Почти где луна

Церемониться Топор не стал. Ржавый не успел ему ничего сказать — Топор остановился рядом, на полшага впереди, и сходу заговорил с Бледным, не разбираясь в ситуации: — Ты чё хочешь от него? Бледный повёл подбородком в его сторону. Он был спокоен, не считая дёргающейся жилки на лице — нервный тик у него не проходил, видимо, никогда, — но его изменившийся взгляд Ржавому не понравился. — Тебе слово давал кто-то? — неспешно поинтересовался Сергей. — Мне разрешения, блядь, не надо, чтоб говорить. — Топор подался вперёд, и Ржавый едва удержался, чтоб не схватить его за руку и одёрнуть. — Не будет он на тебя работать, ясно? Бледный Топора проигнорировал — так, будто его и не было вообще. — А самостоятельно проблемы ты решать не умеешь? — Он повернул голову к Ржавому и посмотрел насмешливо, издевательски оскалившись. — И говорить за себя другим позволяешь. Несерьёзно это. — Я за себя уже сказал, — ответил Ржавый. — Всё, базар окончен. Найдёте кого-нибудь ещё. Он развернулся, собираясь уйти — но Бледный сжал его руку повыше локтя, сдавив через плотную куртку. Ржавый дёрнул плечом. И уставился Сергею в глаза. — Я чё, неясно выразился? — спросил он. — Руки убери. — Ты слышишь плохо, да? Тебе повторить, чё он сказал? Голос у Топора был спокойный. Низкий, неторопливый тон — Ржавый слышал его раньше. Перед тем, как Топор оторвал зеркало у тачки. Перед тем, как начал колошматить шкаф в прихожей и срывать полки со стен. Только водила был сыклом, а мебель вообще не может дать по морде, если ей не помочь руками. Бледный мог. И в тачке у него сидел шофёр. Ржавый не видел заднее сиденье за тонированными стёклами, но там мог быть кто-то ещё. Да даже если и не было. Ржавый помнил плётку, которой Сергей шуганул его в «Гелике». Посреди двора палить он не будет, но если у Топора сорвёт крышу — чёрт его знает. — Значит так, детишки. — Пальцы Сергея сжались на руке Ржавого почти до боли. — Ща один из вас садится в тачку, а второй идёт, откуда пришёл. Разберётесь сами, или вам помочь надо? — Ты щас сам пойдёшь, откуда пришёл, блядь. Топор толкнул его в грудь — не кулаком, раскрытой ладонью, — и Бледный, не ожидавший удара, врезался спиной в «Гелик». На другом борту тачки распахнулась дверь, и Ржавый отскочил в сторону, столкнулся плечом с Топором и только и успел выдохнуть, перехватив его бешеный взгляд: — Уходи! Но Топор его, походу, уже не слышал. Он впечатал отряхнувшегося Бледного в крыло «Гелика» ещё раз; из-за капота к ним подвалил шофёр — здоровый, бритоголовый, чуть ли не шире самого Топора в плечах. Ржавый успел вломить ему по лоснящейся роже прежде, чем тот успел дотянуться до Топора; вот только удар у водилы был точный и такой тяжелый, что Ржавый согнулся пополам, закашлявшись. — Щенки, блядь. Голос загрохотал у Ржавого над ухом. Он ударил вслепую, врезал со всей силы куда-то и тут же оказался в снегу, сбитый с ног. Во рту стало солёно от крови. И во дворе, как назло, не было ни души — хоть бы вылез кто на шум из окна или приехал, припозднившись, на тачке. Поднявшись на ноги, Ржавый едва успел заметить, что у Топора, вроде, дела шли получше — рожу Бледного заливала кровь, и бочина «Гелика» ему стала уже как родная. Ржавый замахнулся ещё раз, но водила перехватил его за руку, вывернул её — до белых искр, вспыхнувших перед глазами, — и приложил мордой об капот. Бить ногами по ногам было неудобно. Водила держал его крепко. А потом почему-то вдруг отпустил, шагнул назад и раздражённо выплюнул: — Бледный, блядь, какого хера? Ржавый оттолкнулся руками от блестящего бока «Гелика». Живот болел так, что он еле продохнул; а Топор, стоящий напротив тачки, медленно перевёл взгляд со своей окровавленной руки на зажатый в кулаке Бледного нож. И если Ржавому когда-то и было страшно, то точно не так, как стало сейчас. Бледный сунул «бабочку» в карман, переглянулся с водилой, и вдвоём они уложили Топора в два счёта. Он согнулся на асфальте, с прижатой к пузу рукой, и Ржавый кинулся к нему напролом, и пусть там и стояло бы хоть двадцать братков. Но хватило одного. Водила остановил его в паре шагов, прижал спиной к груди и сунул руку под горло, сильно надавив. Сглотнуть