Почти где луна

Ржавый спал плохо, а может и вовсе не спал — чёрт знает. Он то и дело проваливался в мутную, тревожную дрёму, а выныривал из неё с больной башкой и сушняком, разлеплял сухие губы, переворачивался и опять отключался. Надо было выпить воды или поссать, но ни того ни другого Ржавый сделать не мог, потому как его тело, налитое свинцовой тяжестью, ходить отказывалось. Чего уж там, он и не сразу понял, где вообще находится. Перевалившись с боку на бок, Ржавый уткнулся в мягкую спинку своего дивана; она была горячая, гладкая, с незнакомым запахом. Он повернул чуток голову, щурясь в темноте, но никакой спинки рядом и в помине не оказалось. Вместо неё там лежал Топор. И сам Ржавый дрых не на своём диване и не в своей хате. Он вспомнил вчерашний день урывками: нажрался у Родионова, пришёл к Топору, и они подрались, и он поел вкусного супа, а потом остался тут спать. Подробности этих моментов от Ржавого ускользали, башка ныла чудовищно, а диван у Топора был мягкий, одеяло тёплое, и Ржавый закрыл глаза, отодвинувшись подальше от корытника. В следующий раз он проснулся оттого, что стало невыносимо жарко. Ржавый отбрыкался от одеяла и вытащил ноги наружу; с верхней частью тела всё было сложнее. Одеяло как будто приклеилось к Ржавому и придавило его к дивану; он весь вспотел, сопрел под этой шерстяной тварью, которая никак с него не стаскивалась. Вяло покрутившись, он освободил правую руку и пошарил по себе, пытаясь отыскать долбаный конец одеяла. Нашёл он в итоге только волосатую клешню — нашёл и тут же отдёрнул ладонь, продрал слипшиеся глаза и понял наконец, почему ему было так жарко. Корытник подкатился ему прямо под бок и закинул поперёк груди руку. Он дрых на животе, повернув голову к Ржавому, и Ржавый чувствовал его дыхание щекой. Морда у Топора во сне разрумянилась, патлы растрепались, и когда Ржавый пошевелился, чтобы выползти из-под руки, корытник только сильнее прижал его и ткнулся носом в плечо. Ржавый потормошил его. Не помогло. И не отодвинешься ведь — Топор поджал его к краю дивана, а позади осталось столько места, что Ржавому даже обидно стало. Можно было, конечно, перелезть через корытника и завалиться у стены или растрясти его, чтоб он свалил туда сам, но Ржавый потратил все силы на борьбу с одеялом. Дополнительных телодвижений не хотелось, да и жарко уже почти не было, и Топор, в общем-то, ему совсем не мешал. Сопел только под ухом, смешно даже как-то. Ржавый повернулся на бок, спиной к корытнику, и тот приподнял руку — значит, всё-таки проснулся, — а потом, выждав пару секунд, опустил ладонь ему на талию. — Грабли убрал. Ржавый с трудом признал собственный голос — он был сиплый и глухой, будто кто-то говорил за него его ртом, но звуки получались совершенно непохожие. И каждое слово отдавалось в затылке тупой болью, вроде как по голове били чем-то упругим и тяжелым, типа киянки с резиновым набалдашником. — Ебало завали, — коротко посоветовал Топор в ответ. — Слышь чё. — Через плечо, — Топор заговорил ему в спину, и от этого у Ржавого по хребту побежали мурашки, до самого копчика, а оттуда по ногам. — Ща на пол тебя скину, там будешь чёкать. Топор сжал пальцами бок Ржавого. Выдохнул ему между лопаток и упёрся в правую лбом, придвинувшись поближе — почти вплотную, так, что будь Ржавый котом, у него бы шерсть уже дыбом встала. — Я неясно, блядь, тебе сказал? Ладонь Топора упрямо сдвинулась ниже, туда, где на Ржавом задралась футболка. Пальцы, влажные и горячие, плотно прижались к коже. Ржавый стиснул зубы и напрягся. Противно ему не было — совсем наоборот. Голова б только эта поганая болеть перестала, и воды выпить неплохо, а дальше хоть огнём оно всё гори, Ржавому было плевать. Даже если потом Топор к нему с хуём наперевес полезет — Ржавый ему пропишет по зубам, вот и все дела. — Тебе ж нравится, ну? Голос у Топора стал глухим и низким, и Ржавый вздрогнул, когда корытник подвинулся ещё чуток и поцеловал его шею. Всего этого вдруг оказалось слишком много: и