Архитектура для начинающих

Ольга стояла неподвижно. От всего пережитого внутри что-то надломилось, раскололось на невидимые осколки — чувства, мысли, инстинкты превратились в пыль и рассыпались в пустоте. Окаменев, Ольга на время лишилась способности сопереживать или даже сопротивляться. Чувства всегда ранят. Непреложная истина, родившаяся, наверное, вместе с ней. Они жалят слепо, без разбора, как скорпион, готовый ужалить самого себя. Ольга знала это с детства и потому годами училась обводить боль по контуру, пропуская эмоции через тончайший фильтр. Холодный разум, ирония, критическое мышление — три кита, на которых держался её строгий порядок. Но сейчас всё рушилось. И киты летели в пустоту вместе с миром, скорпионами и с ней самой. Люди приближались. Несколько человек. Ольга не различала лиц — они распадались на бессмысленные фрагменты, словно отражение в разбитом стекле, или сливались во что-то мутное. Их голоса смешивались в беспокойный и давящий гул. «Нужно как-то от них отделаться». Эта мысль прорвалась сквозь хаос первой, холодной и чужой, как случайный обломок после катастрофы. Ольга вынудила себя сосредоточиться. В тумане реальности проявилось чёткое очертание — Диана Рудольфовна. Полная праведного негодования, с тяжёлым взглядом, от которого всегда хочется оправдываться. Всем — но не Ольге. Она встретила её ледяным взглядом и коротким: — Вам чего? Дальше внимание отметило всхлипывающую рядом Джамалу. Прижимая ладонь к пылающей щеке, она тщетно пыталась сохранить достоинство, но выглядела жалкой. — Всё же хорошо, всё нормально, — торопливо произносила она, захлёбываясь собственными словами. — Мы просто… общались. Позади Дианы выросла тень её мужа и чьи-то ещё, на которых Ольга не стала расходовать внимание — они не важны. — Общались? — Лицо Дианы Рудольфовны исказилось от смеси гнева и тревоги. — Где моя дочь? Рита… Предчувствуя возвращение откатившего было эмоционального шквала, Ольга лишь скупо ответила: — В уборной. У неё тушь потекла. Эти слова были произнесены с такой холодной уверенностью, что любое дальнейшее расспрашивание казалось бесполезным. Поставив точку, но потом вспомнив ещё что-то, Ольга обернулась, и её взгляд, устремлённый на мать Риты, стал острым и жгучим: — Оставьте девочку в покое. Дайте ей пожить своей жизнью. Она развернулась и пошла прочь, не разбирая дороги, просто уходя, подчиняясь единственному импульсу — бежать. От себя. От них. От того, что только что было сказано и услышано. Позже она вернётся, но сейчас нужно исчезнуть с линии огня. Диана Рудольфовна осталась стоять, так и не найдя, что ответить. Привычные схемы не сработали. Слова Ольги, то, как они были сказаны — без жалости, без осуждения, просто холодная констатация, — нивелировали все иллюзии, вскрыв самый потаённый страх Дианы. Оголённая правда вспыхнула, напоминая о том, что годами Диана загоняла под кожу: боль, тревога, отчаянная потребность контролировать. Она так долго называла это заботой о дочери, что уже не думала, насколько эта забота могла быть жёсткой, удушающей, бесконечно далёкой от любви. Глядя вслед удаляющейся фигуре, Диана нервно сжимала в руках кожаный клатч, словно пыталась удержать хоть что-то во внезапно обрушившейся реальности. Обида и страх проступили на её лице — привычные маски, за которыми она пряталась и с помощью которых управляла другими, в один миг потеряли всю свою силу. Ольга зашла за черту, где для неё не имело значения ни разочарование Дианы, ни её осуждающие взгляды или вопросы, требующие ответов. И это странно разрушило что-то внутри самой Дианы — словно две сферы столкнулись, каждая претерпела изменения, а потом разлетелись в стороны, запустив цепную реакцию перемен, ещё не ощутимых, но неизбежных. Ольга двигалась вперёд, не осознавая ни направления, ни цели. Её внутреннее небо обрушилось огненным штормом, и