Почти где луна

Рейхан повисла на Топоре прямо с порога. Ржавый услышал счастливый визг из комнаты и еле успел заправить футболку обратно в треники. Диван, по которому Топор валял его предыдущие пятнадцать минут, был похож на ёбаный пиздец — одеяло скомкалось, простынь задралась, подушки, как захваченные в плен партизаны, сбились в кучу у стены. После ванны Ржавому казалось, что от него несёт еблей за пару метров. От Топора несло за все три, и как он вообще додумался выйти к сестре и Дамиряну одетым только в треники, Ржавый и не догадывался. Ну, может, у Топора в хате всегда был такой срач? По-любому, убирать диван было уже некогда. Пригладив встрёпанные волосы рукой, Ржавый просочился на кухню — и уселся там на табуретку, придвинув к себе кружку с чаем. — Привет. — Рейхан, улыбчивая, с пучком-луковицей на голове, в серой футболке и протёртых на коленках джинсах, проскочила по стеночке к Ржавому из прихожей. — Как дела? А ты чай пьёшь, да? — Да. — Ржавый осторожно улыбнулся ей и отхлебнул глоток. — Нормально дела. — Это хорошо! — Рейхан закивала головой, зыркнула в его сторону и тут же отвернулась, принявшись ковыряться с заварочными пакетиками и сахаром. — А тебе ещё долить? Ржавый заглянул себе в кружку. Чаю там было на донышке. Он не привык, чтоб за ним ухаживали, и уж тем более малознакомая девчонка — но похоже, желание напоить и накормить гостя у Топора и его сеструхи было в крови. — Можно, — ответил он, подтолкнув кружку по столу к Рейхан. — Спасибо. Рейхан заулыбалась и сунула ему в чашку пакетик. И хотела, кажется, сказать что-то ещё, но на кухню зашёл Дамирян с ящиком пива, а вслед за ним — Топор с коробками пиццы. В футболке уже, ну и на том спасибо. В пятиметровом закутке тут же стало тесно; Рейхан шустро уселась на узкий подоконник, чтоб не мешать, а Ржавый сунул ноги под стол. — Здорово. — Дамирян протянул руку, сгрузив ящик на стол, и прищурил глаза, как будто собирался разглядеть что-то получше в Ржавом. — Чё, как там у тебя? — Ровно всё. — Ржавый пожал его ладонь и поправил ворот футболки с той стороны, где у него был засос. — У тебя как? — Палатку новую открываю. — Дамирян скрутил крышку на каком-то импортном пиве и, причмокнув, добавил с акцентом, которого у него до этого вовсе не было: — Захады, скидка тэбэ балшой сдэлаем, как другу нашэго дарагова Рэната. Рейхан захихикала из своего угла, подтянув ноги на батарею. Дамирян подмигнул ей и протянул пиво — под неодобрительным взглядом Топора. — Одну, и всё, — сказал Топор сестре. — Цеди её, как хочешь, Рейхан. — Оно такое вкусное! — Рейхан надулась и посмотрела на него очень жалобно. — До вечера ж всё выветрится! Ты так сам, между прочим, говоришь! — Сравнила. — Топор открыл коробку с пиццей, отодрал большой кусок и сунул его Рейхан, нахмурившись. — В тебе веса, как в козе. С полбутылки унесёт. — Ничего не как в козе. — Рейхан усиленно зажевала пиццу, как будто собралась срочно набрать пару килограммов, чтоб стать тяжелее козы, и заговорила с набитым ртом: — Всё равно выпью. — Алкашка мелкая. — Голос Топора прозвучал ласково, и вид у него стал уже не такой хмурый. — Я тебя перед батей тогда прикрывать не буду, сама разбирайся. — Да чё ты прям как Минздрав. — Вытащив из-под стола табуретку, Дамирян оседлал её и прижался спиной к холодильнику. — Рейхан, слушай сюда. Он как пойдёт в сортир, мы со Ржавым