Иерихон

— Балет, баня, ебля, — сдвинув манжет рубашки вверх, Олег Максимов взглянул на циферблат золотых «Лонжин». — И от последнего меня отделяет еще пять часов. — Ты говорил, что любишь балет. Вадим стянул зубами со шпажки канапе из вяленой конины. Перед премьерой «Спартака» в Башкирском театре оперы и балета организаторы устроили фуршет, но ни казы, ни липнущий к пальцам чак-чак не заглушали чувство голода. Встреча с уфимским менеджментом закончилась на два часа позже, чем планировалось, ужин пролетел мимо, а обед был так давно, что от него остались одни воспоминания. — Я люблю артистов балета, — в крупной руке Максимова канапе казалось еще меньше, чем было на самом деле. — И это уже третий «Спартак» на моей памяти. Стрелецкий выбросил шпажку на поднос и развернул перед собой программу. Башкирский исполнитель роли «Спартака, вождя восставших гладиаторов» был запечатлен на фотографии в эффектном прыжке и красных трусах, символизирующих его бунтарскую натуру; больше из одежды на нем не было ничего — разве что, поножи, перехватывающие рельефные икры тонкими кожаными ремнями. — Будем надеяться, что он танцует хотя бы вполовину так же хорошо, как Васильев, — убрав брошюру во внутренний карман пиджака, Вадим допил шампанское и поставил бокал на поднос рядом с горкой шпажек. — Или что эти трусы — его единственный костюм на все акты. Олег усмехнулся, оценив шутку. В ярко освещенном фойе театра задребезжал первый звонок, и Вадим притормозил у лестницы, поравнявшись с блондинкой в узком красном платье и ее спутником. — Вадим, Олег, добрый вечер, — Андрей Гафаров сдержанно кивнул им, придерживая блондинку под локоть. — Эля, это мои коллеги из Москвы. — Рад знакомству, Эля. Декольте её платья нескромно демонстрировало силиконовую четвёрку. Белозубо улыбнувшись, Эля наградила Стрелецкого долгим оценивающим взглядом и протянула узкую ладошку. Шлюха. Так захотела в Москву, что решила клеить транспорт до столицы, не отходя от кассы? Вадим коротко потряс хищную лапку с острым кроваво-красным маникюром. От девицы подташнивало; благо, она быстро срисовала кольцо на его руке и переключилась на Максимова, палец которого не был обременён семейными обстоятельствами. — «Спартак» — отличный выбор для вечера, — заметил Гафаров, поднимаясь по лестнице рядом со Стрелецким — спутницу он великодушно одолжил Олегу на пару минут до третьего звонка. — Васильев хорош в этой роли. Приятного вам просмотра. Спустя четыре акта, девять картин и пятнадцать минут на такси до адреса, скинутого вслед за смской с вопросительным знаком, официант в невыносимо модном ресторане с обитым щепками потолком продемонстрировал им этикетку коллекционного «Пино Нуар» прежде, чем разлить вино по бокалам. — Говно этот ваш Ильдар, — сказал Максимов. — Хуёво скачет. — Ну извини, — Андрей подцепил бокал за тонкую ножку и провернул его в пальцах. — Башкирия закончилась на Нурееве и Довлатове. Теперь тут только Земфира. — Юра Шевчук ещё, — добавил Вадим, глядя на Гафарова. — Точно, — Андрей отправил в рот сыр, нарезанный тонкой стружкой. — Тоска, короче. — Оставьте ДДТ в покое, мальчики, — сказал им Максимов. — Вас ещё в проекте не было, когда Шевчук баб трахал. — Тебе самому-то сколько было, Олег? — спросил Вадим. — Года три? — Четыре, — уточнил Максимов. — Это, можно сказать, музыка моего детства. — Я, кстати, подумал тут на досуге, — Андрей заговорил неторопливо, отвлекаясь на то, чтобы выпить ещё вина и прожевать сочную, вытянутую оливку в масле. — У меня есть пара предложений. — Сколько хочешь? Вадим припечатал его вопросом в лоб. Не к чему тянуть — стоящие идеи, которые можно было сходу брать в оборот, имели свою цену. Гафаров соображал быстро, выстраивал красивые схемы и благодаря отцу, работавшему где-то в верхах, имел почти неограниченный доступ к ресурсам. Какого чёрта он до сих пор сидел в Уфе, Вадим не знал — может быть, Андрей ленился, предпочитая зависать по несколько месяцев в году на тропических островах, а не пахать, как проклятый. Его компания, наверняка подаренная отцом, не нуждалась в круглосуточном присутствии владельца на рабочем месте, и потому с Гафарова никогда не сходил загар и расслабленные манеры. — Сколько предложите, — Андрей вытер рот салфеткой и потянулся за бутылкой, лежащей в ведёрке со льдом. — Я не буду торговаться. Мне скучно. — Скучно? Вадим приподнял бровь. То, что Гафарову скучно, было ясно и так — иначе он бы не стал соваться в мутные дела; но знать об этом Андрею было совсем необязательно. — Ага, — Гафаров пожал плечами, не отводя взгляда. — Я понятия не имею, что делать с баблом. Боюсь, что скоро я начну им срать. — О нет, — Максимов хохотнул, покачав головой. — Вадим тебе не отдаст эту способность. — Да я не претендую, — миролюбиво улыбнулся Андрей. И будь у Стрелецкого возможность, он бы сказал Гафарову пару ласковых. Избалованный ребенок богатых родителей заскучал на Бали, купил очередную дорогую тачку, спустил