с каждым шагом мысли превращались в радиоактивные, раскалённые осколки — болезненные, едкие, смертельно опасные. Они выжигали её изнутри, заставляя идти быстрее, чтобы, не дай бог, не выпустить всю эту разрушительную энергию на окружающий мир. Бешенство. Её вечное спасение. Оно вспыхивало ярко, глухо вибрировало под рёбрами, всегда помогало выжить. Но в этот раз оно было другим — тяжёлым, как свинец, вязким, как дёготь. Потому что у этого бешенства снова появилось имя, фамилия, которую она ненавидела всей душой. Золотарёв вновь не просто коснулся её жизни, а разрушил до основания. Только на этот раз всё ещё хуже — вплёл Риту в свою фамилию, в свою ложь, в свой мир. Теперь Рита была одной из них, частью ненавистного Ольге имени. Но самое страшное было даже не в нём… Рита сама по себе — без всех этих ярлыков и ненавистных отметок — выбрала Ольгу. Искренне, просто за то, что она есть. Полюбила такой, какая она есть. Приняла. А что получила взамен? Ольга отвергла её. Просто потому, что в паспорте стоят чужие, ненавистные буквы. Зачеркнула её как человека. Как… Риту. Так же, как когда-то зачёркивали её саму — за неудобный гендер или происхождение. «И поздно теперь кричать, что я отвечала не ей, а им, — это уже ничего не меняет. Я ответила ей. Я стала для неё одной из них». Злость, вина, горечь, страх — всё сплелось в узел, тянущий вниз, как удавка на горле. Ольга оглянулась в поисках выхода, хотя знала, что его нет. Вдалеке Джамала что-то говорила Диане, мать Риты отвечала ей, беспокойно сжимая руки, но их голоса уже не доходили до Ольги. Постепенно и они растворились, исчезли, как исчезло доверие в глазах Риты. Ольга сделала шаг вперёд, потом ещё один. Куда идти? Как вернуть назад то, что только что разрушила? Или уже поздно?.. Закругляясь пресловутым днём сурка, аллея вновь вывела к ресторану, блестящему витринами в подступающих сумерках. Движимая инстинктом убивать, Ольга зашла внутрь. В это же самое время, только с другой стороны, Михаил тоже возвращался в зал и тоже был оглушён сценой, свидетелем которой стал. Слова, произнесённые Ритой и Ольгой, звенели в голове, но разум упорно отказывался складывать их в осмысленную картину. Это было неправильно. Такого просто не могло быть. Его Ритка, конечно, странная, но не до такой же степени… И главное — она ведь его Ритка! Он её первый нашёл! В зале музыка мягкой волной окутала слух, вибрация басов отозвалась в груди, а воздух, насыщенный алкоголем и дорогими духами, буквально лип к коже. Матовый свет мягко мерцал, придавая всему вокруг призрачную неуловимость. Сослуживцы уже разбрелись по небольшим группам — смех, вино, темы, давно потерявшие связь с работой. Ещё полчаса назад Мишка был бы в самой гуще веселья, перебрасывался шутками, поднимал тосты… Но откровения в аллее изменили его, и вечеринка теперь казалась чем-то далёким, словно бушевала в другой реальности, за толстым, мутным стеклом. Михаил чувствовал себя призраком — словно уже умер и лишь наблюдал за весельем живых. «Что за херня произошла?» — Мозг отчаянно пытался сузить вопрос, упростить его до удобоваримой формулы: что за херня произошла в аллее, с Риткой, со мной, с ними, со всем этим?.. Казалось, так проще найти ответ. Но даже в таком урезанном виде он ускользал, оставляя после себя только гулкое раздражение. Михаил ощутил, как накатывает знакомый с детства мандраж — нелепый, детский страх перед взбучкой, будто за всем этим стоит кто-то всесильный, способный устроить разнос. Но это же бред! Он давно уже не мальчик, да и отец теперь не тот — грозится по старой привычке, но не станет же, как в детстве, пороть его ремнём? В поисках решения или хотя бы лазейки для побега Михаил нервно огляделся и… увидел её — хранительницу ответов на все вопросы. Она сидела у барной стойки — красивая, отстранённая, покинутая всеми, но при этом будто