Ржавый не смог. Топор попытался встать, но Бледный ударил его ногой под дых, повалив на спину. — Ты всё понял, да? — Сергей ласково похлопал Ржавого по щеке и вытер о его свитер кровь с руки. — Я с тобой цацкаться больше не собираюсь. Погуляй пока, друга полечи, а то он чё-то приболел у тебя. А в среду к нам приходи. И не расстраивай меня больше. А то видишь, чё бывает, когда я расстраиваюсь. Ржавый плюнул ему в лицо. Бледный в долгу не остался: вломил по скуле и тут же — по животу. Ржавый прокусил щёку и задохнулся. На глаза навернулись слёзы. Водила отшвырнул его от себя, и Ржавый чуть не пропахал носом асфальт, поскользнулся на заледеневшей корке и бухнулся на колени рядом с Топором. На братков ему было уже плевать. Он вцепился Топору в плечи, удержав на месте — тому почти удалось подняться на ноги, хотя под ладонью по белой футболке расползалось красное пятно. — Да стой же ты, блядь. — Ржавому сдавило горло, похлеще, чем когда его придушил шофёр. — Стой. Слышишь? Топор стиснул его руку. Он дышал тяжело и хрипло; на разбитой губе выступила кровь, а на щеке вспухла тонкая царапина. Вслед уезжающему «Гелику» он смотрел с такой ненавистью, что если б был супергероем, то сжег бы тачку дотла. — Суки, бля. Но супергероем Топор не был. Кровь из него текла обычная. Человеческая. Она сочилась сквозь пальцы и капала на грязный снег, и Ржавый, сглотнув, закинул его свободную руку себе за голову и подставил плечо. — Надо с дороги свалить. — Он закусил губу, осторожно потянув Топора вверх. — Встать сможешь? Топор глухо выдохнул сквозь стиснутые зубы, и каких-то три сраных метра до подъезда дались ему явно тяжело. Ржавый открыл дверь, раскорячился в проёме, чтоб она не захлопнулась раньше времени, помог Топору переступить через порог — тот споткнулся о железную раму и схватился рукой за стену, оставляя на побелке красные разводы. Усадив его на ступеньки, под батарею, где было потеплее, Ржавый трясущимися от нервов руками зашарил по карманам и вытащил мобильник. — Эй. — Топор подвинулся, чтоб, наверное, ребра ступеней не упирались в хребет, и болезненно выдохнул: — Блядь. Ты кому звонить-то собрался? Ща до травмы доедем, погоди только, я ща. Погоди. — До какой, блядь, травмы? — Ржавый стиснул трубку в кулаке и склонился над ним, ухватив за плечо. — Мы на чём туда поедем? Ты за руль сядешь? Ты чё, фильмов, блядь, что ли, пересмотрел? Ты ж тут щас… блядь… Он запнулся, уставившись Топору в глаза. Тот смотрел мутным взглядом, и лицо у него заметно побледнело, а губы чуть ли не отдавали в синеву. На лбу выступил пот. Ржавый вспомнил, как два месяца назад — или три, чёрт знает, — он дрался с Топором вот тут, на этом кафельном пятачке, и Топор натолкал ему в рот пряников, вместо того, чтоб хорошенько отделать. — Дай я посмотрю. — Ржавый сглотнул вязкую слюну и потрогал пальцами скользкую ладонь Топора. — Слышишь? Посмотреть надо. Топор нахмурился, но сопротивляться не стал. Ржавый подтянул футболку наверх, едва справляясь с собой — у него тряслись руки, а горло снова сжало спазмом. Он ещё никогда не боялся ни за кого вот так — до колотящегося сердца. И комка этого проклятого посреди глотки. — Опять тебя расписали, — тихо, с каким-то невесёлым смешком сказал ему Топор. — А только ж зажило всё. Красивый ходил. Сенька. — Заткнись, — у Ржавого позорно дрогнул голос. — Ничё, блядь, не говори мне. Он сжал зубы, глядя на рану, раскрывшуюся у Топора на боку — маленький безгубый рот, из которого подтекала кровь. Не выливалась толчками, значит, не попали в вену, но чёрт знает, до чего перо дотянулось там, внутри. — Слышь, ты мне не указывай. Оттого, что Топор заговорил, закровило сильнее. Ржавый быстро скрутил край футболки в жгут и заткнул им рану — Топор опять застонал, дёрнулся, схватившись рукой за куртку, и выматерился сквозь зубы. — Чё там? — Он перевёл дыхание, откинулся затылком на кирпичную стену дома и послушно придавил ладонью мокрую ткань, когда Ржавый положил её поверх жгута. — Ну, чего молчишь? Раньше Ржавый видел и не такое. Его и самого резали ножом пару раз — год назад, вскользь, только распороли кожу и мышцы. Кровищи было много, но зажило быстро, как