Почти где луна

За неделю Ржавый расковырял хард до самых глубин и почти что выздоровел. От простуды остался только редкий кашель да насморк; нога не болела, отёк спал, заодно зажила и морда. Ржавый вытащил из битой файловой системы всё, что смог — копался в ней, напившись жаропонижающих, и один раз даже заснул в тачке, когда кто-то из шестёрок Бледного вёз его обратно домой. Ему заплатили столько денег, что он сперва даже не поверил глазам. Тугой и плотный свёрток чуть ли не грел руку. Ржавый стянул резинку, послюнявил палец и пересчитал на всякий случай — бумажки были новенькие, не замусоленные, и если понюхать, наверное, пахли типографской краской. Но совать нос в бабло на виду у Бледного и пары его охранников точно не стоило. — Владимир Леонидович хочет на тебя посмотреть, — недовольно сказал ему Бледный. — Пошли. Кто такой Владимир Леонидович, Ржавый догадывался. Бледный как-то разговаривал с ним по мобильнику, Ржавый слышал имя и тогда ещё понял, что это — местный авторитет. Бледный отчитывался ему о ходе работ; видно, до Ржавого дело было совсем хреново, раз пахан следил за процессом самолично. Странно, что Бледный назвал его по имени-отчеству. Кликухи, что ли, у этого Владимира Леонидовича не было? — Заходи, — Бледный остановился перед двойными дверями в конце коридора. — К Владимиру Леонидовичу на «вы» обращайся, понял? — Понял. «Офис» братки организовали в частном секторе, среди навороченных кирпичных коттеджей, построенных в конце девяностых: глухие заборы под два метра, железные ворота на пульте, собаки в вольерах и частокол из камер по всем углам. Внутри дома — золото, дерево и мрамор, как положено. Ржавому для работы выделили комнату на первом этаже, похожую на библиотеку; двойные двери, к которым его подвёл Бледный, были двумя этажами выше. Ржавый толкнул правую створку, и она распахнулась — бесшумно и плавно. Бледный зашёл вслед за ним. Кабинет был большой — в него бы, наверное, поместилась вся хата Ржавого. Ну, проходная комната с кухней и сортиром точно. Темно было только очень — окно занавешено плотными тяжёлыми шторами в складку, пол под гранит, серые стены. Напротив дверей пристроился одинокий здоровенный стол; сидящий за ним мужик был совсем стариком. Лысым, сморщенным, но очень крупным. — Здрасьте, — сказал ему Ржавый. Он остановился в нескольких шагах от стола. Стульев нигде не наблюдалось — и не присядешь. Специально, походу, чтоб тем, кто заходит, было неуютно. Но Ржавому неуютно не было, хоть он и торчал, как забытая в жопе клизма, посреди этого мрачного богатого кабинета — в трениках, грязных кроссовках и тёплом свитере. Волосы бы хоть пригладить, а то налипли на лоб. Ржавый дёрнул было рукой, но тут же передумал: не хотел, чтобы старик решил, что он нервничает и оттого пытается привести себя в порядок. — Здравствуй. — Взгляд у пахана был цепкий и внимательный, а глаза — блёклые. — Ты хорошо поработал. Молодец. На бандита старик был совсем не похож. Больше на препода какого-то или профессора из НИИ. Говорил он складно, как будто по книжке читал. Но сомнений в том, чем этот тип занимается, у Ржавого не возникало — пацаны у Владимира Леонидовича были вполне конкретные. — Нормально поработал, — ответил он. — Сказал, что вытащу всё, вот и вытащил. На башке у пахана был шрам. Глубокий, но давно затянувшийся. Он шёл от затылка ко лбу, а оттуда, через всю щёку, до самого подбородка. Как будто тупым ножом резали. Из-за этого шрама правая сторона его лица была искривлена; угол рта смотрел вниз. — Мне нравится такой подход к делу, — мягко заметил Владимир Леонидович. — Напомни, как тебя звать? Мутный он был. Ржавый не знал, к чему он клонит, и это раздражало. Всё, чего Ржавый сейчас хотел — это свалить отсюда, наконец, и отнести бабло в банк. Не держать же такую сумму дома. Отец найдёт — и всё, кранты. — Ржавый. — Ржавый, — повторил пахан, сложив перед собой на затянутой зеленой тканью столешнице морщинистые бледные руки в золотых перстнях и печатках. — А по паспорту? — А вам зачем? — Ржавый переступил