Почти где луна

Магнитола не вылезала из головы третий день. Ржавый грыз колпачок ручки, напряженно вглядываясь в монитор — задачка не решалась, где-то была ошибка, а он не мог понять где. На теоретические вопросы он ответил кое-как — не успел подготовиться, а до билетов и вовсе не добрался. Отжал лекции у местного ботана, прочитал перед зачётом по диагонали, но ничего почти не запомнил. Оставалось надеяться только на практическую часть. Но и с ней была подстава. Ржавый пытался думать о долбаных алгоритмах, но вместо этого раз за разом возвращался сначала в подъезд, а потом в кухню своей хаты, где сидел Топор. Почему корытник не вкатил ему по полной? Почему Ржавый отделался только пряниками, забитыми в рот, синяком на скуле и разбитой губой? Если бы у него была тачка, и кто-то оторвал ей зеркала, разбил стекло, да ещё и вырвал магнитолу, Ржавый бы спустил за это шкуру; у Топора были все карты на руках, чтобы наказать его. После полуночи в подъезде никто не шастал. А дрался корытник хорошо. Ржавый подумал даже, что он, может, учился каким-нибудь единоборствам или чему-то такому — Топор махался не по-уличному. Хитровыебанно. Так, что опять завалил Ржавого, а тот и пикнуть не мог. Может, допёр всё-таки, что если жёстко прессанёт, то встретит Новый год в больничке? Слышал что-то, или ему Дамирян рассказал, раз уж они скорешились. А если в самом деле не испугался? Может, корытника крышевал кто — родственники в ментуре или братва, которая могла за него врубиться. Домучив долбаные задачки, Ржавый выложил преподу теорию, которую с трудом выудил из памяти; тот покивал, раскрыл его замусоленную зачётку и нацарапал там автограф. Ржавый сперва даже не поверил своему счастью. Он посмотрел в зачётку ещё раз в столовке, попутно засовывая в рот отварную гречку с котлетой — надо же, а ведь и не надеялся особо. На Карбышева Ржавый тормознул маршрутку — подвернулась та, что нужно, — и зашарил по карманам в поисках мелочи. Наскрёб монетами на проезд и ссыпал их в руку водиле. В «Газели» было тесно. Ржавый чуть не упёрся коленками в ноги бабке, сидящей напротив — та живо разглядела его разбитую морду и возмущаться не стала. Маршрутка шла из центра и была забита под завязку; а через полчаса, когда ехали мимо леса, бабка отложила сканворд, в который вписывала буквы трясущейся на кочках рукой, и участливо спросила: — Кто ж тебя так, милой? Ржавый хотел огрызнуться по привычке. Но прикусил язык — бабка-то нормальная. Может, у нее был внук возрастом со Ржавого. Только поприличней, может. Наверняка битый не ходил. — Споткнулся, — соврал он. Не жаловаться же старухе на Топора, в самом деле. — Ничё, заживет. Бабка помолчала, с сомнением посмотрев на него. Какая-то она вся сморщенная была, в вязаной крючком шапке, толстом дутом пальто, с цветастым пакетом на коленках. У самого Ржавого бабка жила в деревне, и он давно к ней не ездил — не до того было. И милым она Ржавого никогда не называла, может, в детстве только совсем. Да и разве он милый? Милые котята только бывают, и то пока когти не распустят. — Ты береги себя, — наконец сказала бабка. — Не падай больше. Ржавый не нашёлся, что ответить. Какой-то мужик заорал, чтоб затормозили, и полез через проход к двери; бабка тоже закопошилась, собираясь вставать. — Будь здоров, — пожелала она на прощание, и Ржавый сказал ей, чтоб она тоже не болела. Он включил музыку в наушниках, но та отчего-то не шла, и приходилось переключать песни. Опять вспомнилась магнитола, разбитые зеркала и корытник, который трепался с его матерью за столом, а не обещал закопать её поглубже. Ржавый не знал, что ему делать. Вернуть магнитолу? Так это не по понятиям как-то было. Раз сделал, так чего врубать заднюю? А если менты или братва? Но тогда Топор натравил бы их на Ржавого сходу. Не стал бы дома ждать и лясы точить. — Тэбе где тормозит, скажи, да? К концу маршрута Ржавый оказался единственным пассажиром. На улице давно стемнело. Снова повалил снег. — В седьмом, — ответил он. — У «Эдема». Домой Ржавый не пошёл. Он вызвонил Дохлого и забрал