на собаке. А у Топора была натуральная дырка, от которой потом и перитонит, и ещё чего может быть, и появилась она по вине Ржавого. — Ща в больничку поедем, — глухо сказал он, разблокировав трубу. — Лежи, не дёргайся. И не трепись, понял? Улыбка у Топора вышла совсем слабая. Вызвав «скорую», Ржавый сунул ему под голову свою свёрнутую куртку, подцепил его ноги под коленями и подтянул повыше, согнув — Топор поморщился и сжал пальцы в кулак. — Больно? Ржавый и сам не знал, зачем он это спрашивает. Это когда палец порежешь, больно, а с дыркой в брюхе люди орут и мамку зовут, как отойдут от шока. Но Топор терпел, стиснув зубы, и лицо у него уже всё перемазалось в крови — он вытер его, забывшись, ладонью и задел царапину на щеке. — Нормально, — с усилием сказал он, прикрыв глаза. — Только башка чёт кружится. Зажигалка, которую Ржавый достал из кармана, всё никак не хотела высекать огонь. Палец соскальзывал с колеса. Ржавый бросил её на пол, смял неподпалённую папиросу в пальцах и швырнул её туда же, к подъездной двери, в щелях которой завывал холодный зимний ветер. — Нафига ты полез, а? — Он всё-таки не выдержал и повернул голову к Топору. — Я же говорил, не надо, бля. Это тебе не сериалы, блядь, по Первому. — А я знаю, что не сериалы. — Топор приподнялся на локте и, сдавленно охнув, отвалился обратно. — И чё, лучше б я в хате отсиделся, да? А потом искал бы тя, блядь, по стройкам и промзонам? А если б этот уёбок в тебя нож воткнул? Ты чё думаешь, мне легче щас, что ли, было бы? Блядь, сука. — Он шумно втянул воздух сквозь зубы, зажмурил глаза и заговорил быстрее, задышав часто и понемногу: — Сень. Может, мне таблеток сожрать, а? Нихуя не нормально. Больно, пиздец. Ржавый хотел сказать, что никого бы Топору искать не пришлось — устраивать мокруху братки ради такого дела бы не стали. Он им был нужен живой, и это было, наверное, даже хуже. Может, они уже пошли на принципы, может, этот их мутный Владимир Леонидович упёрся в Ржавого и требовал с них достать его хоть из-под земли — вряд ли, конечно, потому что Ржавый себя точно не считал шибко умным и уж тем более настолько, чтоб ему нельзя было найти замену посговорчивее. Похуй, чего они там себе думали — факт был тот, что они пришкварились к Ржавому намертво. И не отцепятся уже. — Не помогут те щас таблетки. — Ржавый взял мокрую ладонь Топора в свою и стиснул её покрепче. — Терпи, раз полез. Взгляд у Топора был нездоровый и блестящий. Он зашарил им по Ржавому, не останавливаясь ни на чём подолгу, и, обхватив подрагивающими пальцами его руку, хрипло выдохнул: — Хуйло ты рыжее. Хоть бы спасибо сказал. — Скажу, когда тебя из больнички выпишут. Лоб у Топора был холодный и потный. Красное пятно на майке перестало расползаться, но кровищи и без того вытекло прилично. Заглянув в мобильник, Ржавый до боли закусил губу — с тех пор, как он набрал «скорую», не прошло и пяти минут, а Топор начал дрожать уже весь целиком. Хорошо было бы взять из хаты одеяло и накрыть его, но как только Ржавый пошевелился, чтобы подняться на ноги, Топор тут же вцепился в его руку крепче и невнятно забормотал, чтобы он никуда не уходил. — Да не ухожу я. — Ржавый придавил его плечо, не дав повернуться на бок, но Топор как будто не услышал, заметался сильнее, и под ладонью, между пальцами, у него опять проступила свежая кровь. — Не дёргайся, тебе говорят. Слышишь? Топор не ответил. Он лежал с закрытыми глазами, но веки у него подрагивали. На какую-то страшную секунду Ржавый вдруг допустил мысль о том, что «скорая» где-то застрянет — допустил, и тут же одёрнул себя, зло тряхнув головой. И, придавив ладонь Топора посильнее к животу, согнулся над ним и прислонился лбом к его виску. — Топор, слышишь? — Он старался дышать ровно, но на глаза давили позорные слёзы, и ничего не получалось. — Я тут. Ты не отключайся только. Ладно? Ренат? Ты слышишь? Топор что-то промычал в ответ. А Ржавый, если б у него не начал звонить мобильник, и сам бы завыл, как собака, на этой поганой лестнице. Звонили со «скорой», которая нигде не застряла. Открыв подъездную дверь, Ржавый впустил фельдшера; тот быстро осмотрел Топора и вколол ему то ли обезболивающее, то