с ноги на ногу. — Меня по-другому называть не надо. Владимир Леонидович помолчал. В кабинете стало подозрительно тихо. Ржавый слышал, как тикают часы — малахитовые, прям как у президента, — и как сипло дышит за его спиной Бледный. Может, не надо было так резко отвечать пахану? — Хорошо, — Владимир Леонидович кивнул, перестав так настойчиво сверлить его взглядом. — Ты работаешь где-то? Учишься? — Типа того, — уклончиво ответил Ржавый. Разговор его напрягал. — А жить как собираешься? — спросил пахан. — Тоже «типа того»? Бледный за спиной Ржавого сдержанно хмыкнул. — А вам рассказ нужен? — Ржавый сунул ладони в карманы штанов и шмыгнул носом, не обращая внимания на насмешку. — Я вас отвлекать надолго не хочу. Владимир Леонидович улыбнулся. Вышло жутковато — его рожа скривилась ещё сильнее, верхняя губа задралась, открыв зубы. Может, он когда-то и был профессором или преподом, но теперь в приличное место его бы точно не пустили. От такого лица в штаны насрёшь ещё раньше, чем вытянешь неудачный билет. — Соображаешь. — Пахан окинул Ржавого оценивающим взглядом, от кроссовок до чёлки, а потом посмотрел ему за спину, на Бледного. — Так где, говоришь, ты нашёл его, Сергей? — На Офицерской. В гаражах. Ржавый нахмурился. Братки говорили о нём так, будто он был чем-то вроде запчасти или покрышки, на которую Бледный наткнулся, пока копался в хламе у себя на балконе. Вот теперь Ржавому стало неуютно. Он нащупал в кармане бумажку — фантик какой-то или чек из магаза — и замусолил её в пальцах, уставившись на президентские часы на столе пахана. — Занятное место. — Владимир Леонидович снова посмотрел на Ржавого — долго и тяжело. — Ну, ты можешь идти, Ржавый. Сергей тебя проводит. Ржавый попрощался с паханом. Бледный Сергей молча тащился за ним до самых ворот, где на въездной площадке уже стояла тонированная «Вольво», на которой Ржавого возили до дома. Он, вообще, уже и сам мог добираться, но Бледный присылал за ним тачку каждый день. — Садись. Сергей открыл ему дверь. Ржавый заглянул в салон, прежде чем туда залезть — внутри никого, кроме водилы, не было. Это ненадолго успокоило его. Устраивать мокруху прямо здесь братки точно не собирались. Усевшись за креслом водителя, Ржавый зажал сложенные ладони между коленками, напряженно думая о том, что, может, не нужно было во всё это ввязываться? Но хозяин конторы не говорил ему, что кореш — бандит. И денег пообещали много. Не обманули ведь, заплатили. Если б хотели от него избавиться, то не стали бы давать в руки бабло — или это чтоб он не кипишил? Ехал домой спокойный. Когда Бледный подсел в салон с другой стороны, Ржавый всерьёз заочковал. Он не понял ничего из тех экселевских таблиц, которые выудил из харда — видел только суммы с бешеными нулями и выделенные разными цветами ячейки. Он догадался, что это какая-то бухгалтерия, но не больше того. — Поехали, — сказал Бледный водиле. Тачка тронулась с места. Ржавый уставился вперёд — железный створ ворот медленно полз вправо, мигала оранжевая лампа на столбе, сыпался снег. Не могло же всё закончиться так глупо? Ржавый подумывал иногда, что в очередном махаче его могут отмутузить так, что и в больничке не помогут — но то, хотя бы, за дело будет. А тут что? Пристрелят из-за цифр, в которых Ржавый и разобраться не смог? Неужели решили, что он всё запомнил и сольёт ментам, если прижмут? Он ведь даже Топору не успеет мобильник отдать. Обидно. Починил же, труба как новенькая стала. — Развеселило тебя что? Бледный повернул к нему голову. — А чего, реветь надо? — Ржавый поджал губы, пряча улыбку. — При тебе не стану. Сергей вдавил его в спинку сиденья на повороте. Дёрганый он всё-таки был. Пальцы клещами сжались у Ржавого на горле, под скулу ткнулось холодное — он скосил глаза и увидел в руке Бледного чёрную матовую рукоять. — Порешил бы тебя прямо здесь. — Взгляд у Сергея стал бешеный, а на виске задёргалась жилка. Он был молодой. Постарше Ржавого лет на пять, вряд ли больше. Ответить бы ему, но с пережатым горлом выйдет жалко. Поэтому Ржавый ничего