у него магнитолу и биту, всё ещё не уверенный в том, что поступает ровно; Митька предложил бухнуть в падике, но Ржавый отказался. Сослался на то, что дела есть. Таза Топора во дворе не было. Ржавый перекурил у третьего подъезда, придавил бычок, вжал пальцы в замусоленные до блеска кнопки кодового замка — что это вообще за охрана такая, если можно подобрать цифры слёту, просто потому, что на них давят из года в год, затирая железо? — и шагнул в тёплый подъезд. На пятом этаже номер был подписан только у одной квартиры. Ржавый отсчитал нужную, пятьдесят вторую, сунул магнитолу под мышку и перехватил биту той же рукой. Оставить её надо было, но Ржавый вспомнил о ней только сейчас. Не бросать же прямо тут. Спиздят. Он услышал заоравший звонок по ту сторону двери. С минуту ничего не происходило, и Ржавый почувствовал, что ещё секунда — и он передумает, свалит нахрен бухать с Дохлым, а наутро сплавит магнитолу ребятам, распиливающим тачки. Но секунды, кажется, не прошло. В двери гулко щёлкнули замки. — Биту мне, что ли, принёс? Топор привалился плечом к косяку. И перевёл внимательный взгляд с биты на лицо Ржавого. — Обойдёшься, — Ржавый вытащил из-под мышки магнитолу и сунул ее корытнику через порог. — На. Бери, пока не передумал. Кажется, Топор удивился. Выражение морды у него точно стало странным. Магнитолу он забрал с сомнением, будто не особо верил, что это его техника или что это вообще техника — может, на самом деле крашеный кирпич. Больше Ржавому делать тут было нечего. Он развернулся и пошёл к лестнице, спустился до окна между пролётами, так и не услышав хлопок закрывающейся двери. — Эй. Ржавый. Корытник окликнул сверху. Ржавый поднял голову — Топор высунулся из квартиры и смотрел на него. — Чё тебе? Корытник покрутил в руках магнитолу. Руки у него были голые по плечи, застиранная алкашка туго натягивалась на широкой груди. Волосы на голове торчали в разные стороны крупными волнами, липли ко лбу, завивались у шеи. Нерусская порода пёрла из него, как танк на фашистов. — Пиво будешь? Ржавый думал было, что ослышался. Корытник предлагал ему бухнуть? Быть не может. Совсем, видать, он долбоёб. — Пряников сегодня нет. — Не дождавшись ответа, Топор коротко усмехнулся. — Ну чё ты завис там? — Ты чё думаешь, я корешиться пришёл? — Ржавый закинул биту на плечо и нахмурился, потому что улыбаться было нечему. — Ты мне не кент, чтоб с тобой пиво пить. — А я тебя не по душам говорить приглашаю, — жёстко припечатал корытник. — Ты мне тачку разбил, помнишь такое? — И дальше чё? — Говорить с задранной головой было неудобно, и Ржавый поднялся обратно. Прислонился спиной к железной лестнице, тянущейся на чердак справа от двери в хату Топора, и опустил биту вниз, звонко стукнув ей об пол. — Может я разбил, а может и не я. Чем докажешь? — Я к ментам бежать не собираюсь. — Топор отлип от косяка, бросил магнитолу на полку, прибитую к стене в прихожей, и сложил руки на груди. — Мне доказательства нахуй не нужны. Из качалки он, наверное, не вылезал. И жрал много. Ржавый тоскливо подумал о съеденной в столовке котлете, утёр нос кулаком и понадеялся на то, что батя ещё не успел прикончить всё, что приготовила на ужин мать. — И чё ты делать будешь? — спросил он у Топора. — Хочешь, чтоб я те тачку починил? Нахуй иди с такими предъявами, ясно? — Тебе нравится, когда у тебя морда синяя? — Корытник выразительно посмотрел на его правую скулу, спустился взглядом ниже, ко рту, да там и застрял. — Чё ты нарываешься опять, а? Я тебе по-хорошему предлагаю. Поговорим и разойдёмся. Губа у Топора ещё тоже не зажила. Распухшая была, со спёкшейся в узкой трещине кровью. По-девчачьи розовая. Только девчонки усатыми такими не бывают. И бородатыми. И какие, нахуй, вообще девчонки? Они тут при чём? — Предмет базара тогда неясен, раз у тя претензий нет. — Ржавый перехватил биту повыше и выпрямился, шагнул в сторону хаты корытника. — Поясни. Топор пропустил его в квартиру. В прихожей не горел свет, потому оценить обстановку было сложно — слева какая-то вешалка, справа полки