Почти где луна

Кровь заливала Ржавому глаз. Под веком щипало, слиплись ресницы, болело под рёбрами слева, а к горлу подкатывала мерзкая тошнота — оттого, что он уже минут пятнадцать глотал эту самую кровь. Прокусил щёку, когда ему отрихтовали челюсть. Нос, кажется, тоже разбили, но Ржавый не был уверен — боль была резкой, но терпимой. — Сука, — Ржавый вдавил живучего мудака из одиннадцатого квартала мордой в грязный снег. — Ты всё понял, бля? Отвечай! Снег был красный. Морда у мудака — тоже. Второго самозабвенно пиздил Дохлый. Третьего, самого здорового, завалил Родионов, кореш Ржавого из гаражей. Четвёртый сбежал. На тупиковой безымянной набережной Волги за шоссе и запущенным парком было темно, глухо и тихо. Ну точно в гробу — ори сколько хочешь, не услышат. Сюда приезжали на разборки со всего Нового, а может, и Старого города. Ржавый точно не знал. Год назад тут грохнули кого-то Волговские, а до этого с начала девяностых забивали бандитские стрелки. АвтоВАЗ и все конторы, связанные с ним, всё никак не могли поделить между собой криминальные группировки, но Ржавому было некогда об этом задумываться. Ребята из гаражей имели какие-то мутки с теми, кто посерьёзней; Ржавый старался держаться от этого подальше. Не хватало ещё словить пулю под рёбра в чужой войне — дальше краденых мобил и хардов с мутными данными заходить не хотелось. Вжатый в снег упырь что-то говорил, но слов было не разобрать. Ржавый придавил его ногой, выпрямившись, и вытер глаз костяшками пальцев — кровь размазалась, но теперь хотя бы стало лучше видно. А видеть было что. На горизонте нарисовалась тачка — минутой позже Ржавый бы и не заметил, потому что фары у неё вырубились, и дальше она поползла втёмную, на брюхе. Вариантов было два: менты или крыша, которую вызвонило сдриснувшее тело, — и оба говённые. Менты загребут, братки поставят на счётчик — возмещать ущерб подопечным рожам — или отмудохают так, что в лесу и останешься. Слушать, что бормочет упырь, Ржавый уже не стал. Тикать лучше в разные стороны; тачка натрое не делится, а внутри там вряд ли больше четверых. Ну, пяток, максимум. Если бежать быстро, можно свалить напролом через пансионат до трассы. Менты будут искать на территории — решат, что схоронился где-то в детской беседке. Тупые же. А братки… с этими сложнее. — Валим, пацаны. Он пнул напоследок тело по рёбрам. И сорвался по прямой, туда, где асфальтовая дорога обрывалась, и дальше была только вытоптанная тропинка. Слева, через ряд покосившихся пляжных грибков, мелькал Дохлый; Родионов свалил сразу к трассе. Как он будет скакать через сугробы, Ржавый представлял смутно, но раз попёр туда, значит, знал, что делает. За спиной заорала ментовская сирена, и Ржавый прибавил ходу — хорошо, что не братки, но и расслабляться рано. От бега в боку закололо так, что дышать стало больно. Ржавый стиснул зубы; не оглядываясь, перемахнул через ограду пансионата — «Звёздный» работал только с апреля, а зимой, кроме охраны на въезде, тут никого не оставалось. В темноте он плохо видел, куда бежит, но сработала чуйка и память — мимо спортивной площадки и направо, потом вдоль трёхэтажного корпуса. Обогнув его, Ржавый прислонился спиной к стене, с трудом переводя дыхание; перед глазами опять поплыло. В горле застрял мерзкий, свинцово-медный ком. Ментов не было слышно, но когда он высунулся малёк за угол, они оказались совсем рядом — тоже сиганули через забор и теперь крались, озираясь