся в собственных ногах. Толкнув и без того хлипкую дверцу, Пак выходит на свежий воздух и дожидается, пока Сехун выйдет следом.       Большой, огромный поезд, на который садятся люди, много шума и бессмысленных фраз, выловленных из пустоты. Только сейчас, увидев все это, Сехун понимает, куда именно его привели и что последует дальше. Внутри обрываются все нити, что еле-еле сдерживали рвущийся наружу страх.       Сехун смотрит перед собой, но не видит, слушает, но не слышит. Состояние ступора, паралича, из которого выводит Чанёль, тянущий за рукав рубашки. О поворачивает голову в сторону Пака, который сует ему в руки билет, какой-то конверт, хлопает по плечу и собирается уходить, но на секунду задерживается. Касаясь своим плечом плеча Сехуна, глядя на дверь с почти выломанным замком, слыша, как сзади суетятся люди, он чувствует себя паршиво и виновато. — Ты должен уехать. Я не та компания, с которой стоит водиться. Уезжай, кушай хорошо и живи полной жизнью. О Сехун, мне было приятно с тобой общаться.       Так и не осмелившись взглянуть на парня, Чанёль быстро скрывается внутри здания, оставив Сехуна неподвижно стоять на платформе, позволяя страху стать больше, а миру разрушиться пополам. Как только Пак оказывается рядом с машиной, то позволяет себе расслабиться, оседая на кресло и упираясь головой в руль. Почти на автомате он достает из сумки истрепанную пачку сигарет. Осталась одна. Замечательно.       Серый едва уловимый дым вылетает в открытое окно, помятая картонная коробочка лежит на земле около колес, а Чанёль достает флешку из бардачка, включается до боли знакомый плейлист. Глубокий голос, с легкой хрипотцой, наполняет небольшое пространство, обволакивая и позволяя немного расслабиться. Чанёль поворачивает ключ зажигания, машина издает характерное «рычание» и уже готова выехать на проезжую часть, когда неожиданно открывается дверь, а внутрь садится Сехун, которого несколько минут назад должен был увезти поезд.       Хун приоткрывает окно, проводит рукой по волосам и закидывает ноги на сидение, устроив голову на коленях. Ведет себя так, словно ничего не произошло. Он смотрит перед собой, даже не двигается, просто сидит и ждет реакции. Ему не страшно, ему интересно, что последует дальше. Любой исход будет подходящим. Главным является лишь то, что один Сехун не останется, а что из себя повлечет это решение и неважно совсем. — Уходи, — спокойно просит Чанёль. Внутри потихоньку вскипает ураган, состоящий из безысходности. Он не может взять с собой этого мальца — он будет обузой. Ему одному приходилось тяжело, а тут еще за кем-то присматривать. — Нет. — Иди домой. — И не подумаю. — Проваливай! — Нет.       Внутри у Чанёля не остается и той малой части решимости, с которой он приехал на этот чертов вокзал. Что-то в голосе у этого парня не дает так просто вышвырнуть его из машины и уехать, оставив одного. Он должен уйти, но решить он должен это сам. Ощущение такое, будто, если Чанёль оставит Сехуна одного здесь без его согласия, случится что-то страшное, а виновным в этом будет именно он. Пак глушит мотор, откидывается на спинку сидения и устало трет переносицу. — Разве ты не знаешь, кто я? Подозреваемый. Подозреваемый в убийстве. — Ты правда кого-то убил? — Сехун поворачивает голову в сторону Чанёля, но тот сидит с закрытыми глазами, никак не реагируя на слова Се. Он не спешит отвечать, а О не хочет ждать. — Хотя, знаешь, мне плевать на это. Убивал, не убивал. Все равно. Если ты убьешь меня, если я умру…лучше умереть, чем возвращаться домой. — Если ты не хочешь идти домой, то попробуй поискать себе другое место. — Мне действительно некуда идти. Да я и не особо-то хочу. Ко всему прочему у меня нет на это денег. — Я положил деньги в конверт.       Чанёль непонимающе смотрит на Сехуна, когда тот протягивает руку с конвертом обратно ему. На его лице ничего нельзя прочитать. Он улыбается, но эта улыбка отличается от той, с которой он, расставив руки в стороны, встречал порывы ветра. Там была жизнь, а здесь пустота. Взгляд отсутствующий, словно бы О находится сейчас не здесь. — Я не могу таскаться с тобой, пойми. Я не в том положении. — Я — заложник. Твой заложник. Я не требую к себе особого внимания и не собираюсь убегать. Я останусь! — Сехун срывается на крик. — Почему ты не хочешь признать этого?!       