отвернёмся, а ты хватай пивас и прячь его. — Чего? Дамирян, а морду тебе не подправить? Топор ткнул его кулаком в плечо. Несильно, видать, по своим меркам, но тот удержался на табуретке только потому, что успел схватиться рукой за стол. — Полегче, брат. — Дамирян засмеялся и отвесил Топору в ответ, попав кулаком по боку. — Ну чё там будет от двух бутылок? Ты сам сколько в шестнадцать пил? А ты, Ржавый? Топор потёр бок ладонью. Рот у него был занят хавчиком, и отвечать Дамиряну он не стал — уставился вместо этого на Ржавого, а с подоконника точно так же вылупилась Рейхан. Вот же семейка. — Не помню я сколько. — Ржавый оторвал себе пиццы с колбасой и посмотрел на Дамиряна — наглого и кудрявого, с этой косой улыбкой, на которую всё заглядывалась Рейхан, пока тот препирался с Топором. — Помню только, что в твоей палатке до восемнадцати бухло никому ваще не продают. — Ой бля, — Дамирян схватился за лоб и страдальчески вздохнул, — второй Минздрав. Всё, я сдаюсь. Рейхан, я сделал всё, что мог. Но они меня побьют, если я ща не заткнусь. — Вот сообразительный ты, Паш. — Топор отлепился от мойки, у которой стоял, уперевшись задницей в борт, и сел на пустую табуретку рядом с Ржавым. — Ценю тебя за это. Топор улыбался. Рейхан, довольная, потянулась за пиццей. Ржавый доел свой кусок и пригляделся к коробкам — они не умещались на столе, лежали раздербаненной горой внахлёст, и где-то в глубине точно была с курицей и грибами. Он почти отделил два куска друг от друга, когда Дамирян, глотнув пива, громко спросил: — А чё, Катюха-то где? Попозже приедет? Сыр растянулся от одного куска к другому. Ржавый отцепил его пальцем, облизнул машинально и вспомнил о Катерине — высокой, похожей на пацана, в блестящих сапогах. Той, с которой Топор встречался, «просто чтоб ебаться», как он сказал сам. — Не, не приедет она, — ответил Топор. — Мы типа разбежались. — Ой! Рейхан посмотрела на брата с неподдельным ужасом в глазах. Кусочек помидора шлёпнулся ей на голую коленку, торчащую из дырявых джинсов, но она даже не обратила на это внимания. — Чё такое? — спросил у неё Топор. — А ты же ничего не говорил. — Рейхан поёрзала на подоконнике, смешно нахмурилась, заметила, наконец, помидор у себя на ноге и подцепила его пальцами. — Я и не знала! Она мне обещала платье отдать, красивое, на дискотеку можно сходить, такое блестящее, с пайетками, оно ей мало оказалось, а мне будет вот прям как раз, только длинновато, наверное… — Она мотнула головой, совсем как Топор, и чуток даже покраснела — поняла, видно, что заболталась про свои девчачьи штучки. — Я про него вспомнила сегодня и написала ей, ну, чтоб она его захватила, когда в гости к тебе пойдём. — Давай резче, Рейхан, — ровным тоном сказал Топор. — Ну и она ответила, что захватит. — Теперь Рейхан смотрела на брата так, как будто капитально напроказничала и только сейчас осознала свою вину. — В общем, она, кажется, придёт. А вы совсем расстались, да? Прям поругались? А что теперь делать? Хочешь, я ей напишу, скажу, что потом можно, ну, может… — Да не надо. — Топор махнул правой рукой, вроде как ему всё равно было, но Ржавый видел, как он смял пальцами левой треники у себя на коленке под столом и затеребил штанину. — Нормально всё, забей. Не ругались мы. Просто так вышло. — Да у вас вроде и серьёзно-то не было ничё. — Дамирян открыл себе свежую бутылку пива, сбив крышку