сама отвергла мир. С достоинством императрицы потягивала коктейль через соломинку и лениво скользила взглядом по залу, словно решая, кто из её подданных достоин внимания. Рядом тёрся бармен — смазливый местный мачо, мечтающий о столичном лоске и потому особо рьяно пускающий в ход отточенные фишки из арсенала профессионального обольстителя. Михаил скривился: — Э, нет, голубок, это не твой уровень. Он двинулся вперёд, уверенный, что её блеск сейчас спасёт его от всех дурацких мыслей, а заодно от нелепой проблемы с Кампински и Риткой в том числе. Но Вера не оправдала ожиданий. Она и не думала встречать его тоскливой женской радостью по сильному плечу и стонами а-ля «как долго я тебя искала». Напротив — посмотрела так, будто разглядывала интересный, но бесполезный сувенир на витрине. Изобразила что-то вроде снисходительной улыбки в ответ на его вопрос, можно ли сесть рядом, и позволила, но с условием. — Можешь остаться, — произнесла она лениво, вертя соломинку в бокале, — но только если тебе есть что сказать. И так, чтобы я не заскучала. Михаил невольно сглотнул, вдруг осознав, что вся его выстроенная в голове уверенность тает, как лёд в её бокале, залпом осушил свой бокал и неожиданно выпалил: — А как так быстро вы определили профпригодность новой стажерки? Тогда ещё, в самом начале? Сегодня… вот… рассказывали. Вера удивлённо вскинула брови и снова рассмеялась. Михаил счёл это хорошим знаком и поводом и поднял свой бокал: — За понимание! Вера чуть приподняла свой, стекло звякнуло. — Почти моментально, — ответила Вера, мечтательно глядя куда-то в прошлое. — Со слова «здравствуйте». Её голос был тихим, в нём слышалась скрытая грусть, но только не Михаилу, который даже наклонился вперёд, боясь упустить что-то важное, и всё же… — Со «здравствуйте»? — переспросил он, уже со смесью удивления и раздражения. Вера усмехнулась, её улыбка стала едкой, почти язвительной. — Ты себе плохо представляешь, что такое интуиция, Михаил. Я смотрела на неё, слышала её голос, и всё стало понятно. — Понятно? Что понятно? — Михаил почувствовал, как его внутренний жар начинает расти. Ритка и Олька там в аллее — о чём… они говорили? О грёбаной интуиции? Вера откинулась назад, лениво покачивая бокал в руке, словно в отражении стекла видела себя в том прошлом — офис, лица и среди них новую стажёрку, отличавшуюся от остальных чем-то неуловимым, тем, что невозможно объяснить словами, а можно лишь увидеть, почувствовать, понять. Едва заметно улыбнувшись, она протянула, словно издеваясь: — Всё. Потеряв нить разговора, Михаил помолчал и на всякий случай возразил: — Не бывает. — Иногда даже воздуха достаточно, — горько усмехнулась Вера и посмотрела на него с откровенным вызовом. — Воздушно-капельным. Михаил моргнул, вообще теперь не понимая, что она имеет в виду. — Два вдоха в одном помещении, и, считай, пропала, — продолжала своё Вера, а он уже не знал, на кого или что злится больше: на себя, на неё, на это издевательское спокойствие или на Ольгу, которая, даже не присутствуя здесь, умудрялась перевернуть всё с ног на голову. — Кто пропал? — сорвалось у него. Вера, не отводя взгляда, вдруг спросила: — А ты кому звонил? Михаил замер. В его руке был телефон, а напротив вместо Веры сидела Ольга. — Только ребёнок! — выпалил он, вдруг осознав, что уже полчаса с жаром объясняет, как умудрился жениться на отмороженной Ритке… вернее, на этой зазнайке из Москвы… точнее, на самой Снежной Королеве. Его голос звучал слишком громко, слишком отчаянно, ещё и бар начал меняться, исчезать, и всё вокруг стало размытым: смазанный силуэт бармена, чей сон о столичном шике превратился в неприметное бормотание. — Иди на хер, Золотарёв, — вытряхивая Мишку из цветного сна, резко сказала Ольга. Она будто призывала его вернуться в реальность. Но реальность не желала возвращаться к нему. Ночь стала гуще, музыка