Знакомое ощущение. Холодное, почти обжигающее прикосновение металла к коже. Все та же привычная близость острия к артерии, видимо Чанёль хорошо обучен, раз с такой легкостью и так быстро подставляет нож к горлу человека. «Уйди», — рычит Пак, которому осточертела эта ситуация. Он понимает, что агрессией ничего не решить, но теперь ничего не исправить. Если этот парень не понимает простых слов, то стоит его припугнуть. Чанёль надавливает острием на шею сильнее. Маленькая алая струйка спускается по шее Сехуна, но тот лишь улыбается и с вызовом в голосе произносит: «Нет».       Они смотрят друг на друга, неотрывно и пронизывающе, с искрой во взгляде, выражающем непоколебимость. Сейчас идет борьба, борьба между теми, кому нечего терять. Один — человек, сытый по горло жизнью, готовый легко и просто сказать «прощай» этому миру, помахать ему на прощание ручкой и скрыться в небытие. Второй же — человек, который хочет быть услышанным, человек, проживший не свою, а чужую жизнь. И ему необходимо наверстать упущенное, необходимо вернуть свое время, отвевать его, а потом построить свою жизнь с нуля.       Борьба без слов, без эмоций, без каких-либо действий. Борьба длиною в целую жизнь, длившаяся всего минуту.       Чанёль опускает руки и бросает нож на заднее сидение, подальше от себя, подальше от него. К черту практический подход, правильно. Пак со всей силы давит на газ, быстро выруливает на проезжую часть и уезжает куда подальше. Внутри так противно и тошно. Знать бы еще из-за чего.       Несколько минут они едут в полной тишине, даже музыка не может прорваться сквозь нее. Напряжение физически ощутимо в машине. Чанёль злится на Сехуна, злится на себя. Он не смог избавиться от этого мальчишки, не смог оставить. Он переводит взгляд с дороги на О и замечает, что кровь так и продолжает маленькой струйкой течь по его шее. Сехун словно бы не замечает ее, не замечает, как воротничок рубашки потемнел из-за крови. Он закрыл глаза, подставив лицо под легкие порывы ветра, тормошащие его волосы через открытое окно.       Чанёль съезжает на обочину, начиная копошится в сумке, пока Се непонимающе смотрит на него. Страх, что сейчас его просто высадят из машины, оставят посреди дороги, начинает понемногу нарастать, но внешне он не показывает ни единой эмоции, сохраняя спокойствие. — Зачем мы остановились?       Чанёль никак не реагирует, продолжая что-то усердно искать в большой сумке. Сехун не сводит с него глаз, стараясь понять происходящее. Когда Пак находит то, что искал, то довольно хмыкает, прячет это в своей руке и отбрасывает сумку на заднее сидение, потянувшись к Сехуну. — Что ты собираешься делать? — Сехун дергается назад от протянутых к нему рук, ударившись плечом о стекло. — Посиди тихо.       Чанёль аккуратно притягивает к себе Сехуна, вытирает салфеткой кровь с шеи и наклеивает на маленькую ранку пластырь. Несколько секунд он смотрит на этот небольшой кусочек ткани на шее О, потирая его большим пальцем и хмуря брови. Царапина на самом то деле пустяковая, затянулась бы через день, но Чанёль просто не мог спокойно смотреть на нее. — Больно?       Пак поднимает свои большие черные глаза на Сехуна и видит, как тот улыбается, по-детски и немного странно, наивно, так, что его глаза становятся полумесяцами, а рядом с ними появляются маленькие морщинки-лучики. Он едва заметно качает головой в отрицании, а Чанёль, улыбнувшись в ответ, вновь выруливает на проезжую часть и продолжает путь.       Солнце клонится к горизонту, окрашивая небо в пастельно-розовый оттенок.Дорога пустует, ни одной машины на пути парни до сих пор не встретили. Тихая красивая песня играет на фоне, пока Сехун считает гнезда на деревьях, глядя в окно. Ровно сорок пять, когда его живот сводит неприятными спазмами. — Есть хочу, — сконфужено сообщает Сехун, не сводя глаз с окна.