о край стола, и пожал плечами. — Не ссы, братуха. Катюха те сцену закатывать не будет, она умная баба. По ебальнику-то от неё получил, не, когда кидал? А то ж ходил с синяком, а я всё думаю, где это ты огрёб. Ох, пиздец девка, огонь. Рожа у Дамиряна стала хитрая. Рейхан неловко и как-то даже расстроенно улыбнулась. Топор промолчал. А Ржавый всё смотрел, как он мнёт свои треники. — Но я таких не люблю, — спохватился Дамирян. — Мне вообще блондинки не нравятся. Ты прости, конечно, братуха, но она уж очень крупная. Девчонки ж как принцессы должны быть. Топор перестал мучить свою штанину, и Ржавый, не зная, куда ещё смотреть — на самого Топора было бы уж совсем палевно, — поглядел на Рейхан. Та заметно оживилась, услышав про принцесс, и поправила покосившийся пучок. — Катя — просто высокая, а никакая не крупная, — сказала она. — Она тебя правда ударила, Ренат? Расстроилась, наверное. — Да не она это. — Топор поставил свою бутылку на стол и поднялся на ноги. — Я в тачке мобильник забыл, ща вернусь. И вылетел из кухни так стремительно, что Дамирян даже обернулся удивлённо ему вслед и, когда хлопнула входная дверь, задумчиво подытожил: — Ну ничё. Покипятится и отойдёт. — Может, написать Кате всё-таки? — спросила Рейхан. Дамирян пожал плечами. Рейхан уставилась на Ржавого, как будто это он тут был главный по вопросам разборок между Топором и его бывшей; но если Топор не сказал ни ей, ни Дамиряну о Катерине, значит, и обо всём остальном не распространялся. Да и вообще. О таком разве говорят? Даже друзьям. Даже сестре. — Брат тебе сказал — не надо, значит, не пиши ничего. — Ржавый вылез из-за стола и, подумав, прихватил с собой пиво. — Покурить выйду. До тачки Топор, естественно, не дошёл. Ржавый наткнулся на него на третьем этаже — тот стоял, отвернувшись мордой к окну, и дымил папиросой. — Я ей прямо сказал, что всё, не будет ничё больше, — глухо сказал он, когда Ржавый уселся на подоконник и поставил пиво себе между ног. — После того, как ты ко мне ночью припёрся. Ты это спросить хотел? — Ничё я не хотел спрашивать. — Ржавый покрутил бутылку и посмотрел на мрачную рожу Топора. — Ты чё сестру расстраиваешь? Она вон мучается, что позвала твою Катерину. — Не мою, — упрямо поправил Топор. — А тебе какое дело? Сам с ними со всеми разберусь. — А, это ты так разбираешься? — спросил Ржавый. — Сбежал в падик и чё, долго тут торчать будешь? Пока там само не рассосётся? — Да чё ты вообще сюда припёрся? Развернувшись к нему лицом, Топор потушил сигарету в банке из-под кофе — недовольный, с нахмуренными бровями и жесткой линией рта. Того и гляди кидаться начнёт. — Ничё. — Ржавый сдержал улыбку и глотнул пива. — Соскучился, может. Топор моргнул. Посмотрел недоверчиво, а потом шагнул поближе, уперевшись бедром Ржавому в коленку, огляделся через плечо и быстро поцеловал. Из глазков на дверях площадка между лестничными маршами не простреливалась, а уж как проворачиваются ключи в замках, Ржавый бы услышал — и потому не дал Топору отодвинуться. Запустил руку ему в лохматые кудри и настойчиво ткнулся языком между зубов. От Топора пахло сигаретами и пивом. Где-то внизу громко хлопнула подъездная дверь. В кармане у Топора завибрировал мобильник. Отпустив его, Ржавый слез с подоконника. По лестнице кто-то поднимался — звонко и быстро цокали каблуки; Топор вытащил трубу, посмотрел на экран, отклонил