Почти где луна

Ржавый совсем не разбирался в дрифте. Ну, он видел, конечно, как катаются по городу — но не более того. Топору было некогда рассказывать ему правила, да он, может, и не собирался вовсе — поэтому Ржавый, крепко ухватившись за потолочную ручку над окном, пытался разобраться на ходу. Вроде как смысл был не в том, чтобы обогнать — Топор спокойно пропустил Дамиряна вперёд, и теперь они валили боком совсем рядом, так, что Ржавый в какой-то момент даже подумал, что ещё чуток — и столкнутся бортами. От разворотов у Ржавого подводило желудок — в свете фонарей снег выбивало из-под колёс сплошной волной, он сыпался комьями на капот и лобовуху, дворники молотили по стеклу, а Топор крутил руль, дёргал ручку, тормозил и газовал — так быстро, что Ржавый не всегда успевал уследить. На очередном выходе из поворота Дамирян вдруг отстал, застрял где-то позади, и Топор заложил крутой резкий вираж, от которого корыто понесло по льду, как санки. Следующий поворот трассы приближался с бешеной скоростью, а Топор, походу, даже не думал выравнивать тачку. Костяшки пальцев на его руке, удерживающей руль, побелели от напряжения, он подался вперёд, хмурый, решительный, с горящим взглядом — Ржавый никогда и ни у кого такого раньше не встречал. Корыто долетело до поворота, и Ржавый с трудом, сцепив зубы, подавил в себе позорное желание упереться в торпеду свободной рукой, или закрыть лицо обеими, или просто не смотреть вперёд, на белую стену снега по левому борту, в которую они вот-вот должны были врезаться. Но испугаться по-настоящему он не успел — надрывно застонали тормозные колодки, и корыто, легко мазнув сугроб крылом, вошло в поворот как по маслу. Где-то сзади опять нарисовался Дамирян. — Нихуя ты так не выдрочишь! — Топор провернул руль, заорав громко, как будто Дамирян мог его услышать. — Нихуя! Ржавый вцепился в спинку своего кресла, вывернувшись назад. Оранжевая шаха Дамиряна, расчерченная вдоль кузова двумя черными полосами, тоже справилась с поворотом, но как будто медленнее и осторожнее. — Не крутись. — Топор вышел на новый круг, осыпав снегом столпившихся зрителей, и быстро посмотрел на Ржавого. Щёки у него были красные. Волосы налипли на взмокший лоб и забились под ворот кожанки. Финишный отрезок Топор проскочил так, что у Ржавого аж дух перехватило и закололо кончики пальцев, как бывает, если перенервничать или — вот на этом «или» он и застрял. Наверное, всё дело было в адреналине и азарте. На финише Топор остановил тачку борт о борт с шахой Дамиряна, шумно выдохнул, уткнувшись лбом в руль — и повернул голову к Ржавому, сгребая с лица мокрые волосы. Рот у него так и остался вымазанным в блёстках, а взгляд — лихорадочным. — Ну? — нетерпеливо спросил Топор. — Понравилось? Ржавый улыбался, не соображая, куда деваться от распирающего ощущения кайфа в груди — они никуда не врезались, не перевернулись, не вылетели в поле, прошли всю дистанцию так гладко, что Дамиряну, наверное, оставалось только локти кусать. Мотор, крутящийся сейчас под капотом тачки на холостых оборотах, работал как будто в такт с сердцем Ржавого; над трассой грохотала музыка, и даже ладони взмокли. Он осторожно подвинулся на сиденье и опустил левую руку себе на бедро, расправляя ткань треников, чтобы Топор не увидел, как она натянулась между ног. Но Топор и не смотрел — он тяжело и неровно дышал, прижавшись румяной щекой к ладони, которой держался за руль, и пялился Ржавому в глаза. — Ага, — ответил Ржавый. — Круто было. Топор заулыбался. На влажной розовой коже его губ сверкнули блёстки — и ещё несколько застряло в бороде. У Ржавого горели щёки, наверное, так же сильно, как у Рейхан, когда она старалась не смотреть на сосущегося с тёлкой брата. Ему стало жарко и душно в салоне тачки. Может, и Топор себя так же чувствовал? Тоже ведь сидел красный, как варёный рак. Может, это было нормально? — Я ж говорил, — довольно сказал Топор. — Ща послушаем оценки, и будет второй заезд. А потом баллы суммируют, и тогда уже узнаем, чё как. Ржавый откинулся на спинку кресла. И всё-таки прикрыл глаза, успокаиваясь, пока