***

Lifehouse — "It is what It is"       Запах бензина пропитал этот маленький магазинчик на заправке, и кажется, что он въелся даже в землю поблизости. Но это неважно. Главное сейчас — это наполнить бак топливом, купить еды и найти ближайший мотель, где можно остановиться и передохнуть. Солнце полностью скрылось за горизонтом, а электрический холодный свет, исходящий от ламп внутри здания не освещает в полной мере, помещение будто находится в полумраке.       Сехун останавливается у стенда с книгами, подмечая, что здесь, кроме бульварного чтива, ничего стоящего нет. Одни сплошные романы и «остросюжетные» детективы, вперемешку с фантастикой на уровне историй об инопланетянах и призраках на кладбище. Выбрав более-менее сносную на вид и приемлемую для чтения книгу, О направляется к Чанёлю, наполняющему корзинку какими-то полуфабрикатами. — Можно я возьму ее?       Хун вытягивает руку с книгой вперед, стараясь поймать взгляд Пака на себе, но тот полностью его игнорирует и, бросив быстрое «бери все, что захочешь», уходит в другую сторону. Выбор каких-то странных предметов для машины важен ему больше, чем что-либо еще. Сехун понял это и мешать не собирается. Вместо доставания своего спутника, он изучает все, что есть в этом небольшом магазинчике. Подушки, одеяла, диски с музыкой, книги и еда быстрого приготовления — базовый набор, который может пригодиться человеку в дороге. Бичпакет, по-другому и не скажешь. Рядом с кассой стоит стенд со средствами личной гигиены, разными бытовыми предметами, которые имеют практическую пользу во время поездки, но самое странное, что привлекает внимание Се, это полки с краской для волос.       Потрепав свои волосы, с уже отросшими корнями, Сехун вспоминает, как первый раз обесцветил их и самостоятельно, неумело выкрасил в рыжий, и какой большой скандал был по этому поводу. На самом-то деле, в покраске волос не было никакого смысла, простое и банальное желание изменить свою жизнь посредством такого вот выделения из толпы и ничего больше. Сейчас же его нестандартный, теперь уже пепельный оттенок может привлечь нежелательное внимание к их персонам. Взяв первую попавшуюся краску черного цвета, О подошел в Паку, который стоял на кассе, расплачиваясь за покупки, и в самый последний момент подложил к ним еще одну маленькую коробочку.

***

Theory of a Deadman — "Habits (Acoustic)" — Я в душ, — кричит Сехун, как только они оказываются в номере, хватает нужные вещи, полотенце с кровати и быстро захлопывает за собой дверь, оставив Чанёля одного.       Пак бросает на пол сумки с вещами, достает из пакета лапшу быстрого приготовления, заваривает чайник и принимается за еду. День был тяжелым, усталость сказывается неприятной болью в мышцах и полным отсутствием хотя бы одной здравой мысли в голове. Чанёль не может осилить и половины тарелки, поэтому, оставив ее стоять на столе, валится на кровать, накрывая голову подушкой и раскидывая руки в стороны.       До слуха Пака доносится звук стекающей воды, завывание ветра и разговоры из соседней комнаты. Стены тоньше бумаги, что может быть лучше? Одно желание — умыться и уснуть. Но ни первое, ни второе сделать не получается. — Долго носик пудрить будешь, принцесса? — кричит во всю мощь своих легких Чанёль, кинув подушку в дверь ванной комнаты. В ответ лишь непонятный набор звуков и ничего более.       Вспомнив совет одного своего друга, Чанёль быстро встает с кровати и начинает размахивать руками в разные стороны, потому что «я слышал, что физические упражнения помогают побороть усталость»*. Но этот совет на самом деле полный бред — усталость начала накатывать с удвоенной силой.       Бросив быстрый взгляд на дверь ванной комнаты, Пак достает из сумки свои вещи, переодевается, пролистывает программы на телевизоре, два раза пытается докричаться до Хуна, но безрезультатно. Десять минут, пятнадцать, двадцать, и в итоге он просто не выдерживает. Чанёль подрывается с места, решительно направляется к двери и начинает стучать с такой силой, что, будь дверь еще чуть более хлипкой, слетела бы с петель. — Сколько можно мыться? Ты не королева Англии, выходи немедленно!       