и шаря фонарями перед собой. Ржавый стиснул кулаки. И, сдержав болезненный выдох, заставил себя двигаться дальше. К забору напротив, в стороне от освещённой редкими фонарями дорожки, пригибаясь и прячась за деревьями. Мусора его не запалили. Ржавый протиснулся между погнутыми прутьями и оглянулся на всякий случай разок — мусора искали его там, откуда он только что свалил, но шли к третьему корпусу, а не к ограде. Вот теперь можно было передохнуть. И потихоньку чесать к трассе. Потихоньку — потому что быстро не получится, когда через каждые десять метров ловишь ладонью шершавые стволы берёз и плюёшь кровь в снег, скорчившись. Ржавый пару раз даже споткнулся о какие-то корни или просто об землю, сильно подвернул ногу и, прихрамывая, перебежал трассу. Посреди пустыря между шоссе и Спортивной он осмотрелся крайний раз. Хвоста не было. Мусора потерялись. До дома оставалось идти минут двадцать быстрым шагом. Ржавый натянул на голову капюшон, пряча разбитое лицо, чтоб не привлекать в городе лишнего внимания, сунул вымазанные кровью ладони в карманы штанов, перешёл Спортивную по светофору, зелёный глаз которого больше не имел чёткого контура, а явственно троился, и свернул во дворы. Совсем хуёво стало на задворках «Детского мира». Нога заболела сильнее. Ржавый шёл уже на автомате, не соображая, куда именно чешет; налетел на взявшуюся откуда-то прямо перед ним детскую коляску с прицепленной к ней мамашей — коляска была тёмная, и Ржавый почему-то подумал о том, что это хорошо, что следы крови от его рук на ней не будут заметны, и мамаше, может, и не придётся отмывать козырек. Завёрнутая в пуховик и оттого похожая на жирную гусеницу девица вылупилась на него зашуганными глазами и вывернула коляску в сторону, но кричать и звать на помощь не стала, и Ржавый, пока она не опомнилась, постарался побыстрее уйти подальше. Он даже не был уверен в том, что ему стало так херово от побитой морды и пары-тройки пропущенных ударов по животу. В голове было мутно, пекло губы, и вдобавок он промёрз так, что не мог согреться от самого «Звёздного». Ещё метров сто, и он доберётся до подъезда. Хватило Ржавого на пятьдесят. Завалиться, что ли, к Дохлому? Чтоб не радовать отца побитой мордой. Дохлый жил в соседнем дворе, может, уже добежал до дома, если менты не загребли. Ржавый сунул руку в карман куртки — и вместо мобилы нащупал только мятую десятку и поломанную сигарету. Он перешарил по всем карманам. По два раза. Мобилы не было. Выпала, походу, когда он перелезал через забор пансионата. Вот же блядь. Хорошая была. Да и хрен бы с ней, только Ржавый не все номера помнил. Половину, может, и выйдет заново набить. В горле запершило — то ли опять крови наглотался, то ли хлебнул холодного воздуха. Ржавый закашлялся, и от усилий тут же глухо застучало в голове и потемнело в глазах. Чтобы не завалиться, он упёрся ладонью в капот тачки, у которой затормозил, перевёл дыхание и утёр нос рукавом куртки. Слева от него, чуть позади, запищал домофон. Кто-то заходил или выходил, Ржавому не было разницы. Перетерпеть бы и добраться, наконец, до койки. Ржавый сосредоточился, собираясь с силами, и потому шаги позади себя почувствовал слишком поздно. Не успел повернуться, и его тут же приложили мордой об капот, а в спину, промеж лопаток, вдавился локоть. — Хули ты тут отираешься, а? Шапка съехала с головы Ржавого набок, закрыв глаз, но он узнал Топора по голосу. И по тачке — раньше-то не