комментатор объявил пятиминутный перерыв. Топор вышел из корыта, запустив внутрь холодный воздух, и прислонился спиной к водительской двери; Ржавый услышал голос Дамиряна, который, походу, тоже вылез остудиться. Он открыл окно, когда начали объявлять оценки. Дамирян и Топор шли почти ноздря в ноздрю, но за зрелищность Топору поставили больше — наверное, судей впечатлил предпоследний поворот. — Ну чё, готов? — Топор рухнул в кресло, довольно улыбаясь. — Стекло подними. Второй заезд пролетел быстрее, чем первый. Топор откатал его, как показалось Ржавому, на все сто. Он не знал, как это смотрится со стороны — когда тачка Топора заходила в повороты за оранжевой шахой, как намагниченная, не теряя дистанции в полметра, а может, и того меньше, — но изнутри, из салона, всё выглядело не хуже, чем в фильмах про уличные гонки. Топор надрал задницу Дамиряну, как и собирался. Рейхан со счастливым визгом повисла на брате, как только он откатил корыто с трассы; сгрузив сеструху обратно в снег, Топор побратался с Дамиряном, пообещавшим вздрючить его на следующих этапах, и принялся обниматься со своими корешами. Катерина замаячила рядом, потянула его к себе, но в этот раз Топор почему-то долго сосаться не стал — ограничился тычком в губы. Ржавый всё это время стоял у корыта, упершись бедром в капот; Рейхан подскочила к нему первой и тут же пристала с расспросами. — Да не знаю я ничё про этот угол. — Ржавый шмыгнул носом, услышав, как Топор говорит своим, что ему надо отвезти сеструху домой. — Это чё вообще такое? Вопрос он задал зря. Рейхан ударилась в объяснения — было видно, что она безумно рада поделиться знаниями, известными здесь всем, кроме Ржавого. На точках клиппинга и ранней инициации дрифта Рейхан начала чертить какие-то линии пальцем на припорошенном снегом капоте «Лады», решив, что так будет понятнее, но вместо траекторий заносов Ржавый думал совсем о другом. И смотрел не на схемы — а на то, как Топор смеётся и базарит с кентами. От этого у Ржавого портилось настроение. Не то чтобы он вообще часто задумывался, какое оно у него, это настроение — ну, встал с утра, умылся, почистил зубы, поехал в гаражи, а потом завис там с корешами или сгонял на разборки. Это всё было не грустно и не весело, а просто обычно — каждый день, из недели в неделю. Он решал проблемы, не ковыряясь в том, что он чувствует — таким пусть занимаются бабы или чистенькие менеджеры с тачками в кредит и кислыми рожами, а ему, Ржавому, не до того было. Только почему-то не сейчас. — Поедешь на переднем? — спросил он у Рейхан невпопад, когда увидел, что Топор собирается идти к ним. — А? — Она подняла голову и моргнула, отвлёкшись от схемы на капоте. — В смысле? С Ренатом? А ты? А можно, да? Вопросы были бессвязные. Ржавый не знал, о чём они. Он кивнул, открыв заднюю дверь, сел в корыто и захлопнул её за собой, приглушив музыку и рёв движков, доносящийся с трассы. — Что, уломала она тебя, да, назад слиться? — Топор обернулся к Ржавому с улыбкой, а потом шутливо и совсем не сильно ткнул сестру кулаком в плечо. — Коза ты, Рейхан. — Не коза. Ржавый сам предложил. — О, — Топор почесал шею под волосами и вырулил с поля на асфальтированную дорогу, — сам? Слышишь, Ржавый? Бери там пивас, остался ж ещё. Пивас должен был помочь. Помочь — от чего? Или чему? Ржавый выпил сходу треть банки. Топор включил какую-то спокойную музыку и тачку стал вести потише. Не так резко стартовал на светофорах и даже в повороты входил не на скорости. Устал? Вряд ли уж беспокоился, что Ржавый обольется «Балтикой». Даже Рейхан угомонилась — поболтала ещё немного, но Ржавый не слушал, о чём. Под колёсами корыта гудела дорога, из натыканных по салону динамиков пели опять не по-русски, а Ржавый хлебал пиво, молчал, смотрел на огни фонарей по обочинам и злился на себя оттого, что не понимал, почему злится. Топор тоже не базарил. Ехал, уставившись на дорогу, но Ржавый несколько раз сцеплялся с ним взглядом в зеркале заднего вида. И это получалось неудобно. И Топор отводил глаза первым. — Ну бля, дальше не проедем, — сказал он во дворе