горячих губ, и пальцев, осторожно просунутых под футболку, и дыхания за спиной, — а самого Ржавого бросило в жар, и сердце застучало так бешено, будто он только что сдал стометровку в школе. Хорошо, что Топор не мог видеть его морду — та наверняка ведь раскраснелась, падла. Ржавый закрыл глаза, вдохнул поглубже и выдавил из себя короткое: — Отвали. Топор остановился. Стиснул рёбра Ржавого до боли, попав пальцами ровно между двумя крайними, вдавился ногтями под кость и тут же отпустил. А потом молча вскочил с дивана и, не оборачиваясь, вылетел в прихожую и с размаху хлопнул дверью сортира. За стеной зашумела вода; а Ржавый так и остался лежать на диване, глядя на совковые обои, расчерченные бледными полосками — будто мог увидеть насквозь, через бумагу и шлакобетон и, наверное, какую-нибудь плитку, которой был отделан сортир изнутри, что там делает Топор. А важно это было вообще — что он там делал? Ржавый откинул одеяло, опустил голые ступни на пол, и к голове тут же тяжело прилила кровь, а перед глазами потемнело на пару секунд. Его шмотки — свитер, треники, куртка — валялись как попало на полу; Ржавый подобрал их и спешно натянул на себя, внимательно прислушиваясь к монотонному шуму, доносящемуся из сортира. Так бегут с места преступления, пока не поймали менты — только вот преступления не было, а вместо ментов в ванной плескался корытник, который, может, вовсе и не собирался его останавливать. Сбежать Ржавый почти успел. Он уже влез в кроссовки, когда дверь ванной стукнула его по спине. Прихожая у Топора была узкая, да ещё и по всей стене тянулся тёмный шкаф, смахивающий на самодельный. Ржавому пришлось вжаться в дверцы, оклеенные плёнкой под дерево, чтобы выпустить Топора. Тот был одет. И только что вымытым не выглядел. Даже, скорее, наоборот — его волосы приклеились ко лбу, щёки покраснели, и свежестью, как в рекламах гелей для душа, от него и близко не пахло. — Отлежался, типа? Топор посмотрел на него исподлобья. Мрачно посмотрел — и не сдвинулся ни вправо, ни влево. — А чё? Деваться Ржавому было некуда. Он оказался запертым между Топором и двумя дверьми: распахнутой и упёршейся в шкаф — от сортира — и закрытой входной. — Чё? — У Топора дёрнулся желвак на скуле, и желудок Ржавому тут же скрутило тревожным, нехорошим предчувствием. — Ты мне пояснить не хочешь, чё это, блядь, вообще такое было вчера? Ты чё думаешь, ты можешь ко мне вот так просто припереться? Ужратый, блядь, в говно? Вопросы ещё задавать? А потом свалить? Это, типа, нормально? Чё ты от меня хотел вообще, а? — А с чего ты взял, что я вообще чё-то хотел? Ржавый уставился ему в глаза, не моргая. И сжал кулаки покрепче, когда Топор, раздражённо убрав со лба волосы, вдавил широкие ладони в шкаф по обе стороны от его плеч. — Я, блядь, не слепой, — зло сказал он. — Ты думаешь, я не вижу, как ты на меня смотришь? Как лезешь всё время, чтоб тебя мордой по полу повозили? У тебя язык, бля, есть или нет? Чё ты прицепился ко мне? Если тебе нравится, когда тебя мужики трогают — так и скажи, блядь, прямо, нехуя тут сиськи мять, как тёлка. Топора наверняка было слышно на весь подъезд через входную дверь. Он перешёл на какой-то низкий, звериный тон; звук его голоса заполнил тесную прихожую и застучал у Ржавого в голове. То, что Топор перестал фильтровать базар, было совершенно ясно, но Ржавый всё не мог решить, как его лучше поставить на место: словами или кулаком. Или, может, и тем и другим, по порядку? — Чё пялишься? — Топор наклонился к нему ближе, заслонил собой от тусклого света лампочки, свисающей на проводе с потолка сортира. — Говори, бля — да или нет? Или вали, блядь, нахуй отсюда, чтоб я тебя не видел больше! Последние слова он разве что не прорычал. Ржавый вспотел промеж лопаток — жарко было в куртке, да и некстати вспомнилось, как Топор поцеловал его шею. Бить и бежать — вот что надо было делать. Но Топор пялился в упор бешеными глазами, и у него покраснели даже торчащие из-под волос уши, стали чуть ли не под цвет