заметил, чье корыто лапает. Чёрное и чёрное, стёкла в тонировке, оба зеркала на месте. — Отвали. — Ржавый дёрнулся и даже удивился, когда его легко отпустили; но долго радоваться не получилось. Топор сгрёб его рукой за шиворот и оттолкнул от тачки. На дороге было скользко, и Ржавый растянулся прямо напротив «десятки», сбив тыльную сторону ладоней об асфальт. — Тебе, блядь, мало было в тот раз? — Корытник с силой сжал его плечо, развернул, а потом опрокинул спиной на дорогу и придавил поперек груди коленом. — Охуевший, бля. Какого… Он запнулся на полуслове. В лицо Ржавому светил фонарь — жёлтое пятно высоко над головой, яркое по центру, с ободом железного плафона вокруг. Смотреть на него было больно. — Эй. Чё с тобой? Колено стало давить потише. Ржавый перевёл взгляд на Топора — тот глядел внимательно, даже наклонился, перекрыв козырьком кепки половину фонаря. — Ничё. — Во рту было сухо, а тело ломило, будто его пропустили через мясорубку, а потом затолкали назад и провернули ещё раз. — Не трогал я её. Пусти, бля. Корытник убрал ногу с груди Ржавого, но с кортов не поднялся — так и остался сидеть, пырясь на него. Завозившись, Ржавый повернулся на бок и упёрся саднящей ладонью в асфальт, а потом перевалился на колени. Его трясло и знобило, в голове гудело, а ёбаный корытник продолжал смотреть. Кайфовал, что ли, сука, наблюдая за тем, как Ржавый позорно отскребал себя от асфальта? — Тебя где так расписали? В глазах у Ржавого опять потемнело, когда ему удалось встать на ноги. И он, наверное, пизданулся бы снова, если б Топор не подставил ему плечо. И не прислонил к тачке спиной, твёрдо придерживая обеими руками. — Пиздец, ты ж как гжельский сервиз весь. Ржавый понятия не имел, о чём он. Какой ещё, нахуй, сервиз? И почему гжельский? Это ж тот, который с синими цветами? Или с красными хернями? — Слышь. — Он разлепил губы и сглотнул шершавым горлом. — Позвонить дай. — Да куда те звонить? На Баныкинское? Ты себя видел вообще? Голос корытника стучал в голове отбойным молотком. Точняк, к бабке не ходи, издевался над ним. Раз про кладбище затёр. — Я, бля, — Ржавый прижал кулак к губам, сдерживая кашель, — с собой зеркало не ношу. Я те не баба, ясно? — Да пиздец, если б баба такая была. — Топор закинул его руку себе на плечо и перехватил за талию. — Давай, шевели ластами. До хаты отведу, а дальше решай там со своими предками. — Мне к корешу надо. — На то, чтобы вырываться, Ржавого уже не хватило, значит, оставалось только базарить. — Отвали, говорю. Сам дойду. — Слышь, чё. Топор остановился. Спихнул Ржавого на бочину следующей тачки — и, сощурив глаза, заговорил раздражённо и зло: — Ты по жизни такой отмороженный, или тебе так нравится просто? Где этот кореш, блядь? Не хочешь к мамке? Куда тебя вести? Да ты и полдвора не пройдешь, я по ебалу твоему вижу. Ржавый стиснул зубы. Ему стало то ли холодно, то ли жарко; под курткой прошибло потом. Морда Топора плыла перед глазами. Нет, это точняк не от махача. Не бывает так хуёво, когда прилетает в табло пару раз и по рёбрам чуток. Подхватил, значит, простуду или ещё какое дерьмо, и теперь его шарашит температурой. — Да чё ты привязался? — Ржавый облизал пересохшие губы и отпихнул Топора, пытаясь отвлечься от ломоты, которая корячила кости. — Я те, блядь, говорю: отвали! Корытник ответил не сразу. Помолчал, сверля Ржавого тяжёлым взглядом из-под козырька кепки, дыша глубоко и шумно, как будто только что пробежал стометровку