Почти где луна

Девица за стеклянной перегородкой посмотрела на Ржавого безучастным рыбьим взглядом. Он сунул ей заполненную ксиву и свой паспорт — грязный, с оборванными углами и загнутыми страницами. Ржавый за ним особо не следил и в обложку не прятал; и теперь девица, растопырив пальцы с длинными ногтями, намазанными розовым лаком, подоткнула паспорт под клавиатуру и принялась набирать что-то двумя указательными. Другие пальцы в процессе у неё не участвовали. Ржавый опёрся локтями на узкую стойку. Хорошо, что между ним и девицей было стекло — от Ржавого несло перегаром так, что он и сам чувствовал. Он проснулся с гудящей головой, выпил чаю и сразу же свалил на работу, но отходняк начался только к вечеру. Полдня Ржавый был пьяный; Родионов, вываливший ему новую партию мобильников, посоветовал пожрать, чтоб стало полегче. Но жрачка Ржавому не зашла: от первого же беляша его затошнило, и пришлось заправляться пивом, потому что башка не варила совсем. По дороге до банка Ржавый выпил «Охоту» и захмелел по новой. Хорошо это было — он теперь просто наблюдал за тем, как девица суёт его бабло в счётную машинку, и банкноты, подсвеченные фиолетовым, отсчитываются быстро-быстро. — Карту заводить будете? — скучающим тоном поинтересовалась девица. — Не, — Ржавый отвлёкся и шмыгнул носом, покосившись на неё, — не надо мне. Девица открыла рот — видать, чтоб начать впаривать ему эту долбаную карту, — но говорить ничего не стала. Посмотрела на его разбитую губу и содранные костяшки пальцев, сделала в уме какой-то вывод и вернула паспорт. — Долго ещё? — спросил Ржавый. — Я вам ещё сберкнижку не заполнила, — недовольно ответила девица. — Ждите. Ржавый кивнул. Бабло исчезло в сейфе, и смотреть стало не на что. От скуки он начал пялиться на большие монеты, выставленные с обратной стороны стеклянной перегородки: они лежали в бархатных коробках, начищенные и блестящие, с символами городов и регионов. Тольятти там не было — не удостоился он, походу, такой чести. Только Самара, Уфа, с какого-то хрена Алтайский край и Москва. Нерезиновой досталось аж две монеты. На одной Ржавый узнал Кремль. На второй выпукло торчали купола какого-то храма. — Хотите приобрести? Девица положила на стойку новенькую, смахивающую цветом на свежую плесень сберкнижку и посмотрела на Ржавого с большим сомнением. — Да нафига они мне? — Он сунул ксиву во внутренний карман куртки, отлипнув от стойки. — Всё? Тогда до свидания. В палатке за углом Ржавый купил ещё пива. Вообще, ему было уже достаточно, но едва он начинал трезветь, как в голову моментально возвращалась вчерашняя история с Топором. Она мучила Ржавого. И что с этим делать, он не знал, а потому не придумал ничего лучшего, чем нажраться повторно — у Родионова на хате. Тот слил свою бабу вместе с малым к тёще, и когда Ржавый завалился к нему, кенты бухали уже по-чёрному. Ржавый побратался с теми, кто ещё стоял на ногах и хоть как-то отдуплял происходящее, выудил из трёхлитровой банки вялый, отливающий желтизной огурец и опрокинул стопарик. Утёр рот кулаком и сел на свободную табуретку напротив Родионова. Родионов был уже тёпленький. Он разлил водку по второму кругу нетвёрдой рукой, пошарил в банке вилкой и, не найдя там огурцов, потянулся к холодильнику и достал оттуда сало. — Слышь чё, забыл те сказать. — Родионов отрубил ножом пару кусков и прервался, чтоб выпить и закусить. — С утра в бокс к нам заходил урлабан, тебя спрашивал. — Чё спрашивал? Как зовут? Ржавый потёр взмокший лоб ладонью. На кухне было жарко. В большой комнате назревала драка — то ли бабу не поделили, то ли ещё чего. Из коридора, пошатываясь, выпала полуголая шмара. — А эт кто, Мась? — Она подползла по стенке к