дома Рейхан. — Придётся отсюда чесать. Вдоль девятиэтажки, сверкая желтыми огнями, им навстречу медленно катился уборочный грейдер — здоровенный, едва протискивающийся посреди запаркованных в два ряда тачек. Выругавшись ещё раз, Топор загнал корыто между «ракушками», которые владельцы ебанули прямо на газон, зачем-то опять предупредил Ржавого, что он сгоняет быстро, и ушёл вместе с сеструхой к подъезду. Рейхан помахала Ржавому, развернувшись посреди двора. А пиво почти закончилось. Вернувшись, Топор не сел за руль, а залез к Ржавому на заднее, пошарил рукой под пассажирским креслом и протянул ему банку «Жигулей». — Вот, — сказал он. — Хочешь ещё? — Не. — В корыте было жарко, и Ржавый стянул шапку. — У меня есть. — Ну ладно. Валить на переднее Топор не спешил. Он покрутил банку в руках, открыл её и приложился, шумно хлебнув выпучившуюся из дырки пену; она потекла вниз и закапала ему на штаны, но внимания на это корытник не обратил никакого. — Ты за рулём бухаешь? — спросил у него Ржавый. Между «ракушками» было совсем темно. Ржавый едва различал черты лица Топора — тот повернул к нему голову, сдвинувшись на сиденье чуток вперёд. Тесно ему было. Левая коленка торчала между спинками передних кресел. — Ну я, в принципе, ща и не за рулём. — Улыбки не было видно, но Ржавый почувствовал её в голосе Топора. — Да чё там. Дороги пустые, ментов нет. Дворами проедем. — Езжай. — Ржавый допил «Балтику» и сжал банку в кулаке, сминая её с громким хрустом. — Я пешком дойду. — Чё, боишься, что ли? Топор усмехнулся. И демонстративно хлебнул побольше. — Помирать не хочу раньше времени, — ответил Ржавый. — Да не пизди. — Пошевелившись, корытник развернулся к нему всем телом и упёрся локтем в спинку дивана. — Ты-то? Да тебя по щам отоваривают каждый день. Это так ты помирать не хочешь? — Не твоё это дело. Ржавый бросил смятую банку себе под ноги. Его развезло от пива — несильно, но всё-таки. В голове было мутно. Рейхан жила на Курчатова, значит, за полчаса до дома он дойдёт. Ну, за сорок минут максимум. По такому-то снегу. — Сложно с тобой. Теперь в голосе Топора сквозило отчаяние. Или Ржавому показалось? И чего он имел в виду? Чего ему сложно было? — Чё тебе надо от меня вообще? — Ржавый нахмурился, вглядываясь в морду Топора — глаза чуток привыкли к темноте, видно стало получше, и все вопросы, которым он не давал ходу, полезли наружу. — Нафига ты меня потащил на этот свой сраный дрифт? У тя там, блядь, кентов мало, чтоб за сеструхой следить? Так я видел, нихуя не мало их. И чё ты меня в заезд взял? Чё не Рейхан? Не бабу свою? Я те мобильник починил, не чтоб ты меня развлекаться возил, я те сто раз, бля, сказал. Услуга за услугу, и всё тут. — Ржавый втянул воздух, переводя дыхание, а Топор даже не ввернул ничего, не воспользовался моментом, только продолжал пялиться в темноте. — Ты ничё мне не должен, я ничё те не должен, и нехуя мне тут затирать, что со мной сложно, блядь. — Да при чём тут… — Топор споткнулся на половине фразы, тряхнул башкой и зло сверкнул глазами. — Я вообще, бля, тебе не про это. Чё ты всё. Блядь. Да ну нахуй. Со словами у него явно не ладилось. И Ржавый уже собирался поддеть этим Топора, но не успел и пачку раскрыть. Топор ухватил его свободной рукой за волосы. И с силой прижался ко рту, придавив локтем поперёк груди к сиденью. От ужаса сердце у Ржавого рухнуло куда-то под днище таза, в городскую канализацию, в дерьмо и помои, да там и осталось — он задрал руки, чтобы оттолкнуть Топора, сжал в кулаках кожанку, попытался отвернуть голову, но корытник вцепился в него, как клещ в собаку. И всё елозил мокрыми губами по рту Ржавого, которого это внезапное нападение парализовало от макушки до самых пяток. Он смог вывернуться, только когда окончательно потерявший берега Топор подцепил зубами его разбитую губу, и резкая, короткая, как разряд электрошока, боль вышвырнула Ржавого обратно в тело. Он заехал кулаком правой руки Топору под рёбра — без замаха, но получилось всё равно сильно, — и пока тот не опомнился, приложил левой в скулу. Топор и вправду был как будто