потеряла ритм, а Михаил окончательно заблудился в странном коктейле из пьяного возбуждения, старой боли и нового понимания, что он чего-то важного не понимает. Бар был наполнен тенями: тенями людей, тенями прошлого, тенями тех, кто ушёл, и тех, кто остался. — …Я сказал, что женюсь на ней, а она сказала, что такую, как Ритка, удержит только ребёнок. — Голос становился всё громче, а слова всё безумнее. Отвратительный, обжигающий вкус сорокоградусной правды поднимался изнутри, заполняя нутро горечью и злостью. — И я ей его сделал, её! Михаила будто рвало наизнанку. Рвало не только словами, но и чувствами — противными, вязкими, невыносимыми. Ольга молчала. Её лицо казалось ему маской — бледной, почти белой и словно сделанной из пластмассы. Она наблюдала за ним из прорезей глаз, вновь и вновь поднимая бокал, в который бармен постоянно подливал виски. И Мишке тоже… подливал… Михаил криво усмехнулся. — Кампински отомстила, — выдохнул он, сам не замечая, как слова выкатываются наружу. — Обошла меня, тварь. Я поимел её Джамалу, а она… мою Ритку. Она ни-ик-когда не смотрела на меня так. Не любила. — Ты пьян, — наконец проронила Ольга, оторвав взгляд от бокала. Её голос был холодным и мёртвым. — Я тогда… осторожненько продырявил. — Михаил поднял руку и, разжав пальцы, показал, как именно он «дырявил» презерватив. — И-ик, дело сделано. — Да ты герой, — бросила Ольга, делая очередной глоток. — А ты знала… знала ли ты, что мы кровные? — Михаил толкнул Ольгу в плечо. Она слегка пошатнулась, а потом толкнула его в ответ, и что-то заколотило его в спину и в голову, и высоко наверху над Мишкой навис потолок. — Только поэтому я тебя не убью! — кричал Золотарёв. Между ним и Кампински сновали какие-то люди, толкались, а он пытался через них к ней пробиться. — Чё ты несёшь? — пробивалась она навстречу. — Две бабы вместе. Ни у одной… нет… ни хуя… — Твой отец… — Мишка пытался посмотреть ей в глаза. Чужая Кампински, бар, стойка, стул всё время норовит упасть… — Брат моего отца. Младший. Мишка крепко держался за барную стойку. — Мой отец — адмирал, — глухо ответила Чужая Кампински и отвернулась. Мишка ещё хотел глоток, хотелось пить… но тьма вокруг сгущалась, звуки стали странно приглушёнными. В голове загудело, словно в замкнутой металлической коробке, и издевательский шёпот, закручиваясь в воронку, произнёс: — Юу лу-у-уз! Мир перед глазами резко разлетелся на тысячи осколков. Звёздный свет бара вдруг сменился ослепительной темнотой, и Михаила накрыла волна оглушительного звука, похожего на скрежет металла. Он зажмурился, схватившись за голову, и снова провалился в пустоту. — Сам ты луз, коз-зёл! — с чувством ответил невидимый пацан. Звуки стрельбы возобновились, отдаваясь страшным рикошетом в черепной коробке. — Рит, ты с ума сошла? — не открывая глаз, простонал Золотарёв. — И чем воняет? А? В эфире прошелестели шаги. Кто-то сел рядом на край кровати, поправил одеяло, а потом дыхнул в ухо словами: — Это запах доброго утра, любимый… Несмотря на адскую головную боль и почти полное отсутствие координации в пространстве, Мишка умудрился вскочить. Да его просто подбросило! Он обвёл бешеным взглядом незнакомую комнату, упал в кровать, запутанный в одеяло, а после и вовсе скатился с неё. — Куда ты, Ми-иш? — очень сладко удивился знакомый женский голос. Но не Риткин, не Джамалы и не матери. Аккомпанементом к нему застрекотал мальчишечий хохот. — Заткнись, щенок! — Хмуро и злобно Миха поднялся с пола. Щуря больные глаза, он сфокусировался прежде на источнике смеха — семилетний наглый пацан, играющий в допотопную приставку типа «сеги». Явно общая с ним спальня — небольшая комнатка-гостиная и детская в одном флаконе. И, наконец, хозяйка утра. — Катька? — Вот чего Золотарёв действительно никак не ожидал, а потом он понял, что стоит перед ними абсолютно голый и это не сон.