звонок и сунул её обратно. Через секунду мобильник опять начал трещать. Ржавый подумал, что это, может, звонит Катерина, но Топор смотрел на надрывающуюся трубу с каким-то странным выражением на морде, а Катерина вообще никому не набирала. Потому что она, поднявшись по лестнице, остановилась на площадке и улыбнулась им обоим. — Ну, привет, ребята. На этот раз Катерина сверкала чуть ли не целиком. Серебристые сапоги переходили в чёрные лосины, здорово смахивающие на латексные костюмы из порнухи; короткая косуха матово блестела, как изнанка фольги. Катерина чмокнула Топора в щёку, похлопала его по плечу и провернула то же самое с Ржавым — поцелуя он никак не ожидал, но Катюха держала крепко. — Мелкая и пиздюк тут уже? — спросила она, стрельнув у Топора сигарету. — Ага. — Топор вытер ладонью скулу, но только размазал по ней блёстки ещё больше. — Ты чё там для Рейхан принесла? Её ваще можно будет в этом из дома выпускать? — Ой, да ты понимал бы чего. — Катерина белозубо улыбнулась и втянула щёки, присосавшись к папиросе. — Нормально там всё. Сиськи не торчат, жопа не голая. — Понятно, — сказал Топор. — Походу, нельзя. Катерина закатила глаза, прислонившись плечами к стене. Сверкнули намазанные металлическим лаком длинные ногти — она опять поднесла сигарету к накрашенному блёстками рту, затянулась и, лениво махнув рукой в сторону Ржавого, выдохнула вместе с дымом: — А чё не так? Вон он у тебя в трениках ходит красивый по улице, и ничё, а сестре любимой нельзя носить, чё хочется? Ржавый повернул голову к Топору. Ничего такого Катерина не сказала, но всё и так было понятно: она знает, а откуда, ясен пень. Только зачем рассказывать-то было? — Это чё за намёки, Кать? — сухо спросил Топор. — А ничё, что я тут, ваще-то, сижу? — Ржавый посмотрел на Катерину в упор, но она не стала отводить глаза. — Это чё, блядь, за «он»? Ты чё, как меня зовут, забыла? — Господи боже. — Катерина вздохнула и страдальчески задрала белёсые брови. — Да я вообще не знаю, как тебя зовут. «Ржавый» — это что, имя, что ли? И никакие это не намёки, Ренат. У тебя на лбу это, конечно, не написано, но тебя ж всё время не туда, куда надо, тянет. У меня хоть и классная жопа, но чё-то до тебя она никого так не впечатляла. А что, я угадала, да? То есть вы двое, — она указала блестящим ногтем на Топора, а потом перевела палец, как стрелку, на Ржавого, — типа встречаетесь? Ржавый не нашёлся сразу, что ей ответить. Топор тоже молчал. Катерина влезла между ними, сунула хабарик в жестянку и, отойдя на шаг назад, сложила руки на груди, глянув на них обоих с таким довольным видом, как будто выиграла долбаный дрифтерский заезд. — Типа да, — сказал ей Ржавый, прежде чем успел хорошенько обдумать свои слова. — Ещё вопросы есть? Он смотрел на Катерину и чувствовал чуть ли не кожей, как Топор неотрывно пялится на него. Снова хлопнула подъездная дверь; внизу тявкнула и тут же заткнулась собака. — Не, никаких вопросов, — Катерина улыбнулась и убрала за ухо выбившуюся прядь коротких выбеленных волос. — Может, пойдём в квартиру уже, а? Вы там Дамиряна с Рейхан оставили одних, да? По рукам его бить будем или как — простим? — Блядь, — выругался Топор, очнувшись. — Я ему, блядь, эти руки к хуям оторву. Катерина предусмотрительно отошла от лестницы, пропуская стартанувшего с подоконника Топора — он отмахнул пролет чуть ли не в четыре