порогу, привалилась плечом к откосу и уставилась на Ржавого. — Я тя видела раньше? — Не видела, — осёк он. — Ну тогда познакомимся? Базарить с ней не хотелось, хоть она и была не стрёмная — морда симпатичная, не потасканная ещё, волосы длинные, буфера сочные. Джинсовая юбка перекручена, колготок нет, кофта с кружевом застёгнута на три пуговицы. — Марго. — Шмара подошла к нему и села на колени, обхватив за плечи рукой. — А тебя как? Ну дай угадаю. Саня? Ошиблась на одну букву. — Слышь, свали с меня. Ржавый отцепил от себя её граблю. Спихнуть бы её на пол к хуям — но баба всё-таки, отобьёт жопу и сопли распустит. Значит, придётся словами сливать. Или, может, не надо? От шмары пахло сладкими, приторными духами. Волосы, выкрашенные в чёрный, вились крупными кольцами, склеенными намертво блестящим лаком. Драка в соседней комнате всё-таки завязалась, и Родионов, выматерившись, хлопнул третью стопку, тяжело поднялся на ноги и предупредил Ржавого и шмару: — Сало тока мне тут всё не сожрите. Сала Ржавый не хотел. И шмару эту — тоже. Даже если б выпил ещё водки. Даже если б её не ебал никто за пять минут до того, как она вплыла на кухню. — Так я угадала или нет? И без того короткая юбка на шмаре задралась чуть не до пизды. Ржавый поглядел вниз — ноги как ноги. Бритые, гладкие. И коленки круглые. Шмара вернула руку обратно и погладила пальцами его затылок, царапнула острыми ногтями и откинула свои патлы за спину, чтоб Ржавому было получше видно грудь. И вот тут Ржавому стало тошно. Не от сисек. И может даже не от шмары. В комнате Родионов и Дохлый разнимали пьяный махач. Из-под ног у них выкатился игрушечный самосвал — ярко-жёлтый, с зелёными колёсами — и звонко врезался в стену напротив. Из коридора в сортир, зажимая ладонью рот, проломился согнутый пополам мужик. Ржавый не разобрал, кто это был. Сигаретный дым висел, как туман, по всей хате. Надо было помочь Родионову разнять плескалово. Или увести шмару в освободившуюся комнату. — Ну смотрю, ты болтать не настроен. — Шмара пошевелилась, подцепила его за скулу пальцами и облизнула рот. — Серьёзный, да? Ржавый сжал в кулаке её запястье — пальцы сошлись легко, внахлёст. С Топором бы так не получилось. Большой бы только сомкнулся со средним, да и всё тут. — Я тебе сказал — свали. — Он посмотрел шмаре в обведённые чёрным карандашом глаза и сдвинул её руку в сторону. — Поняла, нет? — Поняла-поняла, — торопливо ответила она, заморгав. — Пусти. Уйду. Ржавый разжал кулак. Шмара слезла с его коленок, оттянула юбку вниз, поправила волосы, покосилась на бардак, творящийся в комнате, и, походу, решила туда не соваться. — Тут-то можно посидеть? Вместо ответа Ржавый плеснул ей водки в пустую стопку Родионова. Подбавил себе и, выдохнув, выпил залпом. Зажевал скользким салом. — Счастливая баба у тебя. — Шмара поморщилась и растёрла пальцами выступившие на глазах от водки слезы. — Саня. — Не Саня я. Прощаться ни с кем Ржавый не стал — все его кенты вместе со шмарами густо замешались в махаче, бухаче и ебле. Ржавый никогда не отказывался ни от первого, ни от второго, но в этот раз он просто не смог больше тут торчать. Водка не помогала. От неё только плыло в глазах, и шнурки путались на кроссовках. Ржавый затянул их, как вышло, вывалился в подъезд и слетел по лестнице до первого — через ступеньки, цепляясь рукой за перила на поворотах, так, чтоб не занесло. Он только на улице вспомнил, что Родионов не успел рассказать о том, что за урлабан припёрся в гаражи. Да и похрену. Сегодня надо было решать другой вопрос. Он же ведь не Саня никакой, а Ржавый — и Ржавый этот никогда от проблем не бегает. Только если у проблем сильный численный перевес. Но Топор в своей хате был один. К тому