Иерихон

Вместо пары цифр, которые Стрелецкий ожидал увидеть в сообщении от Романа, Логинов отправил ему план развития студии на год вперед. Вадим бегло прокрутил файл, остановившись на нескольких диаграммах и графиках; изложенной информации вполне хватило бы для серьезного питчинга перед инвесторами. — Ты помогла Роману сделать домашнее задание? Кира скосила на него неодобрительный взгляд, отвлёкшись от своего отражения в зеркале туалетного столика, и вытянула руку над постелью. — Рома — взрослый мальчик. Дай посмотреть. Вадим передал ей мобильник. По-утреннему расслабленное, спокойное выражение лица Киры стало заинтересованным — она изучала графики явно внимательнее Стрелецкого. — Ты же не думаешь, что Рома сам организует свои выступления? — Кира вернула ему айфон и развязала пояс махрового халата, накинутого поверх тонкой комбинации. — Что он одновременно пиарщик, эсэмэмщик, менеджер и аналитик? — Почему бы и нет, — ответил Вадим, наблюдая за тем, как она недовольно натягивает на себя бледно-розовый шерстяной свитер и джинсы с драной бахромой на штанинах. — Не забудь шапку и валенки. Кира запустила в него халатом, не слишком стараясь попасть в цель, и коротко, беззлобно сообщила: — Ненавижу твой сраный Ярославль. — Поверь, я ненавижу его больше. Кира, конечно, шутила, и Стрелецкий это знал. Но сам он действительно не любил родной город — абсолютно весь, начиная с грязно-белого здания речного вокзала, деревянной крыши Спасо-Преображенского монастыря, памятника Карлу Марксу и заканчивая школой на раздолбанной улице Чкалова, напротив спортивного комплекса, напоминающего глухой саркофаг над разрушенным блоком Чернобыльской АЭС. — Ты же не можешь ничего с этим сделать, — сказала ему Кира. — Наслаждайся. Отвечать не было смысла. Кира не захлопнула за собой дверь спальни, и Стрелецкий откинулся на подушку, прикрыв на секунду глаза. С первого этажа дома донёсся собачий лай, звонкий Асин смех, и, на грани слышимости, голоса его родителей. «Посмотрю в понедельник, — написал он Роману, открыв мессенджер. — Привет Саше» Логинов прочитал сообщение, но никак не отреагировал на него. Вечером, сидя рядом с отцом, Вадим разглядывал фотографию в деревянной раме, висящую на почётном месте у камина. Метровая щука смотрела на него остекленевшим глазом; отцовское лицо на фото было красным, довольным и небритым. — Шесть кило, — гордо сказал отец, отхлебнув пива из жестяной банки. — Трофейная. Обошла подсак, стерва. Но я не упустил. Вадим молча кивнул. «Балтика» была горькой и отдавала сивухой. Отец пил её годами, и годами же ловил на Рыбинском водохранилище ёбаных лещей, щук и язей. Пару лет назад он наотрез отказался от переезда в Москву, несмотря на уговоры матери, и тогда Вадим купил родителям дом на Тверицкой набережной — самый дорогой, который можно было найти среди коттеджей, построенных на той стороне Волги. — Я Юрца Игнатенко в кабаке недавно встретил, — отец вскрыл третью банку «Балтики». — Он просил за Петьку своего. — Что просил? Вадим повернул голову, встретившись с ним взглядом. Морщины на грубом, обветренном отцовском лице за последние годы стали глубже; волосы на висках поседели и поредели. Александр Вадимович Стрелецкий проработал всю свою жизнь на вагоноремонтном заводе, дослужившись до бригадира колёсного цеха, его любили и уважали коллеги и друзья, но Вадим никогда не чувствовал ничего общего ни с ним, ни с рыбалкой, ни с его прямыми, как железнодорожная шпала, взглядами на мир. — Чтобы ты его пристроил к себе, — сказал отец. — Петьку сократили в июне. Он без работы шатался полгода, забухал, жена от него ушла. — Пусть встанет на биржу труда, — ответил Вадим, посмотрев ему в глаза. — Кем я, по-твоему, должен его пристроить? Отец ответил не сразу. Пару минут они сидели молча, прислушиваясь к треску березовых поленьев в камине и голосам во дворе — Ася второй час самозабвенно валяла в снегу сторожевого алабая под присмотром матери и