и дверь в сортир. И облезлые обои в советский цветочек. Ржавый направился в кухню, мельком оглядев комнату — тоже ничего особенного, только мебели мало совсем. Разобранный диван, ковёр над ним, ещё один — на полу. На одной стене обои были содраны полностью — остались только куски газет, по центру торчал двухстворчатый огрызок стенки. Где-то, наверное, были телек и комп, но Ржавый не углядел. Он пристроил биту у двери кухни, зашёл внутрь и сел на табуретку. У него в хате кухня была оклеена обоями, а у Топора — покрашена зелёной краской до половины, а дальше побелена. И кроме плиты со скрученными ручками, чугунной мойки, стола и холодильника, ничего в ней не было. Да в общем-то, и не уместилось бы. Батя Ржавого привесил ещё ящики сверху, чтоб мать складывала туда кастрюли, но деду корытника они, наверное, к чёрту не сдались. — Откроешь сам. Топор поставил перед ним на стол «Балтику» в запотевшей стеклянной бутылке. И, опустившись напротив на жалобно скрипнувшую табуретку, сбил крышку о покоцанный борт стола. Ржавый проделал то же самое. «Балтика» была вкусная — получше, чем «Охота», которую покупал он. Пожрать бы ещё. На плите у Топора стояла сковородка под крышкой, и от нее тянуло чем-то жареным, острым, таким, что у Ржавого желудок тут же свернулся в тугой узел. — Чё ты взъелся на меня, а? Корытник опустил локти на стол. И уставился не моргая, подперев кулаком подбородок. — Я тебе чем мешаю? — продолжил он, буравя Ржавого тёмным взглядом. — Это нормально вообще — за сраный кастет и долбаную мусорку тачку калечить? — У тя свои понятия. — Ржавый отпил глоток, подумал и приложился ещё раз. — У меня свои. — Говённые у тебя понятия, чё, — не церемонясь, подытожил Топор. — Те сколько лет вообще? В школе, что ли, учишься? Теперь корытник смотрел на его руку. Ту, которой Ржавый держал бутылку — перемазанную в чернилах так, что и сбитых костяшек видно не было. — Те какое дело? — Ржавый шмыгнул носом — опять потекло, сраный насморк. — В гробу я эту школу видал. Что-то не так, наверное, было с его лицом. Ну, кроме синяка и раскроенной губы. Иначе чего Топор продолжал пялиться? То ли с сомнением, то ли с интересом, то ли хуй поймешь как. Ржавый больше в гляделки с ним не играл. Смотрел поверх головы, на плакаты, приклеенные скотчем к стене — старые, совковые, с фотками «Жигулей». Кирпичи там стояли то в лесу, то на берегу моря, и люди в них были счастливые, улыбались Ржавому, а он чувствовал на себе внимательный взгляд Топора, молча прихлёбывавшего пиво. — У меня дед на «ВАЗе» работал, — наконец заговорил корытник. — Инженером. Ржавый присосался к «Балтике». Он не знал, что отвечать — не друг ему был корытник, чтобы про деда слушать. И чего только в хату позвал? Пиздеть про родственников? Ему потрепаться больше не с кем? — Чё-то ты разговорчивее был на улице. — Топор хмыкнул и откинулся спиной на тумбу позади. Вытянул ноги под столом, задел ими Ржавого и даже ухом не повёл. Нога у него была горячая, это чувствовалось через треники. — Ладно. Магнитолу принёс — и то нормуль. Чё с тебя спрашивать. Ржавый сдвинул свою ногу чуток вправо, но убирать совсем не стал, чтобы корытник не подумал, что он уступает. — Грабли не раскидывай. — А куда мне их девать? Это ж хата для микробов. Улыбка у Топора была широкая и какая-то шкодливая, совсем не такая, как у Ржавого в хате. Тогда корытник улыбался одним ртом; в глазах было что-то злое и настороженное. А сейчас не было. Уж в таком Ржавый разбирался слёту. — Нормальная хата. Ты сюда чё, из дворца припёрся? Ржавый не знал, зачем ляпнул это. Слова корытника его задели — потому, что он и сам жил в такой же малогабаритке. Жил и не жаловался, а этот мудак, наверное, переехал из частного сектора или вообще новостройки. Или, может, из другого города даже. — Из дворца? — Топор нахмурился, подавшись вперед. — Ну да. В казармах, вообще, побольше места. Так что, считай, оттуда. Прям на коне и прискакал. У Ржавого, вообще, была хорошая фантазия. Он живо представил Топора, сидящего на лошади, с хлыстом и щитом, в вышитых