или тягал железо. Ржавый, может, и вломил бы ему, потому что видок у Топора стал стрёмный, но для этого нужно было оторвать руку от гладкого борта тачки, размахнуться и ударить. Получилось только отлепиться от кузова. Частично. — Всё, — глухо сказал корытник, отступив на шаг назад. — Отвалил. Ржавый втянул воздух ртом. Нос заложило. Ломота пробилась от рук к ногам, завернулась узлом в спине, и он заковылял вдоль ряда запаркованных машин, стараясь не сильно опираться на правую ногу. Код на двери Ржавый набрал уже в полубреду, дёрнул на себя дверь и уже из подъезда, перед тем, как она захлопнулась, услышал глухой стук и вой сигнализации. — Хорош. — Мать пустила его в квартиру, мельком посмотрев на лицо. — Шмотки на пол мне не бросай. Ржавый молча завернул в сортир, затолкал грязную одежду в раскрытый люк стиралки и сел на дно пустой ванны, содрав с перекошенного кронштейна душевую насадку. В слив потекла розовая от крови вода, лицо щипало и горело, волосы на виске слиплись, и Ржавый тёр их до тех пор, пока не стало совсем больно. Где-то должна была быть перекись. Когда Ржавый прижал к ссадине вату, озноб сменился жаром; его отмытое лицо в запотевшем зеркале опухло слева, но с носом вроде все было в порядке. Башка только болела невыносимо. Ржавый отыскал в ящиках на кухне таблетки — повезло, в коробке, где хранились лекарства, нашёлся пакетик «Терафлю», а вода в чайнике была ещё тёплой. Закинувшись порошком и до кучи обезболивающим, Ржавый улёгся на свой диван в проходной комнате, натянул одеяло и плед, поворочался, пытаясь согреться — и наконец провалился в беспокойный, тревожный сон. Он не проснулся, как обычно, когда отец собирался на работу, а только уткнулся лицом поглубже в щель между подушкой и спинкой дивана. Вспотевший от жара, на мокрой простыне, с сухими губами и мутными картинками в голове. Ему снилось бредовое: вот он копается в файловой системе бандитского харда, почему-то в «Звёздном», сидя на кровати, и у него ничего не получается, потому что, вообще-то, он ещё ребёнок, и хард в руках превращается в разноцветный надувной мяч. «Да ты покрути его, слышишь, — советует ему кто-то низким голосом, — вот так, давай». На мяч ложатся чужие ладони, большие, крепкие, Ржавый поворачивает голову и смотрит Топору в лицо, но оно расплывается, пропадает, идёт рябью, как плохой канал в ящике. Проснувшись, Ржавый полежал чуток с закрытыми глазами. К влажному телу противно липла мокрая простынь, «Терафлю» просилось в сортир. Ржавый медленно натянул треники; правая лодыжка опухла, зато температура вроде спала, и страшно хотелось пожрать. В прихожей он столкнулся с матерью, закрывающей входную дверь. — А, проснулся. — Она развернулась в крошечном пространстве между Ржавым, сортиром и стенами, снова распахнула дверь и, высунувшись, крикнула в подъезд: — Ренат! Ушёл уже? Иди обратно! Ржавый застыл на пороге сортира. Ссать резко перехотелось. Может, и не надо было? А вдруг это он спит? — У него чего, телефона нет? — Мать протиснулась мимо Ржавого и остановилась у зеркала в глухом торце прихожей. — Пришёл, спрашивал, как дела у тебя. На чай не остался. Что на это отвечать, Ржавый не знал. Мать будто была расстроена тем, что Топор не хлебал «Майский» у них на кухне, но тщательно обдумать это он не успел — в дверном проеме нарисовался корытник. — Очухался, значит. Ржавый молча кивнул. И хотел уже выяснить у Топора, какого хуя он повадился таскаться к нему