не сказал, только смотрел Бледному в глаза, не моргая. Сергей оттолкнул его. Брезгливо тряхнул рукой, как будто вымазался в говне, вытер ладонь об штаны и сунул волыну обратно под кожанку. — А чё, не разрешили, да? — спросил Ржавый. — Сочувствую. По зубам он всё-таки получил. Удар у Бледного был поставленный, но в тачке размахнуться так, чтоб сильно врубить, не вышло. — Себя пожалей. Только зажившая губа опять закровила. Ржавый сглотнул, отвернув голову к пассажирскому окну, и увидел в стекле своё отражение — лицо бледное, под глазами тёмные круги, рот в крови. Ехали уже по Юбилейному, по обочинам мелькали знакомые дома и вывески, а он был всё ещё живой. Пронесло, что ли? — Выходить не торопись, — сказал Сергей, когда водила тормознул «Вольво» у автобусной остановки. Ржавый отпустил дверную ручку. На улице уже давно стемнело; морда Бледного позеленела оттого, что на неё упал свет от витрины аптеки. — Ты не тупой же, да? — спросил Бледный. — Так что я тебе поясню коротко. Если язык распустишь — не важно где, как, кому, когда, — за тебя мамка с батей ответят. Тёлки у тебя нету, но если к тому времени найдётся — то и с неё спросим. Всё ясно? Ржавому вдруг показалось, что бабло жжёт ему грудь прямо через куртку и свитер. Он чуть не поддался порыву: достать перетянутую резинкой котлету из кармана, вернуть её Бледному и выскочить из тачки. Но это ничего бы не изменило. Память-то он себе никак не сотрёт. И братки не забудут. — Ясно, — ответил он, посмотрев на Сергея. — Выйти-то можно уже? Или ты ещё побазарить хочешь? — Вали. Банк на другой стороне проспекта закрылся на ночь. Да и паспорт Ржавый с собой не взял. Дома, дождавшись, когда мать уйдёт в комнату, а отец — на смену, он отогнул уголок подушки и сунул котлету поглубже, между сиденьем и подлокотником дивана. Времени было уже много, но сон не шёл. Ржавый почистил зубы, смыл с подбородка и губ запёкшуюся кровь, поискал в холодильнике пиво — в дверце обнаружилась выдохшаяся бутылка «Охоты». Лучше, чем ничего. В магазах всё равно уже не купишь. Он вспомнил, что сегодня пятница — значит, пацаны бухают в гаражах. Подвалить к ним, что ли? Ржавый поморщился, надкусив собранный из чего попало бутерброд — губа болела, кончик языка тоже. Цапнул его зубами, когда Бледный ударил. А докторская колбаса, походу, испортилась. Противная какая-то оказалась на вкус. К корешам ехать не хотелось. Ржавый понял это, когда завязывал потуже шнурки на кроссовках. Он вспомнил, как именно гаражи назвал пахан Бледного: «Занятное место». И что он имел в виду? Не было там ничего интересного, уж Ржавый-то знал. И мобилу Топору он так и не отдал, вот что. Вернувшись в комнату, Ржавый вытащил «Нокию» из ящика в столе. Сдвинул шторы и отсчитал нужные окна — дом стоял углом, и третий подъезд как раз хорошо простреливался. У корытника горел свет. Ржавый выскочил во двор. И спохватился уже только перед хатой Топора — набрать ему, наверное, надо было. Может, корытник там с бабой кувыркается. Да если и с бабой, то что? Он надавил на кнопку звонка, и Топор открыл сразу — не в домашнем, одетый в камуфляжные штаны и застегнутую под горло кожанку. В кроссовках вместо привычных берцев. — В гости пришёл? Топор улыбнулся. Вот так, прямо с порога, будто был рад его видеть. — Не, — сказал ему Ржавый. — Я трубу твою починил. — А. — Топор взял у него мобилу, покрутил в руках, понажимал на кнопки, но не стал даже проверять звонком. — А я думал, ты её на запчасти уже загнал. — На запчасти там продавать нечего. — Ржавый нахмурился, отметив про себя, что корытник всё-таки мудак. — Я внутри почти всё поменял. — Я пошутил, — мягко заметил Топор. — Не думал я так. У Ржавого был на это ответ. И не один. Но он не стал огрызаться. Навыёбывался уже за день. Хватит. Не хотел он сцепляться с Топором после того, как его шуганули дулом. — Я понял. Проехали. Топор молча дёрнул бровями, вроде как удивлённо. Не ожидал, что ли, что за неудачную шутку не прилетит по зубам? — Ну, спасибо. — Топор убрал мобилу в карман штанов и запустил руку