Пак решает, что ждать еще хотя бы минуту не имеет никакого смысла, поэтому проверяет открыта ли дверь, и оказывается, что Се не учили закрывать двери, чтобы «плохие дяди не заходили». Дернув ручку, Чан резко открывает дверь, ожидая увидеть все, что угодно, но не то, что предстает перед ним. Сехун с измазанными руками, черными разводами на белой майке, оголяющей до безобразия острые и выпирающие ключицы, маленькими брызгами на зеркале, пятнышками на лице и шее, стоит посреди ванной комнаты с растерянным видом и округлившимися глазами. Это нечто еще и кончики ушей извозило в черничной краске, Чанёль уже представил, как же забавно въестся краска в кожу на этих местах. — Что ты делаешь? — после небольшой заминки выдает Чанёль. — Пытаюсь волосы покрасить, — не сдвинувшись с места, отвечает Сехун.       Пак начинает улыбаться во все тридцать два зуба, приводя О в замешательство. Чеширская улыбка переростает в откровенный смех над ситуацией (или над Сехуном, измазанным в краске, будто он собрался в отряд замаскированных разведчиков). Согнувшись пополам от порывов подступившего смеха, Чанёль подходит ближе к Сехуну, отбирает у него маленькую чашечку с вязкой, противно пахнущей жижицей и ставит ее на край раковины. — Зачем? Ты что удумал? — В объявлении о твоем розыске было сказано, что ты похитил несовершеннолетнего. Это я. Наверняка у нас дома уже подняли шумиху, а мой отец обивает все пороги полицейских участков. Я был слишком заметен с такими волосами, тебе так не кажется? — Нет, — не убирая улыбки с лица, отвечает Пак. — В смысле? — Если ты не замечал, сейчас каждый четвертый регулярно меняет цвет волос. Как по мне, это уже стало нормой. А цвет мне нравился, — Сехун щурит глаза и старается понять, издеваются над ним или нет. Но Чанёль, показывает ему пальцем на край ванны, берет в руки салфетки и, ни слова не говоря, принимается стирать с лица О пятна, которые он успел оставить. — Ты вроде уже красил волосы, почему такой неумелый? Вон как измазал себя и все вокруг. — Первый раз так же было, потом подруга помогла, а больше практики и не было. — Сиди смирно, я сам все сделаю.       Пак достает из раковины коробку из-под краски, трясет ее, и оттуда падает пара целлофановых перчаток. Надев их на руки, Чанёль вертит ими перед лицом Сехуна, показывая, что надо было первым делом сделать именно это, и протягивая ему в руки салфетку, чтобы тот сам стер с рук пятна. Се подносит руки под струю горячей воды и пытается смыть всё это безобразие. — Въелась, — бурчит себе под нос младший и, забрав у Пака салфетки, трет теперь ими испачканные руки. — Смоется через несколько дней, — Чанёль улыбается, смотря в зеркало, а Се ловит это выражение лица и пытается впечать его себе в память. Слишком открыто и наивно смотрится эта улыбка. Пак принимается равномерно распределять краску по волосам, расчесывая их и нанося еще немного холодной вязкой жижицы на пряди и кожу головы, от чего по спине у Хуна пробегают мурашки. Минут пять, и все готово.       Сехун смотрит на себя в зеркало и не может дождаться, когда уже краска впитается и ее можно будет смыть. О хочет спросить, где Чанёль научился красить волосы, но тот выталкивает его из ванной комнаты, чтобы самому уже наконец-то принять душ, и захлопывает дверь перед лицом парня.       Когда Пак заходит обратно в комнату после приятного расслабляющего душа, Сехун сидит за столом и смотрит какое-то бредовое ТВ-шоу, с кучей криков и слез. Потерев мокрые волосы, он бросает полотенце на стул, и усаживается перед телевизором, взяв со стола недоеденную лапшу, пока Хун заваривает себе свою. — Можно вопрос? — спрашивает Се, устав от долгого молчания. — Нет. — Все равно ведь спрошу. — Тогда первый вопрос был ни к чему, — устало отвечает Пак, силясь не закрыть глаз и не уснуть. — Как ты стал подозреваемым в убийстве? — Чанёль перестает есть, убирает тарелку в сторону, проводит рукой по волосам, зачесывая их назад, и продолжает молчать. — Ты ведь на самом деле никого не убивал? Тебя ложно обвинили, ведь так? Подставили? Тот тип, что стоял с тобой на крыше тогда?       