бабушки. Периодически Кира заглядывала в дом, стряхивала с шапки снег, доливала в пару термокружек горячий глинтвейн и возвращалась на улицу; сквозь застеклённые от пола до потолка окна зала было видно, как мать Вадима говорит о чём-то и легко смеется, глядя на возню Аси с псом. — Да некого уже пристраивать. Нету Петьки. Голос отца прозвучал глухо. Заскрипел надтреснутыми рессорами товарных поездов, заходящих на сортировку. Вадим не любил вспоминать свое детство, но картинка пришла непрошено — вечно грязная, с содранным асфальтом Угличская улица, панельная хрущёвка, обращенная фасадом к ржавым гаражам, Петька Игнатенко, которому родители подарили новую «Электронику» за оконченное с отличием полугодие. Они перебрасывают космонавтов через лаву до чёрных точек перед глазами, сидя на балконе; впереди, по железной дороге, из Лабытнанги в Москву ползёт скорый, и Петькина мама, приоткрыв дверь, повторяет в третий раз за последние пару часов: «Вадик, иди домой. Поздно уже. Твой отец звонил». — Спился, что ли? — спросил Вадим. — Застрелился, — отец перевел взгляд на огонь в камине. — А это же сразу на уголовщину подозрение. На прошлой неделе нашли его на Кирпичной. Мусора всю квартиру перерыли, ходили по знакомым и родственникам, вынюхивали все — может, бабла занял, а отдать не мог, или дорогу кому перешёл, — он резко усмехнулся, стиснув в кулаке пивную банку. — Это Петька-то. Кому он мог дорогу перейти, смешно. Так достали всех, Ольгу вызывали в ментуру по сто раз — мол, если самоубийство, тогда где записка? Может, оставил чего, а ты искала плохо? Или обижал тебя, и ты его — того? Лучше бы нормальными делами занимались, суки. Всю страну разворовали у них под носом, как в ящик ни посмотри — кругом откаты и взятки, а эти, блядь, привязались к несчастной бабе. Я Славке, следаку, говорю — оставьте вы в покое её, ничего она не знает, но у них дело висит, план есть, выполнять надо. Вадим молча кивнул. Благодаря архаичной честности отца они двадцать с лишним лет ютились в довоенной двушке с газовой колонкой вместо нормального водопровода, его мать не видела ничего лучше совковых санаториев в Анапе, а сам Александр Стрелецкий гордился тем, что никогда не позволял себе взять лишнего, даже если лишнее настойчиво лезло к нему в карман. — И чем все кончилось? От застрелившегося Петьки, не нашедшего в себе сил свалить в Москву и прозябавшего в местном проектном институте, Вадиму хотелось избавиться поскорее. Точно так же, как и от петькиной жены, их детей, ментов, родственников, бывших одноклассников, гаражей на Угличской и, особенно, от дерьмового вкуса «Балтики» во рту, после которой стоило бы прополоскать рот водой и выпить нормального стаута. — Педерастией кончилось, — неприязнь в голосе отца достигла крайней точки, а лицо неприятно скривилось. — Славка нашел дружка, с которым Петька в последнее время много общался. Припёр его к стенке, и тот показал письмо. А там, блядь, мерзость. Люблю-не могу, как жить не знаю, никто не поймёт. Пидоры проклятые. Ну Славка дело и прикрыл. А надо было посадить этого говномеса, чтобы он, прости Господи, никого больше до греха не довёл, вот что я думаю. Надо было. — Думаешь, это было бы справедливо? Вадим поморщился, сдерживая за зубами то, что хотел сказать на самом деле — но не говорил никогда. Сын-говномес, разворовывающий страну, не вписывался в рамки отцовского мировоззрения, и правда, перемолотая через жернова его восприятия, прошлась бы рикошетом по матери, а этого Стрелецкий допустить не мог. — В вашей Москве слишком либеральные взгляды, — отец поднялся с кресла и подошёл к нему, похлопал тяжелой ладонью по плечу, крепко сжав напоследок. — Пойдем во двор. Шашлык пора жарить и баб развлекать. Кирюха твоя скоро помёрзнет там совсем. «Кирюха», порозовевшая то ли от холода, то ли от вина, грела руки у разожжённого каменного мангала под резным двухскатным навесом; Вадим накинул ей на плечи клетчатый шерстяной плед, который он