шага, пропуская ступеньки, и скрылся на следующем. — Так как тебя зовут? — спросила Катерина, обернувшись на Ржавого через плечо, когда они поднимались на пятый. — Ну, в смысле, я конечно понимаю, у вас там эти погоняла или как там. Плоская, почти что пацанская задница, обтянутая блестящими лосинами, маячила у него перед глазами. Ржавый и думать не хотел, куда это «не туда» тянуло Топора, и как он вообще трахался с Катериной, и что ему, Ржавому, надо было делать с этой информацией, которую он не просил. — Арсений, — сказал он Катерине уже на пятом, перед дверью в хату Топора. — И ты, вообще-то, сказала, что у тебя больше нет вопросов. — М-м. — Катерина раскорячилась в прихожей, стягивая с ног узкие сапоги, посмотрела на него внимательно — высокая, выше, чем Ржавый, даже без каблуков. — Строгий ты, Арсений. Хоть и в трениках. Катерина, может, и вправду была умной бабой, но это точно не значило, что с ней стоило трепаться без повода. Молча скинув кроссовки, Ржавый зашёл на кухню — там было спокойно, и руки Дамиряну никто не оторвал. Топор подвинулся, уступая Ржавому побольше места за столом; Катерина утащила Рейхан в сортир мерить платье, а Дамирян, расправившись с очередным пивом, затёр какую-то тему про тазы и гонки. Ржавый слушал вполуха, не особо вникая. Спрашивал только иногда и кивал, чтоб совсем не выпадать из базара; от пива, еды и тепла его клонило в сон. Пару раз у Топора опять звонил мобильник. Но Топор даже не смотрел на номер и не брал трубу в руки, а потом вырубил звук. Где-то внутри у Ржавого зашевелились мутные опасения, но мало ли кто мог обрывать Топору провода? Может, это вообще из банка — предлагали кредиты или ещё какую хрень. Катерина уехала первой. Расцеловала всех в щёки, пообещала Рейхан, что сгоняет с ней на рынок, и срулила из хаты — пару минут спустя на весь двор взревел, как ненормальный, движок её тачки со снятым глушителем. Дамирян, собравшийся провожать порозовевшую от пива Рейхан до дома, в третий раз поклялся Топору честью и кровью всех своих родственников, что пальцем её не тронет и доведёт от двери до двери без отклонения от маршрута; на четвёртом Топор, наконец, со скрипом согласился. — Из дома мне позвони, — сказал Топор сестре, когда Дамирян свалил в сортир. Рейхан закивала, прижимая к груди пакет с платьем. Незнакомой мелодией зазвонил сотовый; она вытащила розовую, с какими-то пушистыми висюльками на шнурках мобилку, откинула крышку — и скуксилась вся, посмотрев сначала на трубу, а потом на Топора. — Чё там? — спросил он. Рейхан молча положила мобильник перед ним на стол. На маленьком цветном экране высветились два слова: «Елена Анатольевна». Топор отодвинул от себя мобильник. — Ренат. Рейхан смотрела на брата совсем отчаянно. Ржавый на секунду столкнулся с ней взглядом — она нахмурилась и отвела глаза. Елена Анатольевна продолжала звонить. Из сортира вылез Дамирян, сунулся в кухню и тоже уставился на пиликающий на столе розовый телефон. — Это у вас чё, игра такая? — спросил он. — Кто первый не выдержит? Но игрой это точно не было. Или Ржавый просто не знал правил. В маленькой, тесной кухне повисло такое напряжение, что ему захотелось свалить поскорее куда-нибудь — даже Дамирян перестал улыбаться, продолжая недоуменно глядеть то на мобильник, то на Топора, то на Рейхан, то на Ржавого. — Ренат, пожалуйста, ответь, — попросила Рейхан, и голос