в хату, когда тот перебил на полуслове: — Давай вот без этого, ага? У вас там на втором кресло заебись какое удобное. Разговор есть. Топор был в джинсах и кожаной куртке. В туго зашнурованных берцах. А Ржавый стоял перед ним в одних трениках, босиком. Мяча надувного только не было, и это успокаивало. Или наоборот? Нет мяча — значит, не сон? Значит, корытнику опять чё-то надо? — Ща, — Ржавый вытащил из шкафа куртку, решив, что от базара с Топором хуже ему вряд ли станет, потому что хуже было особо некуда, — тапки найду. Он нацепил куртку на голое тело, сунул ноги в резиновые шлёпки и вышел вслед за Топором, прихлопнув дверь. Кресло на лестничной площадке, приткнутое в угол, было реально удобным, хоть и провоняло хабариками; Топор сел рядом на неустойчивую табуретку. — Слышь, чего, — сказал он, пока Ржавый прикуривал сигарету. — Я вчера не разобрался, чё там с тобой. Думал, ты мне опять тачку калечишь. Попутал чуток. — И чё? — Из рассохшихся деревянных рам окна сквозило, и Ржавый застегнул куртку под самое горло, подобравшись в кресле. — Извиняться, что ли, пришёл? — А чё мне извиняться? — Топор уперся локтем в подоконник и вытянул обе ноги на перила, отклонившись на табуретке назад. Качнулся пару раз, и если б табуретка была деревянная, наверное, развалилась бы уже, а у этой только скрипнули по кафелю железные ножки, да и всё тут. — Я тебе поясняю по ситуации. Твоё дело, чё дальше решать. Ржавый взял с окна жестяную банку из-под кофе. Пристроил её на вытертый подлокотник, порванный с боков — коты подрали, видать, — и стряхнул внутрь пепел. От курева запершило в горле, и он кашлянул, сглотнул чуть не потёкшие из носа сопли и прижал кулак к губам, пытаясь дышать так, чтобы не начать дохать без остановки. — Ну чё, фигово совсем? — Топор опустил ему на плечо тяжёлую ладонь и сжал несильно, но ощутимо. — Тебе, может, воды принести? — Да нормально со мной всё. Ржавый уткнулся в свой кулак, опустив голову, и задышал неглубоко, чтобы этот ебучий кашель не пробивался наружу. Его опять прошибло потом, сигарета больше не лезла. От запаха даже затошнило. Ржавый сунул хабарик в жестянку, и Топор отпустил его плечо, но вместо того, чтобы убрать нахрен граблю, потрогал пальцами его висок. — Промыть надо, — сказал он. — У тебя патлы к корке присохли. Ненормальное это что-то было. Ржавый не знал, почему ему так казалось — ну что, его никогда кенты, что ли, не трогали? Не братался он с ними, не помогал Родионову вытащить узелок шва на затылке, после того, как его залатанная башка, зажив, начала чесаться так, что он не смог терпеть до травмы? — Разберусь. Топор сдвинул его чёлку в сторону. Вообще, это не чёлка на самом деле была — Ржавый просто ходил давно не стриженый. То времени не было, то денег, да и зимой чего делов: затолкал волосы под шапку — и нормально. К весне, может, надо будет обриться машинкой к чертям, чтоб жарко не было. Пальцы у корытника были прохладные. Значит, опять температура поднялась. Ржавый мотнул головой, посмотрел Топору в тёмные глаза и сердито спросил: — И чё, это весь разговор? Я к те вышел, чтоб ты мне советы раздавал, когда мне голову мыть? Брови у Топора дёрнулись, вроде как он хотел нахмуриться, и дрогнул желвак на щеке. Корытник упёрся ладонью в спинку кресла и глубоко затянулся своей сигаретой — так, будто собирался скурить её всю за раз. — Не весь. — Изо рта у него повалил на выдохе дым. — Тебе не надоело ещё? Чего нам тут