захватил из дома. — Я хочу собачку, — сказала Ася, сидящая на коленях у матери Вадима. Алабай, наконец отпущенный на волю, пускал слюни, неотрывно глядя на поднос с шашлыком, и Вадим почесал его за ухом, прислонившись бедром к краю выложенного плиткой стола. — Большую собачку не заводят в городе, детка, — он забрал у Киры термокружку и перебил вкус ссаной «Балтики» глотком пряного горячего глинтвейна. — Мы можем подумать о маленькой. — Лучше подумайте о моем внуке, — раскатисто хохотнул его отец. — Асенька, ты хочешь братишку? — Нет, — коротко отрезала Агния, и Вадим улыбнулся — его дочь всегда четко знала, чего она хочет. — Хочу собачку. Большую. Как Пелсик. Персей повел ухом, не отвлекаясь от созерцания шашлыка, шипящего на мангале. — Большая собачка есть тут, — мать Вадима поправила сползшую шапку на голове Аси и перехватила внучку удобнее, мягко улыбнувшись. — А в Москве лучше с маленькой. Большой собачке нужен большой дом. Приезжай к нам в гости почаще, Персик тебя очень полюбил. Мы с дедушкой скучаем по тебе. И по твоим папе с мамой. Вадим молча провернул шампур, сбрызнув водой пламя, вспыхнувшее под капающим на угли жиром. Спрыгнувшая с колен его матери Ася опять принялась докапываться до застывшего истуканом алабая, попутно рассказывая о том, что она не может приезжать чаще — бабушка с дедушкой живут очень далеко, мама с папой все время заняты, она не умеет кататься на машине одна, а на поезд детей не пускают без родителей. — Агния, пойдем в дом, — Кира взяла дочь за руку, отцепив её от собаки. — Персей устал, а я замерзла. Поможешь заварить мне чай? Ася согласно закивала, шмыгнув носом. После того, как Кира увела её в дом, во дворе повисла звенящая тишина, изредка прерываемая шипением мангала и чавканьем Персея, стянувшего с пустого подноса обмотанное жиром луковое кольцо; отец Вадима молча допивал пиво, а мать, сложив руки на коленях, смотрела вдаль, на светящийся огнями центр города на той стороне Волги. — Я купил участок на Пироговском водохранилище, — Вадим вытащил из кармана пальто айфон и, открыв фотографию заснеженного поля, спускающегося к поросшему камышами берегу, положил его на стол перед отцом. — Если ты не найдешь там рыбу, я вырою тебе пруд и засуну туда твоих сраных лещей. Отец смерил его тяжелым взглядом, подавшись вперед, и Вадим скорее почувствовал, чем услышал осторожный выдох матери, положившей ладонь на отцовское плечо. Будто она могла его удержать. Если бы могла. — Не хами мне, Вадим, — отец поднялся на ноги, убрав ее руку, и уперся кулаком в стол. — И сколько этот участок стоил? — Тебе в вагонах посчитать? — спросил Вадим. — Или в локомотивах? — Мы никуда не поедем, — отчеканил отец. — Я говорил тебе это не один раз. — Ты говорил, что не поедешь в Москву, — забрав мобильник со стола, Вадим смахнул экран блокировки и показал отцу фотографию ещё раз. — А это нихуя не Москва, если ты, конечно, еще помнишь что-то из географии, кроме карты своего драгоценного Ярославля. — Я просил тебя не хамить. Двинувшись в его сторону, отец задел железный поднос из-под шашлыка, и в следующую секунду замедлившееся время развернулось тугой пружиной. Поднос с грохотом упал на каменный пол, перепугав вскочившего на четыре лапы Персея, за спиной Вадима задымился подгорающий шашлык, а побледневшая мать произнесла надломленным, сухим голосом, едва различимом на фоне заливистого собачьего лая: — Саша. Вадим. Пожалуйста. Вадим прикрыл глаза, отступив назад, и его мать опустила руки, потом снова подняла их, провела ладонями по лицу и наклонилась за упавшим подносом. — Да заткнись же ты, блядь, — отец пнул брешущего Персея в бок и шагнул к мангалу, задев Вадима плечом. — Мы остаемся здесь. Я повторяю это в последний раз. — Персик. Идем. Мать прихватила Персея под ошейник; тот тряхнул по-телячьи квадратной головой, и неохотно подчинился, затрусив рядом с хозяйкой. Вадим проводил их взглядом до поворота к вольеру, и спросил у отца: — Сколько ты ещё надеешься проработать на своем заводе? Пять лет? Десять? Двадцать? Отец методично срезал ножом обугленное мясо с шампура, бросая почерневшие ошмётки в догорающие угли. От шашлыка, едва снятого с огня, валил пар, но он продолжал кромсать горячую свинину, придерживая её покрасневшими пальцами. — Столько, сколько смогу. — Отлично, — сказал Вадим. — Ставлю на пять, папа. Он вышел из-под навеса на тщательно очищенную от снега дорожку, ведущую к дому. Здесь запах сгоревшего шашлыка уже не чувствовался; воздух был свежим и морозным. В кармане пальто коротко завибрировал мобильник, и Вадим достал его, поднявшись по ступеням на террасу коттеджа. «Я подумал над твоим предложением» Оперевшись локтями о деревянное ограждение террасы, Стрелецкий набрал ответ. «Нежинская, 1. Понедельник» «Колокольников 8, сегодня», — написал Роман. Вадим нажал на кнопку вызова. — М-м. Салют, — отозвался Логинов после пары коротких гудков. — Салют будет тридцать первого числа, — сказал ему Стрелецкий. — Я в Ярославле, Рома. Логинов помолчал, не спеша с ответом. Кроме дыхания в трубке не было слышно ни единого звука, значит, звонок скорее всего застал Романа в квартире. — Хороший город, — Логинов заговорил тихо, неспешно растягивая гласные. — Я там играл недавно. В прошлом месяце. Или нет. Раньше. Да. — Развлеки себя сегодня сам, — Стрелецкий облизнул губы, отстранённо провожая взглядом отца, идущего к дому от зоны барбекю. — Ты же справишься? — Я уже, — выдохнул Роман. — Набери мне по фейстайму. Отец прошёл мимо Вадима молча. Задержался на пороге, перехватив поднос с дымящейся свининой одной рукой, и крикнул матери, чтобы она забрала шашлык. Вадим переключил связь, дождавшись, когда за ним закроется дверь, и прибавил громкости на динамик. Логинов сидел на полу в тёмной гостиной, освещенный прямоугольником резкого уличного света, падающего из окна. И лениво гладил себя рукой между ног — через мягкие домашние треники. — Видишь меня? — спросил он. — Мне бы не помешало больше света, — Вадим поднес айфон ко рту, так, чтобы ветер не заглушал его голос. — И меньше одежды. Роман послушно стянул штаны чуть ниже и оставил его слова без ответа. Сжал в кулаке торчащий над тугой резинкой член, молча провёл по всей длине, и следующие несколько минут Вадим смотрел, как Логинов дрочит перед камерой, прикрыв глаза и прижавшись виском к стене. — Остановись, — сказал ему Стрелецкий. — Убери руку. Не трогай себя. Логинов замер, уставившись прямо перед собой мутным, тёмным взглядом. И нехотя разжал кулак. — Теперь возьми мобильник, — сунув в зубы сигарету, Вадим щёлкнул зажигалкой и поправил член, оттянув жёсткую молнию брюк в сторону. — Я хочу видеть твое лицо. Роман выполнил его просьбу, удерживая айфон перед собой на вытянутой руке. Камера тряслась, и Логинов напряжённо свёл брови, зажмурив глаза. Волосы прилипли к его взмокшему лбу; он облизал пересохшие губы, шумно дыша ртом, и опустил голову вниз. — Посмотри в камеру, — повторил Вадим. — Смотри в камеру, Рома. — Иди нахуй, — резко выдохнул Логинов. — Блядь. Он скинул мобильник на пол, так, что теперь Стрелецкому был виден белый потолок и лепнина, на которой камера не могла сфокусироваться из-за попадающего в кадр комода. Несколько секунд на экране ничего не происходило, и Вадим прижал айфон к уху, слушая частые, отрывистые Ромины вздохи. В брюках стало тесно. Логинов завёл его так, будто ему было четырнадцать, и он впервые посмотрел порно на кассете, добытой у кого-то из старшеклассников. Как будто любовники никогда раньше не устраивали ему сеансы мобильной дрочки. Так — не устраивали. Не попадали под настроение. — Ты слышишь меня? — спросил Вадим, выждав пару секунд. — Да, — отозвался Логинов. — До понедельника, Рома, — сказал ему Стрелецкий, глядя на искрящийся в электрическом свете снег, которым был засыпан ровный газон перед террасой. — Адрес у тебя есть. Логинов хмыкнул в трубку. И отключил связь, не попрощавшись.