Чанёль поворачивает голову назад и видит, как Сехун сидит, закинув ноги на стул, обхватив их руками и утроив голову на коленях, его брови немного подняты вверх, а губы сжаты в тонкую линию. Пак пересаживается на стул напротив О и, откинувшись на спинку, все-таки отвечает: — У меня все еще нет доказательств. Но я уверен, это он, хотя и не исключено, что здесь замешан еще кто-то. — Чанни, так ты был в банде? — Чанни?! — прокашливается Пак. — Мне лучше звать тебя дядюшка Пакчан? — Сехун ехидно щурит глаза и улыбнулся. — Просто, — легкий смешок срывается с губ Чанёля, — зови меня Чан. Договорились? — Хорошо, Чанни, так почему тебя подставили?       Чанёль беретсо стола полотенце и слегка замахивается на младшего в знак протеста своего нового имени «Чанни», но на его лице проскальзывает едва заметная улыбка, отчего Сехуну становится тепло и приятно. Потряся головой и кинув полотенце на кровать, Пак продолжает: — Я хотел со всем покончить, бросить банду и уйти. — А чем ты занимался там? Криминальный авторитет? — смеется Хун, ловя на себе раздраженные взгляды. — Выбивал деньги, решал проблемы с неоплаченными долгами и все в таком духе.       Лицо Чанёля в миг становится серьезным, на него словно бы мрак нагнали. Наступает недолгая пауза, которую нарушает Сехун, потерявший свою веселость: — Что-то случилось, Чанёль? — В доме, куда я пришел последний раз… — Пак запинается, но, подождав несколько секунд, все-таки продолжает: — они были мертвы. Вся семья — трупы.       Чанёль молчит и смотрит куда-то в пустоту, немного прикусив губы. Сехуну становится немного неловко и страшно, он старается поймать взгляд Пака на себе, но не получается. — Чанёль? — После того случая, — резко начинает он, — я часто вспоминал своего отца, хотя предпочел бы забыть о нем. Его загнали в долги, он обанкротился и не мог оплатить их. Он просто сбежал, напоследок сделав самое ужасное, что только мог. — Чанёль снова замолкает, а Сехун ждет его ответа и боится хотя бы пошевелиться. — Мой отец утопился, забрав всех нас с собой в черную, грязную, холодную воду. Меня, мать, сестру. Я был единственным, кто выжил. Меня подобрали эти ребята, заставив работать на себя в течение 10 лет, чтобы я отдал все долги отца. Я был не один такой, вместе со мной было еще несколько мальчишек похожего возраста и помладше. Но со временем я начал понимать, что становлюсь таким же, как те люди, что заставили моего отца покончить с собой. Я просто не смог продолжать это. — Значит, они не могли отпустить тебя без наказания… — Конечно же, я пытался спрятаться и жить тихо. Но однажды полиция начала разыскивать меня за подозрение в убийстве. Я даже не знал, кого убил.       В комнате опять наступает тишина, которая нарушается лишь болтовней из телевизора. — Что собираешься делать? — Избавлюсь от обвинений. — После этого? — А я знаю? — А есть что-нибудь, чем хочешь заняться? В чем хорош, например?       Чанёль опускает голову, нервно смеясь при этом, чем вызывает недоумение со стороны Сехуна, который до сих пор не притронулся к еде. — Я не знаю, чем хочу заниматься, или что мне следует делать… что я могу делать. После смерти моего отца я только подчинялся приказам и делал, что говорят. Я прожил на самом деле дерьмовую жизнь, Сехун-а, — вот уже второй раз Пак называет своего заложника по имени. О усмехается и предлагает: — Хочешь умереть вместе? — Хочешь помирать, помирай один, — отрезает Чанёль. — А ты все еще хочешь жить? — Я собираюсь жить так хорошо, как только смогу. — Угу, конечно. Удачи с этим.       Пак бросает на него недовольный взгляд, а Сехун, показав язык, проходит в ванную комнату, чтобы смыть с головы краску и посмотреть на результат. Холодная вода вызывает мурашки, пробегающие по рукам и спине. Неприятно. Через пять минут Хун уже стоит перед зеркалом и сушит волосы, любуясь новым цветом волос. Когда он заходит обратно в комнату, Чанёль уже лежит перед телевизором, укутавшись одеялом, но, подняв заспанные глаза на Сехун, слегка улыбается и перед тем, как окончательно заснуть, произносит: — Сехун, тебе идет этот цвет. С черными волосами ты похож на фарфоровую игрушку.       После этого глаза Пака закрываются, а сам он проваливается в сон, вызвав улыбку у Сехуна, который до сих пор стоит в дверях ванной комнаты.