делить — двор этот сраный? Или чё? — Это мой двор, — твёрдо ответил Ржавый. — Да хоть чей. — Корытник подался вперёд и заговорил быстро и жёстко, припечатывая словами: — Похуй мне на этот двор. Только я тебя терпеть долго не стану, если ты обороты не сбавишь. Я тебе чё-то про зеркала говорил? Про стекло выбитое? Я эту тему замазал, с тебя всё равно брать нечего, а эти разборки ваши я не люблю. Я тебе помочь вчера хотел, а ты чё? Ты дикий, что ли, вообще, слов не понимаешь? Чего молчишь? Язык в зубах застрял? — Я те всё ясно сказал в прошлый раз. — Ржавый сощурился, подумав о том, что лучше бы встать с кресла, но в своих силах на этот раз он серьёзно сомневался. — Не беси меня. — Ну в кого ты такой отмороженный? — Топор задал вопрос таким досадливым тоном, как будто и вправду был удивлён и хотел узнать ответ. — Мамка у тебя вон классная. А ты вроде и мордой похож, но такой борзый, что пиздец. Ах вот оно, в чём дело. Ржавый ответил корытнику не сразу, быстро прикидывая в уме расклад — «классная мамка», пряники на кухне, слова матери о Топоре «приличный, что ли?» и её еле заметное расстройство из-за того, что корытник не остался на чай. Вот же какой переплёт, бля. Мать у Ржавого была молодая, и выглядела-то, наверное, неплохо — Ржавый не задумывался об этом, но она точно не напоминала жёваную калошу, как тётка из соседней хаты, например. И это что, выходит, корытник припёрся, чтоб к ней яйца подкатить? А с Ржавым, типа, решил побрататься, чтоб глаза замазать? Вот же извращенец поганый. Она ж ему в мамки тоже годилась. — Слышь, чё, — тихо, медленно произнес Ржавый, глядя Топору в глаза. — Если ты ещё раз к моей матери заявишься, я тебя с говном смешаю. Про оторванные зеркала будешь вспоминать, как про подарок, блядь. Топор моргнул. Лицо у него скривилось, как будто он сожрал лимон целиком, и Ржавый решил, что попал ровно в десятку. И он никак не ожидал, что корытник заржёт, как ёбнутый конь. — Чего? — Топор громко всхлипнул, попытался передохнуть, посмотрел на Ржавого и загоготал опять, так заливисто, что у него даже слёзы на глаза навернулись. — Да ты чё… А, бля, я не могу! А-ха-ха! Бля! Ржач гулко разносился по всему подъезду. Ржавый бестолково смотрел на Топора, который уже хлопал себя по колену, согнувшись; он чувствовал, как его опять начинает колотить озноб, и всё никак не понимал — вот реально, вообще не втыкал в то, что именно рассмешило корытника до такого визга. Может, Ржавый и вправду ещё спал. Он даже задумался о том, чтобы ущипнуть себя, как в детстве — когда Топор вдруг резко замолчал, зачесал пятернёй упавшие на лоб волосы и, выпрямившись, совершенно спокойно сказал: — Я на твою мамку никаких видов не имею. Ты ебанулся, что ли, совсем? Глаза у него были всё ещё весёлые. И уголки губ подрагивали от смеха, который он пытался удержать в себе. Ржавый нахмурился, потёр кулаком пылающий лоб, посмотрел на Топора снова — странный он был, ничего не скажешь. И улыбался так, что почему-то тоже хотелось. Но улыбаться Ржавый не стал. — Не, она, конечно, ничё так. — Топор прикусил губу и заправил кудрявые патлы за уши; они не особо надолго там задержались, но его это, похоже, не парило. — И пряники вкусные. Но я это, — он запнулся, стряхнул пепел в банку и осторожно продолжил: — Ты только не бесись. Она ж, наверное, меня в два раза старше. — Ну тогда и нехуя сюда ходить, ясно? Ржавый всё-таки слез с кресла. Внутри опять заломило температурой; во рту