ли ещё что-то. Ржавый помог довести его до машины — Топор вроде очухался немного, но ногами шевелил плохо. Рану ему прикрыли чистенькой повязкой, которая не сразу успела пропитаться кровью, а самого пристегнули к дерматиновой каталке ремнями. Ржавый залез в салон «скорой» следом, сказав фельдшеру, что тоже поедет в больницу — тот равнодушно пожал плечами и захлопнул дверцу. Взвыла и засверкала синими отсветами сирена; водитель вырубил её почти сразу, потому что дорога была пустая. Внутри «скорая» пахла лекарствами и выглядела так обшарпанно, будто её должны были списать ещё лет двадцать назад, но так и не списали. — Ты как? — Ржавый протянул руку и осторожно потрогал кудрявые патлы Топора, погладил его коротко по голове, убирая со взмокшего лба налипшие лохмы. — Получше? — Типа того. — Топор улыбнулся, облизав пересохшие губы. — Ну, теперь точно не сдохну. — Дебил. — Ржавый бы стукнул его, но лежачих всё-таки не бьют. — Попробуй мне только. На полке справа, в железном лотке, нашлись салфетки и пузырёк с перекисью. Ржавый намочил одну — всё равно заняться больше было нечем — и приложил её к лицу Топора, принявшись оттирать подсохшую кровь. — Ты б лучше себе морду намазал чем-нибудь. — Топор опустил взгляд и как будто даже смутился. — Целоваться-то как теперь будем? Опять побитый весь. — Да заживёт оно. — Ржавый скомкал салфетку и сунул её на полку. — Чё там такого-то. Топор ничего не ответил. Только улыбнулся опять, прижавшись щекой к ладони Ржавого. Они так и доехали до больницы — в тишине, молча, уставившись друг на друга. Дальше приёмной Ржавого не пустили; он порывался остаться ночевать прямо на стульях, но усталая и не слишком довольная тётка за стойкой посоветовала ему в принудительной форме отоспаться дома и привезти с утра больному документы и чистые вещи. За дело она, в общем-то, говорила. Но Ржавый не был бы Ржавым, если б не дождался, когда Топора зашьют — он выпытал у врача, что рана несерьёзная, а органы не задеты, и что Топору вообще очень повезло. Только в палату врач не пустил. Принципиальный оказался. До дома Ржавый добрался уже глубокой ночью. И сил хватило только, чтоб умыться и стянуть с себя шмотки. Покрутившись на диване, он улёгся на спину — отбитые бока и живот болели, а таблетки, которыми он закинулся, ещё не подействовали. Только вот сон не шёл ни в какую. Ржавый закрывал глаза и видел перекошенную от злости морду Бледного; окровавленный нож в его руке; Топора, лежащего на грязном асфальте. Он даже подумал о том, чтобы перестать кочевряжиться и сделать то, чего от него хотят — но ясно было, что одним разом дело не ограничится. И что дальше всё, чем он станет заниматься, будет отсвечивать статьями в Уголовном. И если он вдруг залажает, то где гарантия, что спросят только с него? А если продолжать бегать — кто сказал, что в следующий раз у Бледного вместо ножа не окажется плётка? На себя Ржавому было, в общем-то, наплевать. А на Топора — нет. И на мать — тоже. Она, может, и не любила его, но за свои проёбы ответственность нести надо самому, и Ржавый не собирался допускать, чтоб говно, в которое он влез, шмальнуло пусть даже и по его бате. Он пролежал, глядя в потолок, до самого утра. Среда была совсем скоро, через двое суток. Ржавый знал, что нужно делать, и делать это нужно было как можно скорее. Может, прямо сейчас. Бросить шмотки в сумку, забрать из банка деньги, купить билет на ближайший поезд — не важно куда, главное, чтобы подальше и чтоб никто не знал, куда он едет, — и свалить из города. Нет человека — нет проблемы, так ведь? А дальше он разберётся. Дальше уже не важно. Он дожидался первого автобуса, сидя на кухне, уставившись в одну точку, не обращая внимания на мать и отца. Он даже не слышал, о чём они говорят. И так ясно было — получил, вот и молодец, шлялся чёрт знает где, дрался хуже девки, раз вся морда разбита. Топор сунул ему ключи от хаты перед тем, как его увезли зашивать, и Ржавый собрал в спортивную сумку футболку, треники и какую-то тёплую олимпийку с начёсом и пихнул туда же паспорт Топора, зубную щетку и полотенце. Потому что уехать вот так, не увидев Топора в последний раз, он просто не мог.