***

Sam Smith — "Too good at Goodbyes"       Чанёль ощущает холод. Все тело начинает дрожать. Неужели он забыл взять одеяло, когда ложился спать? Черт, жутко холодно. Сквозь сон он слышит какие-то странные звуки, уже собираясь раздобыть себе теплое одеяло, как вдруг чувствует, как кто-то обнимает его со спины, утыкаясь носом между лопаток, и всхлипывает. Пак чувствует, как на кофте начинает появляться маленькое мокрое пятнышко. Сон полностью отступает. — Что за…?       Комната озаряется на несколько быстрых секунд таким ярким светом, что можно разглядеть каждую трещинку на потолке и каждый оторванный кусочек на обоях. Потом вновь погружается в темноту, после чего большой раскат грома доносится до Чанёля. Сехун, который до этого с такой силой сжимал кофту старшего и терся носом о его спину, переворачивается на другой бок и обхватывает голову руками. Он сжимается в комочек, начинает дрожать и до сих пор продолжает всхлипывать. — Вот же дите, — вырывается у Пака. — В таком-то возрасте бояться грозы и молнии?       Пак поднимается и обнаруживает пропажу своего теплого одеяла. В нем, укутавшись и до сих пор всхлипывая, лежит Хун. Чанёль смотрит на О в течении нескольких секунд, рассматривая его черные волосы, блестящие при вспышках молний, его длинные ресницы, красивые тонкие пальцы, которые сжимают краешек одеяла, розовые пухлые губы и бледную кожу, на фоне которой все остальные детали так ярко выражаются. Сехун — очень красивый, просто чертовски прекрасный. Помотав головой и отогнав от себя назойливые мысли, старший подходит к окну и приоткрывает его. Приятный свежий аромат мокрого асфальта и земли легким ветерком врывается в комнату. Это самый любимый запах Чанёля, такой свежий, манящий, восхитительный. Дождь — самое волшебное явление природы, по его мнению.       Пак вынимает из сумки новую пачку сигарет и достает одну, закуривая. Дым проникает в каждую частичку тела, позволяя немного расслабиться. Еще одна белая молния рассекает ночное небо, освещая все вокруг лишь на секунду, а за ней следует громкий раскат грома. Когда он затихает, парень слышит всхлипы. Се начал плакать сильнее, он почти что трясется.       Докурив, Чанёль выбрасывает окурок в открытое окно и под звуки капель, ударяющихся о стекло, берет с прикроватной тумбочки вещь, которую любит больше всего на земле. Садится напротив Сехуна, который уставился в одну точку на стене. Его глаза блестят из-за слез. Пак настраивает объектив камеры и делает снимок. Фотоаппарат выдает характерный звук, привлекая внимание Хуна. — Черт. Ты серьезно? — тут же подскакивает Сехун и, подхватывая с кровати свою рубашку, направляется к двери. — Куда собрался? На улице ливень. — Никуда я не собрался, — кричит в ответ О, вытирая слезы с лица, и, громко хлопнув дверью, уходит.       Чанёль шикает недовольно на захлопнувшуюся дверь и, подобрав с пола брошенное Сехуном одеяло, укутывается им с ног до головы.       Спустившись вниз, О видит на полу, около входа, небольшую корзинку с зонтами. Вокруг никого, поэтому он вынимает один и выходит на промозглую улицу. Снаружи льет как из ведра. Сехун бредет один по тихим переулкам, утопающим в дожде. Каждый новый раскат грома и появление молнии заставляют парня сжиматься все сильнее и сильнее. Этот страх появился в детстве, когда Хуну было лишь четыре года. В то время он всегда забегал в спальню родителей и просился к ним на кровать. Сейчас же такого позволить себе он не может.       «Черт, это было унизительно, — думает про себя О. — Зачем фотографировать людей, когда они в таком состоянии? Это ужасно. Готов сквозь землю провалиться.»       Из собственных мыслей Сехуна вырывает шум, раздавшийся впереди, за оградой из деревьев. Природное любопытство толкает парня проверить, что там происходит.

***

The Fray — "Same as you"       Яркий свет слепит глаза, заставляя Чанёля перевернутся на другой бок и ударится коленом о ножку кухонного стола. Уснул на полу, укутавшись одеялом. Замечательно. Кое-как разлепив сонные глаза, Пак принимает сидячее положение и осматривает маленькую комнатку, в которой находится. События вчерашнего вечера выстраиваются в ряд, и осознание того, что он все еще один, приходит незамедлительно. Неужели Сехун до сих пор не вернулся? С трудом поднявшись, Чанёль проверяет ванную комнату и коридор, но никого так и не застает.       Пак умывается, завтракает, подходит к окну, рассматривает проходящих мимо людей, но все еще не видит среди них того, кого ждет. Греясь под теплыми лучами утреннего солнца, Чанёль решает дать О час. Один час, потом он уедет.       