стало сухо. Он поставил жестянку с хабариками обратно на подоконник, передохнул, поглядев за окно — там темно уже было, не видно ни черта, — и, стараясь не хромать слишком палевно, подошёл к лестнице. Плохо, что ему надо было вниз, а не вверх. Лестница почему-то казалась пиздец крутой. Как спуск в горах. Хотя какие они, спуски в горах, Ржавый не знал. По телеку видел только. Он шагнул вниз. И сжал пальцами перила, зашипев сквозь зубы, когда боль прошила ногу от самой ступни до колена. — Погоди. Топор спустился на ступеньку пониже Ржавого. И перегородил ему дорогу. — Чё такое с тобой? Ты чё хромаешь? — Подвернул. — Смотреть на корытника сверху вниз было странно непривычно, и Ржавый сдвинулся вправо, чтобы обойти его. — Ничё. Блядь. Наступать стало совсем больно. Ржавый поморщился и остановился, злой сам на себя — надо ж было так. И ведь не в прыжке, не в драке. А когда бежал через этот сраный парк. — Ща. Постой. — Топор отпустил его плечо и вдруг сел на корты прямо посреди лестницы, шустро поддёрнул штанину на ноге Ржавого и придержал за колено. — Я посмотрю. — Я те ясно сказал — подвернул, — сказал Ржавый его макушке. — Ты чё, блядь, доктор? Топор ничего не ответил. Опустил ладонь на лодыжку, пощупал у косточки — её уже почти не было видно из-за отёка. Потом осторожно потрогал стопу сверху, над резиновым краем шлёпки. И подтянул вторую штанину — чтоб сравнить, походу. Другого объяснения у Ржавого не нашлось. — Давай я тебя в травму отвезу, — голос Топора прозвучал глухо, а может, это Ржавому заложило уши от температуры. — Мало ли чё. Надо забинтовать хоть. Паспорт у тебя где? Полис есть? Дело он всё-таки говорил. Ржавый привалился к перилам лестницы, глядя, как Топор одёргивает обе его штанины вниз, и, утерев нос ладонью, гнусаво ответил: — В рюкзаке лежит. У компа. В кармане снаружи. В глаза Топор ему почему-то больше не смотрел. Пока он искал в хате ксивы, Ржавый сумел спуститься до первого этажа; корытник догнал его на последнем марше, где уже не было перил. — Я тебе кроссовки взял, — сказал Топор, помотав перед ним шуршащим пакетом. — Там снега навалило. Надевай. Ржавый хотел спросить, когда это корытник успел записаться к нему в мамки. Но не до того было. Он натянул кроссовки с трудом, присев на бетонный откос лестницы под тёплой батареей; Топор помог ему подняться и вывел на улицу. — Бля, чистить придётся. Корыто за ночь занесло снегом. На капоте и крыше лежали пушистые белые шапки; лобовое стекло покрылось толстой коркой изморози. Топор снял тачку с сигналки. — Залезай. — Он кивнул на пассажирскую дверь и, покопавшись в багажнике, вытащил оттуда щётку. — Я быстро. Внутри корыта было холодно и темно, как в снежной пещере. Топор заскреб щёткой по лобовому, и Ржавый прикрыл глаза, чувствуя подкатывающий сон; в голову запоздало пришла мысль, что корытник мог отвезти его сейчас за черту города и выкинуть там к хуям собачьим. Но это было бы тупо — как минимум, мать Ржавого могла подтвердить тот факт, что они уехали вместе. И зачем Топор помогал ему? Ржавый пошевелился на сиденье, устраиваясь удобнее. Он упустил момент, когда корытник всё очистил и сел за руль; очнулся только от хлопка двери и шума запустившегося движка. Загудела печка, забренчало какое-то радио, и Топор, сдав задом, вырулил в проезд. — Нормально всё? — спросил он, быстро глянув на Ржавого. Ненормально, конечно. Ржавый точно знал. Но вместо этого он ответил другое. — Нормально.