губ, а мозги Ржавого так и буксовали на вопросе: «Нравится или нет? Нравится? Да или нет?» Ржавый вздохнул, как перед прыжком в воду. Ответ-то был прямо напротив. Злой ответ, патлатый, с такой яростной мордой, что впору было срать кирпичами прямо на пол прихожей, только у Ржавого получилось всё совсем по-другому. Он сгрёб в кулаке футболку на груди у Топора, зажмурил глаза так плотно, что на изнанке век заплясали пятна, и впечатался ртом корытнику в губы. Он и не пытался поцеловать — вдавился в колючие усы, перестал дышать, вцепился свободной рукой Топору в волосы и провернул кисть, наматывая поганые эти патлы на кулак. Топор хотел, видать, возразить ему, потому что раскрыл наконец рот. И Ржавый тут же укусил его за нижнюю губу, впился в неё зубами, не осторожничая — его всего колотило, пальцы стали ледяные, а хуй стоял так крепко, как если бы он дрочил уже минут пять на порнуху. Только ни от какой порнухи ему крышу так ещё не рвало. Топору даже пришлось отбиваться: он отдёрнул голову, придавил Ржавого к шкафу локтем и вытер свой рот ребром ладони. И ошалело заморгал, когда разглядел на ней розовые разводы. — Сука, — выдохнул он. — Ну ты и сука, блядь, Рыжий. Во рту у Ржавого было солёно, но на этот раз от чужой крови. Он так и не смог отдышаться и не стал скидывать с себя руку Топора, — да к чему это теперь было бы? — только задрал голову, стукнувшись затылком о дверцу, и хрипло ответил: — От суки, бля, слышу. Улыбку Топор выдал совершенно дикую. Вроде той, что Ржавый видел на гонках. И у него сжалось всё внутри, когда корытник опустил ладонь ему на щёку и поцеловал в губы, а потом сунул язык между зубов и прижался вплотную, притёрся бёдрами к стояку и принялся вылизывать Ржавому рот изнутри. От накрывших его с головой ощущений Ржавый совсем растерялся. Он охнул, почувствовав у себя между ног коленку Топора, которую тот настойчиво пихал вперёд, и сжал пальцами плечо корытника. Он сосался, конечно, до этого с тёлками — по-пьяни, в основном, — но это было совсем не так. Кожа вокруг рта чесалась, растёртая бородой и усами Топора, губы вымазались в слюне и ныли, потому что корытник не упустил возможности закусить их посильнее, а хуй горел так, как будто его сунули в ёбаное адское пекло. Ржавый цеплялся обеими руками за Топора, держался, как мог, чтоб не начать елозить по чужому бедру, мычал корытнику в рот и драл его за волосы — потный, весь облапанный под курткой, на трясущихся ногах и с колотящимся в рёбра сердцем. — Больно, бля. Топор стиснул его запястье в кулаке и, оттащив руку от своей головы, вжал её в шкаф. Навалился на Ржавого всем телом, ткнулся мордой ему в шею, оттянул пальцами ворот свитера и прикусил кожу под ухом зубами. Ржавый кончил с нелепым, вырвавшимся на выдохе, позорным «А-а-а-а-а» прямо себе в штаны, дёргаясь между Топором и шкафом, как припадочный. Он зажал себе рот влажной ладонью, чтобы не орать ещё, почти сел корытнику на ногу и, может, вообще шлёпнулся бы на пол, если бы Топор не удержал его пришпиленным к дверцам. Это был полный пиздец. Абзац, конец, капец, жесть, труба и вилы. — Эй, — Топор отодвинулся от него на полшага и отпустил руку, — ты чё это? В прихожей было не так уж и темно, как Ржавому казалось раньше. Может, глаза стоило подольше открытыми держать. И не прятать морду у корытника в кудрявых патлах. — Чё, непонятно, что ли? — Да я, прост. Это. Не думал. — Топор задумчиво почесал свою голову под спутанными лохмами. — Ну, что тебя так. — Что меня так — как? Ржавый всё-таки заставил себя перевести взгляд на лицо Топора. И тут же пожалел — выражение морды у того оказалось довольным и наглым, а глаза такими хитрыми, что Ржавый даже задумался о том, нет ли у корытника в роду ещё и евреев. Мало ли кого там его предки накочевали? — Ну, — Топор улыбнулся и зыркнул на него искоса из-под тёмных ресниц, — я ничего особо-то и не сделал. — Ты чё мне этим сказать хочешь? Ржавый упёрся ладонью корытнику в плечо, сдвигая его с дороги. В трениках было тепло