Но, как это часто бывает, просто так Пак этого не сделает. В эту же самую минуту дверь комнаты открывается, а на пороге появляется Сехун. — Доброе утро.       Чанёль не поворачивается в его сторону, продолжая разглядывать улицу за окном. Вместо приветствия он решает примерить на себе роль опекуна, устроив мини-допрос этому несносному ребенку. — Где ты был всю ночь? Ты же сам говорил, что ты мой заложник, который не собирает сбегать. Или я неправильно понял тебя вчера? — Но я же вернулся. Стою целый и невредимый прямо позади тебя. Ну, почти.       Пак уже хочет начать читать нотации, но, как только разворачивается, застывает в шоке от увиденного. Перед ним стоит избитый Хун. Под его правым глазом красуется большое сине-фиолетовое пятно, под носом дорожка запекшейся крови, рассеченная бровь и покрасневшие белки глаз. Костяшки пальцев разодраны, одежда порвана в хлам, а на предплечье красуется глубокий порез. — Твою мать, — вырывается у Чанёля.       Сорвавшись с места, он хватает Сехуна за руку, заставив того зашипеть от боли, садит на кровать и начинает копошиться в сумке, силясь найти там хоть что-нибудь, что сможет помочь. К счастью, в маленькой тряпочной сумке оказывается обеззараживающая жидкость и бинты. Он начинает быстро обрабатывать раны О, бросая на него гневные взгляды. — Ты, блять, где это все заработал? — Нарвался на группу ненормальных. Они предложили пройти с ними и «поиграть», но, когда я отказался, мне не хило так прилетело.       Закончив возню с разукрашенным лицом Хуна, Чанёль в приказном тоне отправляет его в ванную умываться и принимать душ.       Твою мать, твою мать, твою мать.       Пак зол, ужас как зол, зол до чертиков. В голове кавардак, а руки слегка трясутся. В животе неприятным комом застывает недавно съеденный завтрак. Так больше продолжаться не может.       Сехун выходит из ванной комнаты, с накинутой на тонкие плечи белой футболкой Пака и растрепанными в разные стороны мокрыми волосами. Застает Чанёля сидящим на кровати и уткнувшимся лбом в сцепленные руки. Его голос вызывает мурашки и неприятное чувство в области солнечного сплетения. — Как долго ты еще будешь таскаться за мной, а? — Наверное, пока я не умру. — И когда ты собираешься помирать? — Когда с тебя снимут ложные обвинения? Ведь будет нехорошо, если я умру, пока нахожусь с тобой. — Опять отговорки? — Пак поднимает голову и смотрит на Сехуна такими печальными глазами, что вся веселость парня сходит на нет. — Сомневаюсь, что тогда ты не смог спрыгнуть с крыши только из-за меня. Сначала я тебе решил поверить, но теперь мне кажется, что ты лишь маленький мальчик, пытающийся всяким разными способами привлечь к себе внимание. Смерть — шутка для тебя? Или же крутой поступок? Что-то, что заставило бы других переживать за тебя? Все твои пустые слова о самоубийстве раздражают. Ты даже не можешь решиться на это. Ты не похож на того, кто действительно хочет покинуть этот мир. Ты лжешь. Ты знаешь, как говорят? Самоубийство — это уход от обязанностей перед своей жизнью. И если считаешь, что, когда сдохнешь, все будет заебись, то ты ошибаешься.       Лицо Сехуна становится мертвецки белым, он хмурит брови и немного надломленным и растерянным голосом отвечает: — Хочешь сказать, что ты хорошо меня знаешь, Пак? В твоих глаза я выгляжу, как дурак только потому, что смеюсь? — О отбрасывает полотенце на стул, стоящий рядом, и глубоко вдыхает, отчего грудная клетка тяжело поднимается. — Знаешь ли ты, о чем я думаю? Что я делаю, только чтобы дышать день за днем? Знаешь ли ты, с какой решимостью я стоял за тем ограждением? Знаешь ли ты, почему…почему я плакал? Серьезно… — голос Сехуна надламывается, он опять начинает плакать. Хун смотрит куда угодно, но только не на Чанёля, — правда… да я бы плакал каждый день, но я парень, и это унизительно. Поэтому я плакал внутри себя, чтобы ни один чертов человек не знал об этом. Я продолжал это, пока не понял, что больше не могу терпеть. Поэтому я начал задумываться о смерти, поэтому я пошел на ту крышу… Ты ничего не знаешь, чтобы говорить такие вещи, Чанёль.       Ноги начинают подкашиваться, и Сехун падает на пол. В его глазах такая пустота. Он смотрит куда-то перед собой, а из его глаз тихо льются слезы. Плечи трясутся. Поняв, что дал слабину, Хун старается быстро вытереть тыльной стороной ладони мокрые щеки, щурясь от боли в ранках, но это не помогает. Слезы слишком долго копились в нем, чтобы так просто перестать литься.       