у неё дрогнул, а потом вдруг стал неожиданно жёстким, совсем не похожим на девчачий. — Она переживает. У тебя что, блин, язык отвалится? Или руки? Мне что, самой ответить и сказать ей, что ты тут сидишь и не можешь телефон в руки взять? Она потянулась к мобильнику — решительно и всем телом. Но Топор успел раньше. Он захлопнул крышку, и труба заткнулась. Рейхан сжала пальцы в кулак и опустила руку, шумно вздохнув. — Я не буду с ней говорить, — сказал Топор. — Понятно, — ответила Рейхан. Она затолкала мобильник обратно в карман и, попрощавшись с Ржавым, ушла в прихожую. Дамирян пожал ему руку, по-братски похлопал Топора по плечу, но спрашивать ничего не стал — то ли решил не лезть, то ли был в курсе ситуации. Закрывать за ними дверь Топор не стал. Он молча закурил, распахнув окно, и таким — не взбешенным, не злым, не хмурым, а каким-то отрешённым и спокойным — Ржавый его точно никогда ещё не видел. Он ничего не знал о семье Топора, кроме того, что у него и Рейхан есть батя; мать Топор не упоминал. А ведь Рейхан была совсем не похожа на брата — глазищами если только и тёмными волосами. Ржавый никогда не любил непроверенные факты, но в этот раз он будто точно знал, что случилось. И когда молчание стало совсем дерьмовым, а Топор скурил уже половину папиросы, Ржавый спросил у него: — Кто это был? — И сразу же добавил: — Твоя мать? Топор молча кивнул. — И чё ты её игноришь? — Раз игнорю — значит, так надо. — Топор посмотрел на него — коротко и мрачно. — Ты сказал в твои дела не лезть — вот и сам в мои не суйся. — Ты мне тут говно с батонами не мешай, — огрызнулся Ржавый. — И стрелки, блядь, не перекидывай. — Я тебе чё-то непонятно сказал? Ещё раз пояснить? Вышвырнув хабарик на улицу, Топор с силой захлопнул окно, так, что стёкла жалобно звякнули и затряслись. — Я не тупой, блядь. — Ржавый поднялся на ноги и упёрся кулаком в стол, перегородив Топору выход из кухни. — Не надо мне ничё пояснять по два раза. Я те задал конкретный вопрос — тебя ломает ответить нормально? Топор стиснул челюсти. Ржавый видел, как под кожей на его скулах прошлись желваки. Плевать ему было на мамку Топора и всё это дерьмо — важно было то, что Топор уходил от ответа и держал за тупого. Такого Ржавый терпеть не мог. — Хорошо. — Топор заговорил тихо, но отчётливо, не отрывая от него злого взгляда: — Хочешь знать? Пожалуйста. Она меня тут кинула на бабку с дедом, когда разбежалась с отцом. Потом умотала в Москву — карьеру, блядь, делать. Я шесть лет её видел раз в месяц, на один выходной. Ну ничё, привык потом, что у меня вот так — два месяца у деда, два у дяди, два у бати, потом всё по новой, а летом лагерь, блядь. Нормально было. Но она вернулась и забрала меня в эту ёбаную Москву — типа хуёво тут, ничё нормального из ребёнка не вырастет. Только времени у неё на меня всё равно не было. Знаешь, на сколько я кружков ходил? Ржавый молча качнул головой. — На фехтование, блядь, — Топор принялся загибать пальцы, сунув руку Ржавому под нос, — на волейбол. На рисование, бля, сраное. На спортивную гимнастику, в музыкалку, в бассейн и ещё, бля, в конноспортивный клуб, чтоб он сгорел к хуям, сука, вместе с этими конями. Я ради неё из кожи вон лез, всё делал, лишь бы она только на выходных со мной хоть час погуляла, но какое там, блядь. Проблемы населения её всегда больше парили. Она меня от армии хотела отмазать, пихнула