и мокро. По спине стекал пот. Башка всё ещё болела, но уже потише, а тело заломило приятной усталостью. Ржавому, по-большому счёту, не особо хотелось выяснять, что там имел в виду Топор, но вывозить за базар он потребовал уже по привычке. Чтоб неповадно было. — Что слышал, то я и хотел сказать. — Топор перехватил его за руку и не дал пройти к двери. — И что теперь? Опять убежишь? Тебя через сколько ждать? Через неделю, через две? Взгляд у него опять стал тревожным и тяжёлым. Как будто его переключило с одной фазы на другую — вот он улыбается и стреляет глазищами, как девка, а вот уже готов убивать. И Ржавый, что самое хреновое, и заметить не успел, когда это случилось. — Тебе морду давно не чистили? Ржавый дёрнул руку к себе. Она не дёрнулась — Топор держал крепко. И пялился хмуро и мрачно. — Пиздец, блядь. Он тряхнул головой и разжал пальцы, а потом вдруг развернулся и с размаху въебал кулаком по дверце шкафа. Та отскочила от магнита, и тогда Топор ударил ещё раз — с такой силой, что весь шкаф затрещал по швам. Отшатнувшись назад, Ржавый нашарил позади себя замки на входной двери, чтоб открыть их быстро, если Топор решит бить его, а не мебель. Они вроде были простые: задвижка и поворотный — значит, получится выскочить оперативно. — Все мозги, блядь, выебал мне. — Топор залепил по шкафу сначала локтем, а потом коленом, и Ржавый осторожно провернул первый замок. — Сука, бля, рыжая. Он видел такое раньше — когда кто-то нажирался в говно. Но Топор не был бухим. Топор пиздил шкаф так, как будто тот был его врагом; дверцы скрипели и трещали, но не проламывались, и это, похоже, бесило Топора ещё больше. Второй замок у Ржавого застрял, и он вспомнил перепуганную рожу водилы, которому Топор обещал затолкать оторванное зеркало в жопу. Ничего похожего на зеркало в прихожей не было, но Ржавый отчего-то был уверен: если понадобится, Топор и не такое найдёт. Его натурально передёрнуло, когда Топор содрал со стены напротив шкафа приколоченную на толстые гвозди полку. С полки на пол, им обоим под ноги, посыпались ключи, детали, отвёртки, пустые коробки и ещё какая-то хуйня. Топор остановился, упёрся в этот хлам, задышал тяжело и шумно и медленно, сантиметр за сантиметром, поднял взгляд на Ржавого. Ржавый отпустил замок. Сжал кулаки — крепко, так, что ногти впились в ладони — и отчётливо произнёс с нажимом на каждое слово: — Сунешься — убью. Отвечаю. Чем и как он будет убивать Топора, Ржавый понятия не имел. Полкой этой, может, или железным совком для мусора, приютившимся у двери. По-любому он надеялся, что до такого не дойдёт; тяжкие телесные — это всё-таки одно, а вот мокруха — дело серьезное. — Не сунусь. — Говорить Топору было явно сложнее, чем разносить шкафы и полки, но кое-как он всё же справился с собой. — У тебя хуй к штанам примёрзнет на улице. — Это, блядь, угроза такая? Что об этом думать, Ржавый не знал. Он смотрел на Топора, стоящего посреди учинённого им погрома; глотку опять сушило, а хуй, вообще-то, и правда мог замёрзнуть в сырых портках. Холодно на улице было. Зима, вообще-то. — Бить не буду. — Топор поднял обе руки вверх и шагнул к Ржавому, держа их перед собой раскрытыми ладонями наружу. — Вот, видишь? Под ногами у него что-то захрустело. Но Ржавый на это смотреть уже не стал. Подумал только, что у него, видать, совсем поехала крыша. По-другому он объяснить свое поведение не мог. Или, может, ебанутость Топора передавалась через рот, и Ржавый заразился от него какой-то пидорской ебалой, которая квасила мозги и заставляла делать хуйню. — Пошли, трусы тебе найдём чистые. Руки у Топора подрагивали. Но он, как и обещал, не стал их распускать. Ржавый смотрел на его морду с минуту, не меньше — на тёмные кудрявые патлы, на косые скулы, на сдвинутые брови и покрасневший от поцелуев рот. На всю его бородатую, усатую, кривую рожу, усыпанную родинками. И в глаза тоже смотрел. Недолго, правда. Он сам подался вперёд. И крепко поцеловал Топора, обхватив обеими руками его ушастую голову.