моменту, как Ржавый добрался до дома, реальность у него начала давать сбои — как плохо смонтированное кино. Вот он открыл дверь подъезда, а вот он уже стоит на пятом этаже. Вот он слушает, как внутри хаты противно тренькает звонок, а вот он уже сдвинул Топора рукой с дороги и запилился к нему в кухню. — Слышь, разговор есть. Выпить налей. Он сказал это Топору, шлёпнувшись на табуретку — почти что удачно. Ну, промахнулся чуток. Корытник стиснул его предплечье, ухватил за подмышку с другой стороны, прижал спиной к стене и загрохотал так громко, что у Ржавого искры перед глазами зажглись. — Какой, блядь, разговор? Ты время видел? А себя, блядь? Чё тебе наливать? Ты как ваще сюда дошёл? — Да чё ты орёшь? — Ржавый отпихнул его и обвёл взглядом кухню — плакаты и календари на стенах слились в сплошное пятно, а к горлу подкатила горькая блевота. — Бля. Ему удалось сглотнуть, но тошнота никуда не делась. Топор стоял напротив — в одних трусах, которые облепили всё его хозяйство так, будто их и не было вовсе. И сжимал кулаки. И смотрел на Ржавого злыми глазами. — Давай говори, чё хотел. — Он сдёрнул с подставки электрический чайник, налил до краёв воды в чашку и поставил её перед Ржавым, расплескав ударом об стол. — Или вали нахуй отсюда. — Слышь чё. Ты за меня тут не решай, ясно тебе? Ржавый уже плохо соображал, что делает. Синька превратила его в один сплошной рефлекс — Топор на него наезжал, значит, надо было бить, а не базарить. Он даже не пошатнулся, вскочив с табуретки, только в голове глухо застучала кровь и потемнело в глазах, но отвлекаться на это Ржавый не стал. В крошечной кухне попасть в Топора получилось бы даже у слепого, и Ржавый попал, конечно. Вмазал кулаком по скуле, и корытник отшатнулся и налетел спиной на шкаф над раковиной, внутри которого что-то звонко загремело. А дальше всё пошло совсем не так, как Ржавому бы хотелось. Топор скрутил его в два счёта: подсёк ногой, заломил руки за спину и с размаху ткнул мордой в стол. Ржавый тут же дёрнулся, чтоб освободиться, но Топор придавил его локтем поперек лопаток и потянул к ним запястье правой руки. — Ты ничё не попутал, а? — зарокотал корытник у него над ухом. — Ты припёрся ко мне в дом и ещё правила мне тут диктовать будешь? Ржавый стиснул зубы. Руку прошило болью до самой кисти, как будто в неё воткнули раскалённый прут. Слюна во рту стала горькой. Молча он скосил глаза на Топора и впился в его рожу взглядом, сморгнув позорные слёзы. Он, может, и сказал бы чего, но побоялся открыть рот, потому что мутило уже конкретно. — Чё, язык проглотил? Отпускать его Топор не спешил. Только вот хватку зря ослабил. Ржавый тут же вывернулся, заехал локтем корытнику под дых и, воодушевлённый тем, как Топор согнулся, схватившись рукой за живот, снова бросился в атаку. И заплёлся в собственных ногах. Очень некстати. Он бы разъебал себе лоб о торец стола, если б не скорректировавший траекторию его падения Топор. И это, может, было бы лучше, чем оказаться на полу — вот так, с корытником, который навалился сверху, стиснул бёдра Ржавого коленями и вдавил оба его запястья в линолеум по обеим сторонам от головы. — Да угомонись же ты. Блядь. Теперь Ржавый и пошевелиться не мог. Только тяжело дышал и больше не пытался вырваться. — Чё ты припёрся ко мне? — спросил у него Топор. — Я те сказал, разговор есть. Мышцы на груди у Топора напряглись. На руках выступили жилы. Он, наверное, жрал хавчик вёдрами по три раза в день, а потом отжимался на кулаках до посинения — как можно быть таким огромным и при этом не жирным, Ржавый вообще не представлял. Вот Родионов тоже был здоровым, но поверх мышц, которые скрывались где-то глубоко внутри, намотались шматы сала. — Ну так