в волосы, принявшись зачёсывать их назад. Получалось плохо — тяжелые кудри валились обратно. Резинкой бы их собрать, чтоб не лезли куда не надо. Или отстричь вообще. Зачем ему такие патлы? Чего с ними делать? Ржавый понятия не имел, почему он продолжал смотреть на корытника. Над их головами моргала лампа — того и гляди, перегорит. И кроме треска, который сопровождал вспышки света, в подъезде больше не было ни звука. — Я б тебя позвал пива выпить. — Топор бросил чесать голову и уставился Ржавому в глаза. — Но у меня дела. Давай, может, завтра? Ржавый кивнул. Завтра так завтра, а надо-то было — сегодня. Почему-то он почувствовал обиду — то ли на Топора, то ли на себя самого. Лучше бы он в гаражи поехал к корешам, налакался бы там пива или водки и забыл до завтра про братков и их бухгалтерию. И зачем только пошёл к корытнику? Но на этот вопрос Ржавый ответа не знал. И оттого злился. — А сегодня чё? — спросил он у Топора. — С тачек колёса снимать будешь? — Я про колёса типа не расслышал ничё. — Корытник сощурился, уперевшись локтем в дверной откос. — А сегодня мне надо надрать задницу Дамиряну. Он меня уделал на той неделе. Я такое не люблю. — В смысле — надрать? — В смысле, не так, как ты подумал, — раздражённо ответил Топор. — Я мордобоем не занимаюсь. Посмотреть хочешь? Тогда поехали. Он выпалил это почти скороговоркой. Так быстро, как будто Ржавый мог его перебить. Или кто-то ещё, кого тут не было. Ржавый моргнул, не сообразив сразу, что спросить: куда нужно было ехать? Как именно Дамирян уделал Топора? На что смотреть? При чём тут вообще армянская морда из палатки на углу со Свердлова? Он тоже гонял на тазах? Топор дожидаться его не стал. Прихватил с полки в прихожей звякнувшие ключи и кепку, оттеснил Ржавого плечом, захлопнув дверь в свою хату, запер её на замки и побежал вниз по лестнице. — Ну чё стоишь? — На половине пролёта к четвёртому этажу он остановился, задрал голову и посмотрел на Ржавого из-под козырька кепки. — Мне чё, официальное приглашение тебе выслать надо? На бумажке с печатью? Ну, в следующий раз так и сделаю, а ща так тебе придётся ехать. Без понтов. Ржавый не хотел улыбаться. И не стал бы — если б Топор не заулыбался первым. Правда, нормально у Ржавого не получилось. Разбитая губа заболела, а во рту опять стало солёно. Он вышел вместе с Топором во двор, залез в холодное корыто и утёр рот рукой. По костяшками размазалась кровь. — Там на заднем аптечка валяется, — сказал Топор, заведя движок. — Может, найдешь, чё приложить. Поищи, пока греемся. Ржавый заглянул назад. Сиденье было завалено чёрт знает чем. Протиснувшись, насколько получилось, между креслами, он протянул руку и принялся шарить в этом бардаке. Топор включил в салоне свет и музыку. Аптечка нашлась под завалом из журналов, пустых пивных банок и обёрток от конфет. Зацепив пластиковый чемоданчик с красным крестом за ручки, Ржавый подался назад — как раз в тот момент, когда Топор резко стартанул. Ржавого мотнуло посреди таза сначала вперёд, а потом, на повороте со двора, в сторону; Топор удержал его на месте одной рукой, крепко ухватив за плечо. — Давай, садись уже, — сказал он. Ржавый пристегнулся, раскрыв аптечку у себя на коленях. Внутри, между бинтами и пластырями, торчали гондоны в блестящих упаковках. Отрывая кусок марли, Ржавый почему-то представил себе, как Топор трахает в этой тачке тёлку — они вдвоём сначала жрут конфеты, запивают пивом, а потом он говорит ей вот так, как Ржавому: «Давай, садись уже». Или ничего не говорит. Его-то точно не морозит, когда тёлка лезет к нему в штаны. — Эй, — Топор протянул руку и пощёлкал пальцами у Ржавого под носом, проскочив под светофор на мигающий жёлтый, — ты выключился, что ли? Нормально всё с тобой? В больничку не надо опять? — Не надо. — Ржавый скинул аптечку обратно на заднее и скрутил пятнистую от крови марлю в пальцах в плотный комок. — А чё этот Дамирян? У вас типа гонки с ним? — Типа гонки, — хмыкнул Топор, а потом широко улыбнулся, быстро глянув на Ржавого. — Приедем — всё сам увидишь.