Видя, как перед ним плачет на самом-то деле все еще маленький ребенок, Паку становится противно. Противно от самого себя. Кто он такой, чтобы осуждать Сехуна? Что сам он сделал, чтобы вот так просто обвинять другого во лжи? Медленно, боясь спугнуть Се, Чанёль поднимается с кровати и садится рядом с ним. Он обхватывает его своими руками, защищая от внешнего мира, утыкается носом в мокрую макушку, пахнущую вишневым шампунем, и начинает качаться из стороны в сторону, стараясь успокоить. Сехун зажимает руками кофту на спине Пака так же, как делал это ночью. Словно бы это действие может спасти его или уберечь от чего-то. О утыкается в изгиб шеи, дрожа и пытаясь восстановить дыхание. — Прости, Сехун-а. Прости меня, — повторяет Пак, пока его кофта намокает от слез, а мокрые пряди волос щекочут лицо и шею.       Сехуну стыдно. Очень стыдно. Но он не может отпрянуть от Чанёля, Хун прячется в объятьях чужого человека, боясь быть осужденным за собственные слезы. Как только его дыхание приходит в норму, он все-таки отстраняется от Пака и, избегая смотреть тому в глаза, быстро поднимается и садится на кровать. — Когда мы уезжаем? — Сейчас, иди оденься.       Не сказав больше ни слова, О возвращается обратно в ванную. А Чанёль остается сидеть на полу, пристыженный и уставший, хотя только-только наступило утро. Парень умудряется собраться за несколько минут, и, дождавшись Сехуна, который наверняка долго пробыл в ванной, стараясь умыть лицо холодной водой, чтобы не было отеков, Пак вместе с ним покидает этот мотель.       Солнце слепит глаза, даже солнцезащитные очки не помогают. Опущенное стекло со стороны пассажирского сидения пропускает резкие порывы ветра внутрь машины, отчего волосы летают в беспорядке. Но Сехуну это нравится. Нравится ощущать прохладу, нравится высовывать руку и скользить в воздушном пространстве, нравится чувствовать скорость машины и скручивающееся в узел приятное ощущение в животе от быстрого движения тоже нравится.       Ему больше не стыдно. О больше не хочет провалиться сквозь землю за свою слабость. А причиной этому стало виноватое выражение лица Чанёля, который не отводил взгляда, а наоборот, старался ими передать свои переживания. Им обоим тяжело. И никто не виноват в этом. Просто нужно научиться преодолевать такие трудности. Скоро Пак сможет оправдать себя, а Сехун оставить его одного, больше не боясь, что своим уходом навредит этому лопоухому чуду. — Хён.       Чанёль немного удивляется обращению. Да, он старше Сехуна, но Пак считал, что в ситуации, в которой они оказались, на такие формальности можно просто забить. Это ни к чему. Но, если быть честным, приятно. — Да? — Ты постоянно что-то фотографируешь. Мечтаешь стать фотографом? — Фотографом? — легкий смешок срывается с губ Чанёля. — Тебе похоже очень нравится этим заниматься, — Сехун вновь высовывает руку в окно и растопыривает пальцы, позволяя ветру скользить сквозь них. — Я не знаю. Это больше похоже на привычку, чем на то, что мне нравится делать… — Пак немного затихает, потирая рукой подбородок, но потом все-таки продолжает: — Я хочу оставить свидетельства о том, что прошло. Так что фотографировать стало привычкой. — Ты ведь много денег тратишь на пленку. Почему не купишь цифровую камеру? — О растягивает слова, медленно и по-детски выпячивая нижнюю губу и надувая щеки. — Цифровую? Не хочу. Ты можешь моментально их проверить и сразу удалить, если тебе не нравится… Кажется слишком ненадежным, разве нет? — Ненадежно… стирать то, что не понравилось. Я думал, это хорошая штука.       Сехун закрывает глаза, и в машине опять наступает тишина. Время тянется медленно, пейзаж за окнами не хочет меняться, предпочтя показывать однообразную картину проезжавшим мимо машинам. Хун резко открывает глаза, выпрямляется и поворачивает голову в сторону Чанёля. — Дашь посмотреть на твои снимки? Мне интересно. — Нет. — Нет?! — удивляется Хун. — Я хоть и фотографирую, но дальше дело никогда не заходит. — Но почему? — Потому. Трудно заниматься всем этим. У меня совершенно нет времени, чтобы тратить его на глупые сантименты. — Разве тебе не любопытно? Ты же сам это снимал. — Позже, — Чанёль щурит глаза и после небольшой паузы продолжает: — После того, как я избавлюсь от ложного обвинения, когда мне не придется работать «выбивателем» денег, тогда я посмотрю все свои фотографии. — Значит, у тебя есть все пленки, хён? — протяжно спрашивает Сехун. — Да. — К тому времени твои пленки уже сгниют. Вредно их долго хранить, — начинает причитать Сехун, откинувшись на спинку кресла и вновь отвернувшись к окну. — Поистине…ты меня жутко раздражаешь, — устало выдыхает Пак. — Было бы напряжно, если бы я тебе нравился, — с легким смешком бросает Хун.