валяй. — Топор не сдвинулся, не отпустил его, так и остался сидеть сверху, мрачный и широкий, как вывалившийся по осени из лесу лось. — Водки тебе хватит уже, без неё выкладывай. Водки Ржавому и правда хватило. Она развязала ему язык, да так, что он прикусил его, только когда уже ляпнул, не подумав: — Сегодня сосаться не полезешь, да? С ответом Топор не растерялся: — А тебе понравилось, что ли? — Чё? — Ржавый, хоть и в стельку пьяный, такие предъявы фильтровал на подлёте. — Я, бля, на педрилу похож? — А я — похож? Топор убрал, наконец, грабли. И выпрямился, опустив ладони себе на ляжки — походу, чтоб Ржавому было удобнее определять, гомосек он или нет. Решать, в общем-то, было и нечего. Топор выглядел нормальным мужиком — пидорских шмоток не носил, жопой не вертел, базарил не по-бабски. И тёлка эта его, опять же. Была ведь? Была. Только было и другое — Ржавый старался не пялиться, но его так и тянуло посмотреть корытнику между ног. Вот тут всё было ясно: стояк у того разве что из белых боксеров не вываливался. Только Топора это не напрягало. Он даже глаз отводить не стал, когда Ржавый, опомнившись, моргнул и уставился ему в лицо. Наверное, потому что всё сам понял. Ржавый упирался затвердевшим хуем Топору в задницу, и корытник наверняка почувствовал это через шмотки. — Ладно. — Топор вдруг ухватился за плиту и резко поднялся на ноги. — Давай, шевелись. Нечего мне тут пол жопой вытирать. Может, не заметил всё-таки? Встать так же быстро у Ржавого не вышло. Он растопырился посреди кухни Топора на карачках, прикинул, что если постарается, то сможет зацепиться за ручку холодильника — и даже потянулся к ней. И ладонь проскользнула по холодному пластику. — Ну ёбана. Ручка была какая-то неудобная. И тело у Ржавого было тоже неудобное. И непослушное. Он в итоге бросил все свои бесплодные попытки и сел кое-как прямо на полу, прикрыл глаза, и на него тут же навалилась плотная, приятная темнота. Ржавый поддался ей на минутку. И вздрогнул, когда над головой что-то громко хлопнуло, запищало и загудело. Он сообразил, что это микроволновка. Открыл глаза и уперся взглядом в босые ступни Топора. А у лосей-то, между прочим, не ноги, а копыта. И шерсть густая. — Сколько ж ты выжрал, а? Топор ухватил его под руки. Усадил опять на табуретку в углу и сунул под нос тарелку с дымящимся супом. Вот тут Ржавый понял, что жрать он хочет куда сильнее, чем блевать и спать — суп был густой, кирпично-красный, и в нём плавали и картошка, и мясо на кости, и крупно нарезанная лапша с луком. Ржавый даже про стояк свой забыл. Да и про Топора тоже. Нагрёб ложкой бульона и пихнул в рот, стукнув по зубам. — Пиздец, — сказал Топор. Ржавый не понял, к чему это он. Но на всякий случай ответил: — Да не. Вкусно ж. А это чё вообще? — Суп. — Топор посмотрел сначала на тарелку, будто видел её в первый раз, а потом на Ржавого — сверху вниз, с таким же странным, удивлённым выражением морды. — Тебя чем мамка твоя кормит? «Роллтоном», что ли? Ржавый вопрос проигнорировал. Всё равно рот был занят сочным варёным мясом, которое отделялось от косточек так легко, что и тянуть особо не приходилось. Топор постоял рядом с ним молча ещё какое-то время. А потом ушёл в комнату и вернулся оттуда уже одетый — в мятую футболку и домашние треники. Ржавый к тому времени почти доел загадочный безымянный суп и даже как будто начал трезветь потихоньку, и последнее ему не очень-то нравилось. На пьяную голову-то всё проще было. И драться, и базарить. И на Топора смотреть. — Полегчало? Топор закурил, приоткрыв окно. Волосы он заправил за уши — большие, торчащие почти перпендикулярно голове, и такое должно было смешить, только вот Ржавому смеяться совсем не хотелось. — Типа