железный. Его голова мотнулась, банка в руке опрокинулась, и пиво полилось Ржавому на плечо и грудь. Будь Топор нормальным человеком — таким, каких Ржавый отпиздил уже столько, что перестал считать, — его бы вырубило или, на крайняк, остановило бы минут на пять. Но Топор нормальным не был. Он же зеркала голыми руками у тачек отрывал. И Ржавый даже не знал, почему у него погоняло такое. Может, он ладонями рубил деревяшки, как долбаный Джеки Чан? — Ты чё творишь, бля? Топор прижал ладонь к своей щеке, уставившись на Ржавого оголтелыми глазами. Он дышал тяжело и шумно и даже не сдвинулся с места, только выровнял банку с пивом, чтоб оно больше не лилось на Ржавого. — Чё я, блядь, творю? — Во рту у Ржавого опять стало солёно, когда он облизал закровившую губу. — Ты охуел ваще? Я тя, бля, спросил, нахуя ты меня позвал… Вот теперь со словами стало туго у него самого. Зачем позвал? А вот зачем — Топор-то ему ответил. Позвал, чтоб потом вот так, как шмару, лапать между гаражами. У него же баба была? Ржавый же собственными глазами видел, как они сосались. — Сука. — Он сплюнул кровь в сторону, не глядя больше на Топора. — Я б если сразу знал, что ты, блядь. Из этих. — Из этих — это из каких? Топор стиснул в кулаке запястье Ржавого, едва он потянулся к ручке на двери. Голос у корытника стал сухой и резкий — так наждачкой зачищают неровный спил. Острым абразивом по волокнам, а пальцы потом долго ещё пахнут смолой и щепками. — Так из каких? — с нажимом повторил Топор. — Говори, раз начал. Чё думаешь, я такого никогда не слышал? Ржавый выкрутил руку из захвата, больно потянув жилы. Слова застряли поперек глотки комом. Хватать его снова Топор не стал, только сжал пальцы в кулак и нахмурил тёмные брови. Улица обдала Ржавого холодом и мокрым снегом. Он грохнул дверью корыта со всей злостью, сунул руки в карманы треников и пошёл, не оборачиваясь, чувствуя себя так, как будто с него разом содрали всю кожу и выбросили в сугроб — его трясло, заполошно колотилось сердце, а между ног было твёрдое, неудобное, неуместное, то, что теперь не спишешь на гонки — потому что гонок-то не было. Только мокрый рот Топора и его ручищи. И глаза бешеные. Ржавый сбился с шага, ещё даже не завернув за угол дома. Он никогда так быстро не бегал — ни от ментов, ни от мудаков из одиннадцатого, ни за отчаливающим с остановки автобусом. Он прорубился через квартал, задыхаясь от встречного ветра, и остановился на перекрёстке Свердлова и Разина только потому, что светофор переключился на красный и на дороге откуда-то взялись тачки. За Ржавым никто не гнался. Но он всё равно бежал, на ходу размазывая текущие из носа сопли, хватая воздух ртом — в боку уже кололо, он весь взмок под курткой, а из головы всё не выходил Топор. Он даже не знал, от чего драпает. От Топора, который так и остался двумя кварталами позади? Или от собственного стояка? На пороге хаты Ржавый вбил ключ в замочную скважину и ввалился в прихожую; не разуваясь, дошёл до кухни и вытащил из ящика под микроволновкой бутылку водки. Там было меньше половины, но и то сгодилось — он свинтил крышку, приложился сразу и хлебал до тех пор, пока не закашлялся. Из закуси нашлась только четверть чёрного; Ржавый цепанул буханку вместе с бутылкой, захлопнул кухонную дверь и сел на пол, привалившись к двери спиной. Он жевал сухой хлеб и давился водкой — до слёз. Горло горело от спирта. Он вылакал до донышка, и только тогда ему стало поспокойнее. Голова у Ржавого закружилась по-пьяному, когда он поднялся на ноги. Придерживаясь за стены, он добрёл до своего дивана — три шага из кухни в большую комнату. И завалился поверх одеяла в чём был — только кроссовки скинул на пол. Ворот свитера пропах пролитым пивом. В кармане треников коротко пиликал мобильник. Ржавый достал его и сощурил глаза от яркого света дисплея — на экране висело сообщение от Топора. И две опции под ним — «прочитать» и «удалить». Он должен был, конечно, удалить. А потом стереть номер корытника c симки. «я не буду извиняться делай чё хочешь» Больше Топор ничего не написал. И Ржавый ничего ему не ответил.