узорами шмотках — правда, прискакал он не из дворца, а из шатра в степи или какого-нибудь аула в горах. Такие рожи из Европ не скачут. — Чё лыбишься? Смешно тебе? Топор потянулся рукой к шкафу под мойкой, открыл дверцу и бросил в ведро пустую пивную бутылку. До любого места в этой комнатушке, именующейся кухней, он мог достать, не вставая с табуретки — даже до Ржавого, если б надо было. Ржавый на всякий случай напрягся, сжав «Балтику» покрепче. — А если и смешно, то чё? Он проследил взглядом за Топором, который теперь, с трудом развернувшись между столом и плитой, приподнял крышку сковородки позади себя и принялся мешать вилкой мясо, нарубленное большими кусками вперемешку с перцем, помидорами и чем-то ещё невыносимо вкусным. — Ничё, — резко ответил корытник, шлёпнув крышку на место. — Через плечо. Базара не получалось. Ни по понятиям, ни за душу. И чего этот баран хотел от Ржавого? Раз про тачку больше и не заикался. — Чё-то ты люто борзый стал. Ржавый встал из-за стола. Обошёл его — полшага направо, один вперёд, и вот между ним и Топором и расстояния-то почти нет. Корытник смерил его долгим взглядом. Тоже поднялся на ноги. В драке на пятаке размером два на два синяков было бы больше от торчащих со всех сторон углов, чем от рук; и они оба это понимали. По крайней мере, Топор кидаться не стал. Только смотрел. В сковородке скворчало мясо. На подбородке у Топора, под бородой, тянулся к углу рта старый, почти незаметный шрам. Родинок было много — на щеках, на лбу. И рот этот с губищами, может, он и усы для того отрастил, чтоб их попрятать. Ржавый сделал бы так же, но с бородой только бакланы, вроде корытника, ходят. Губы у Ржавого были материны, отцовских, сжатых в плотную нитку, ему не перепало. Разбитыми они его устраивали куда больше, чем целыми. — Когда морда заживёт — обратно тебе подправлю, — глухим, низким голосом сказал корытник. — А ща вали. Я тя не ужинать звал. — Слышь, чё. Когда захочу, тогда и свалю. Ржавый сгреб в кулаке алкашку на груди Топора. Неудобно вышло — воротника-то не было, костяшки прижались к горячей коже, но больше ни за что и не схватишь. — Руки убери. Топор сжал его запястье. Пальцы сомкнулись с изнанки, загорелые, грубые, со въевшейся под ногти грязью — масло, наверное, машинное. Ржавый чувствовал под кулаком поднявшуюся на вдохе грудь корытника. Что-то было не так. Топор не пытался переломать ему кости. Хватка была несильная. Ржавый провернул руку, выкручиваясь, потянул её к себе — но корытник не отпустил. Ребро большого пальца вдавилось в запястье с внутренней стороны, прямо под ладонью, там, где у Ржавого всегда просвечивали жилки. Корытник на них, видно, и смотрел — а потом поднял глаза обратно на Ржавого, и взгляд у него стал какой-то стеклянный. Мутный. Топор больше ничего не говорил, пялился только из-под нахмуренных бровей. Ржавый дёрнул руку, шагнув назад. Врезался спиной в холодильник. На запястье всё ещё ощущалось давление чужих пальцев. — Ты б лучше о своей роже думал. — Он сглотнул пересохшим горлом, подхватил биту из угла и добавил, глядя на так и застывшего посреди кухни корытника: — Она у тя может и не успеть зажить. Топор промолчал. И не стал провожать до дверей. Ржавый закурил в пролёте третьего этажа, на ходу, сунув биту под мышку. Спустился вниз, вышел во двор и сел на застеленную картонками лавку — на спинку, потому что поверх навалило снега. Сигарета закончилась быстро и оказалась последней, впереди, через палисадник и проезд, Ржавый видел занавешенные окна своей хаты. Горели все три. Он не сразу поймал себя на том, что трёт пальцами запястье, цепляя кожу ногтями там, где её трогал корытник. А когда заметил, то не смог понять, зачем делает это. Внутри свернулось тугое, холодящее, тревожное — будто случилось что-то нехорошее. Или должно было случиться. Ржавый закрыл глаза. Вдохнул глубоко, прислушиваясь к редкому шуму проезжающих по улице машин, а потом выбросил бычок и слез со скамейки. Надо было завалиться спать. Чтобы этот ёбаный день уже закончился. Чтобы он закончился быстрее.