того, — ответил он, подобрав с середины тарелки лапшу. — Это типа. Ваше, как его. Национальное блюдо? — Это типа всё, что было в холодильнике, порезанное на части и сваренное. — А-а. Тазы пялились на Ржавого с плакатов круглыми и квадратными фарами. Он залипал — с ложкой в руке, как конченый алкаш. Стоило только прикрыть глаза, как голова тут же отключалась, а выкрашенная зелёной краской стена, к которой Ржавый прислонился плечом, моментально становилась удобней любого матраса. До дома Ржавому было пять этажей вниз, три подъезда по диагонали и лестничный марш вверх. Ржавый спускался по лестнице, когда Топор позвал его. — Рыжий. Слышишь? Нет, никуда он не спускался. Так и сидел на табуретке на кухне, а корытник успел уже и докурить, и вымыть за ним тарелку. — Пошли спать, а? Диван у Топора был широкий. Ржавый выпутался из кроссовок, стянул через голову жаркий свитер и повалился на подушку, зажмурив глаза. Его тут же закрутило вертолётом, понесло куда-то, зазвенело в ушах; он повернулся на бок и уставился в темноту, туда, где лицом к стене лежал Топор. — Ты когда это понял? — спросил у него Ржавый. Топор отреагировал не сразу. Ржавый подумал, что он, наверное, отрубился уже, или прикидывается, или вообще не отдуплил вопроса, но корытник перелёг на спину, отодвинувшись ещё дальше и негромко уточнил: — Чего понял? — Ну. Того. Как сказать яснее, Ржавый и не придумал. Но Топор всё понял сам. — Давно, — ответил он. — А как? Топор фыркнул. Закопошился под одеялом и сел у стены, подобрав ноги, и у Ржавого теперь глаза достаточно привыкли к темноте для того, чтобы видеть лицо корытника. Тот смотрел в окно. — Я в секцию ходил. На дзюдо. У меня дядя юношескую сборную тренирует. Мне лет шестнадцать было, вроде. Типа того. Ну, я сначала думал, это у всех так. — Топор усмехнулся и почесал голову пятернёй, упёрся локтем в колено и посмотрел на Ржавого. — Что хуй встаёт, когда борешься. А оказалось, что как-то. Не у всех, в общем. Ржавый тоже помолчал. Понятнее от объяснения Топора не стало; зато теперь было ясно, почему он так хорошо дерётся. Дзюдо, значит. Ржавый-то махался по-уличному. — У тебя ж баба есть. — Ну есть, — пожал плечами Топор. — Но она так. Чтоб ебаться. По двору проехала тачка. Лучи света от фар скользнули по потолку комнаты — друг за другом. Дотянулись почти до люстры, свисающей посредине. Ржавого начало сушить, а голова заболела так, что соображать стало совсем сложно. — Я вообще… — Топор нахмурился, отвернулся опять к окну и напряжённо продолжил: — Думал, что, может, прошло. Пока тебя не увидел. — Я типа виноватый, что ли? — Ржавый поднялся на локте, сжав в пальцах край одеяла, оттого что голову стиснуло особенно болезненным спазмом. — Нихуя, блядь, подобного. — Не гони, — поморщился корытник. — Чё ты в бутылку сразу лезешь? А я чё, сам виноват, что у тебя морда как с картинки? — Да с какой, блядь, картинки? От возмущения Ржавый аж подскочил. И тут же прижал ладонь ко лбу, с силой надавив на пульсирующие виски. — Не знаю я, с какой, — грубо отозвался Топор. — Таблеток у меня нет. Так что ложись и терпи. Ржавый стиснул зубы, наблюдая за тем, как Топор укладывается обратно. К стене на этот раз корытник отворачиваться не стал — улёгся на спину и закрыл глаза, явно не собираясь больше базарить. Ну и хуй с ним. Переждав приступ, Ржавый вытянулся с краю дивана на животе и уткнулся мордой в подушку. Она пахла Топором — его одеколоном и телом. Запах был густой и душный. Ржавому от него стало неспокойно, и он подумал, что сейчас точно встанет и свалит домой. Наденет кроссовки, найдёт на полу свитер и ещё где-то на кухне — куртку. Он прокрутил в голове план своего побега три раза. А на четвёртом уснул.