на долбаный журфак, я уже не мог больше делать, чё ей нравится. Завалил там все экзамены, отслужил, а потом сюда приехал. — Ты учился в Москве в институте? — Ржавый нащупал ногой табуретку и сел на неё, пытаясь хоть как-то уместить в голове загадочный конноспортивный клуб и журфак. — Тебя мать хотела отмазать от армии, а ты всё равно туда попёрся? И потом приехал сюда? Вот сюда? В эту дыру? Чтобы гонять тут ворованные тачки по городам? Да ты гонишь, блядь. Он замолчал, глядя Топору в глаза. Поверить в то, что хоть кто-то на трезвую голову может свалить из рая с бассейнами, универом и отмазой от армии, Ржавый просто не мог. Топор ему врал. Небось посрался со своей мамкой из-за херни и теперь игнорит её, а она названивает Рейхан и просит ее поговорить с бестолковым братом. — Не гоню я. Ща. Топор слез с табуретки и ушёл в комнату. И пока он шуршал там чем-то и гремел, Ржавый попытался представить себе — хоть на минутку, — как он, в детстве, вместо того, чтобы разбивать с дворовыми пацанами бутылки об заборы, катается на лошадях и плавает в бассейне. И учится играть на гитаре. И его мать хочет, чтобы из него выросло что-то нормальное, а отец не обвиняет в том, что выросло говно. — На, — Топор сунул Ржавому в руки потрёпанный паспорт и сел на своё место, — смотри. Ржавый открыл обложку. На чёрно-белой фотке Топор был смешной — лопоухий, стриженный коротко, с уже пробивающимися на морде усами и бородой. Отчество у него было пиздец какое — Амирханович. И паспорт ему выдали в Москве. В каком-то ЦАО. Ржавый перечитал эту строчку два раза, пролистал ещё страницы, до печати с пропиской — там тоже была Нерезиновая. И незнакомая улица. — Так ты москаль, — вот и всё, что удалось Ржавому выдавить из себя. — Я вообще-то тут родился. — Топор открыл последнюю бутылку пива и, отхлебнув побольше, вытер рот кулаком. — Так что никакой я не москаль. Ненавижу я эту Москву. — Да нормальный, наверное, город. — Ржавый забрал у него бутылку и тоже приложился, скинув паспорт на стол. — Так если ты теперь делаешь, чё хочешь, чё с мамкой-то не разговариваешь? — Да задолбала она меня. — Топор сгрёб паспорт, затеребил его в руках и отвернулся к окну. — Обратно зовёт. Говорит, что скучает. — А ты думаешь, не скучает? — спросил Ржавый. — А чё ей скучать? Если б скучала, сидела бы со мной, как твоя мамка, дома, и мозги не ебала бы отцу, что он хуйнёй занимается. Может, они и не развелись бы тогда. — Он замолчал, хлебнул пива и сжал паспорт в кулаке, нахмурившись. — Только тогда Рейхан бы не было. Вот говно, да? Ржавый ответил не сразу. Он смотрел на хмурого Топора, который парился из-за того, что его матери было не насрать на его жизнь, и так и не мог понять, как вообще так было можно. — Моя мать сидит дома не ради меня, — сказал он, помолчав. Он никогда не говорил таких вещей вслух — про себя только, и слова поддавались неохотно. — Она просто никогда не работала, вот и всё. И не хотела детей. Ну, меня точно не хотела. — Откуда ты знаешь? Топор передал ему пиво. Ржавый обхватил бутылку, сделал глоток и ответил тише: — Она сама говорила. А отец говорит, что лучше бы я родился девкой. — Да не похож ты на девку, — сказал Топор. Ржавый пожал плечами. Они молча допили пиво, так и передавая его друг другу; за окном начало темнеть, а в панельке напротив одно за одним зажигались окна. — Хочешь, посмотрим чего-нибудь? — Топор протянул руку, потрогал его плечо и коротко погладил шею. — Или погулять сходим. Или полежим просто. — Нафига ты сюда приехал? — спросил у него Ржавый. — У тебя там всё было. Тебя мать любит и скучает, а ты ей даже ответить не можешь. Чего ты ссышь и бегаешь, как позорная собака, от неё? Ладонь Топора на его плече сжалась в кулак. Только драться Ржавому не хотелось. Он даже не стал скидывать с себя эту руку или вскакивать с табуретки. Просто смотрел Топору в тёмные глаза и ждал, когда тот ответит. — Если б это не ты был, я б тебя уже мордой об раковину уебал, — голос Топора звучал ровно, но Ржавый чувствовал, что он сдерживается, чтоб не психовать. — Чё ты от меня хочешь? Чтоб я матери позвонил? — Ты мобильник отрубил, — сказал Ржавый. — Рейхан, наверное, уже доехала до дома. — Вот блядь. Топор вытащил трубу. Затыкал по кнопкам, а Ржавый, поднявшись всё-таки на ноги, забрал из комнаты свитер и ушёл в прихожую натягивать кроссовки. Надо было дойти до хаты и поменять хотя бы трусы на чистые, и не парить мозги детскими обидами Топора на мать. Ни к чему это было. — Уходишь? Топор остановил его у двери. В прихожей, как и в прошлый раз, было темно. Топор гладил большим пальцем запястье Ржавого — осторожно, как будто и не трогал раньше никогда. — Поцеловать-то хоть можно, Сень? Ржавый улыбнулся: — Ты чё это вежливый такой стал? — Он шмыгнул носом и придвинулся к Топору вплотную. — Можно, бля. Топор рассмеялся ему в губы. И всё хихикал, пока они целовались, приткнувшись в углу, рядом с совком и криво повешенными на место полками. Идти за чистыми трусами совсем не хотелось, но, в конце концов, это был всего-то соседний подъезд. Уже на улице, вытащив из кармана мобильник, Ржавый почувствовал, как сердце глухо опускается куда-то в желудок. На экране высветились пропущенные звонки. Он отключил звук в кинотеатре и забыл включить его обратно. Звонки были с разных номеров. Но он понял, конечно, что абонент на том конце один. И чёрный «Гелик», который Топор пригнал откуда-то в Тольятти, стоял у подъезда Ржавого. И он бы мог убежать, если б заметил тачку раньше. Но теперь было поздно. — Ну, здравствуй, Сеня. — Бледный отлепился от бочины «Гелика» и неприятно улыбнулся. — Трубочку не берём, у папки с мамкой не ночуем, шаримся по чужим подъездам, да? Ржавый сглотнул ставшую вязкой слюну. Его мелко затрясло — изнутри, незаметно, но от этого не стало легче. Он подставил сам себя, не врубив этот чёртов звук. И Топора, выходит, тоже. Бледный смотрел на него, прищурившись. Ждал ответа. Торопиться-то ему было явно некуда — Ржавый пришёл сам. — Занят был, — сказал он Сергею, а потом достал из кармана куртки свёрнутые баксы и протянул их братку. — На, забери. Я подумал. Бледный медленно перевёл взгляд с его лица на бабло. — Это наш вопросик совсем не решает, — ласково произнёс он, усмехнувшись. — За тебя уже подумали, Сеня. За спиной Ржавого хлопнула дверь подъезда. Не тех двух, что были ближе. Дальнего. Ржавый понял это по звуку. Он обернулся, надеясь, что ошибся или что во двор вышел кто угодно из двадцати квартир — но ничего из этого не случилось. Конечно, это был Топор. И Ржавый, стиснув кулаки, с каким-то бешеным отчаянием подумал о том, что лучше бы Ренат Солаев остался в Москве, со своей невыносимой мамкой, бассейнами и фехтованием. И никогда бы не совался в это ёбаное дерьмо.