месячный заработок какого-нибудь менеджера на уикэнд с новой любовницей, но так и не получил удовольствия? Похоже, что жизнь приелась Андрею раньше, чем могла бы. В двадцать пять? Или меньше? — Ты соскочишь, как только запахнет жареным, — сказал ему Вадим. Гафаров откинулся на мягкую спинку дивана, расшитую цветастыми восточными узорами. Им принесли кальян — высокий, оплетённый золотом, с изумрудной стеклянной колбой и медной шахтой. «Безвкусная пошлятина», сказала бы Кира. — Как и ты сам, — Андрей забрал из рук кальянщика мундштук и сменил насадку. — Разве нет? Но я люблю сложные случаи, ты же знаешь. У меня стояк на горящий зад. — До этого мы не дойдем, — предупредил Стрелецкий. — Не пробовал передёрнуть на что-нибудь другое? Прыжки с парашютом, например? — Сорок девять уже есть, — Гафаров медленно вдохнул, прикрыв глаза, и выдохнул густой, пахнущий вишней клуб дыма. — Почему не пятьдесят? — спросил Максимов. — Крайний должен быть особенным, — улыбка на губах Андрея стала мальчишечьи-шаловливой. — Поеду в Нигерию. Обдолбаюсь на ритуале вуду. Забуду раскрыть парашют. Попаду в клуб двадцати семи. Чёрт, не успею. Неделя осталась, а с вашим офшором возни на месяц. Выходит, двадцать восемь? Вадим перехватил протянутый ему мундштук — гофрированная трубка скользнула по столу, задела бокал, но Гафаров вовремя придержал его пальцами. В его возрасте у Вадима не было и половины того, чем сейчас располагал Андрей; он женился и только переехал в квартиру на Патриарших. Родители Киры приехали на свадьбу из Финляндии — они жили там с тех пор, как дочь закончила университет; до этого Вадим встречался с ними пару раз, и оба — не в Москве. В шутку Кира называла своих родителей «дауншифтерами на пенсии» — они сдавали трёшку на Тверской-Ямской и возвращались в Россию пару раз в год. Говорить с родителями Вадима им, разумеется, было решительно не о чем. «Бездельники», — его отец выплюнул это с презрением, когда Стрелецкий подошёл к нему, курящему в одиночестве на открытой террасе с видом на реку. «Могут себе позволить», — ответил Вадим. Отец молчал, глядя на него, а потом кивнул в сторону Киры. «Матери твоей понравилась. А я думаю — ты бы лучше на Ленке нашей женился. Она всё ждала тебя. Хорошая девка. Простая». Лицо его отца было красным от выпитой за вечер водки, и Вадим запоздало пожалел о том, что не согласился на предложение Киры расписаться в ЗАГСе и не устраивать цирк со зверями. Он уперся в отцовское: «В ресторане-то гулять будете? Даниловы вон хорошую свадьбу сыграли, в “Собрании”», и Кира позвонила подруге, занимающейся организацией свадеб, и через пару недель скинула ему список из двухсот гостей и краткий план мероприятия. В конце письма обнаружился короткий комментарий, набранный мелким шрифтом: «P.S. Хочешь бросить букет невесты, красавчик? Александр Вадимович оценит» Тогда он посмеялся, не думая о том, что отец выведет его из себя — даже на свадьбе, о которой он мечтал, но, как оказалось, видел рядом с сыном другую невесту. «От таких баб одни проблемы, — отец стряхнул пепел в реку и недовольно поморщился. — Самостоятельные стали, думают, что много знают. С ними только одно работает — но ты слишком нежный, чтоб бабе показать её место». «Папа, — Вадим повернулся к нему, сжав пальцами деревянные перила террасы. — Я не хочу больше ничего слышать от тебя об этом». «Хамишь», — произнес отец. Вадим не стал слушать продолжение. По дороге к гостям он опрокинул залпом бокал шампанского; подружки Киры столпились на танцполе, приготовившись ловить букет, и он сдержал в себе неуместное, по-детски протестное желание взять из рук жены эти чёртовы цветы и швырнуть их за неё. Пару дней спустя его тогдашний любовник проявил чудеса сообразительности и натянул себе на ногу подвязку; Вадим затолкал кружевную дрянь ему в рот и с чувством отодрал подставленный зад. Он спустил раздражение, скопившееся после встречи с отцом, но осадок всё равно остался. И чувствовался даже спустя три с лишним года. — Андрюша, приди в себя, — сказал Максимов Гафарову, замечтавшемуся о судьбах Кобейна и Хендрикса. — В нашем плане нет твоего суицида. — А было бы как в кино, — Андрей сполз по дивану вниз, упёрся затылком в подушки и выдохнул дым в потолок. — На Кипр уходит последний транш. Вы двое в Москве на вечеринке — все в чёрном, с потолка сыпется золото конфетти, знаете, такие длинные ленты? Отличная метафора. Они падают под ноги гостям, в замедленной съемке. Кто-то наступает на одну ленту каблуком. Все вокруг красивые, камера наезжает на бокалы с шампанским в ваших руках… Новый клуб дыма на секунду скрыл лицо Андрея. Максимов, воспользовавшись моментом, покрутил пальцем у своего виска, повернувшись к Стрелецкому. — С одного из бокалов срывается капля, — Гафаров подался вперёд, захваченный разыгравшимся воображением, и заговорил быстрее. — Она летит вниз, разбивается о пол, локация изменяется, камера едет вверх, в кадре видна моя рука, лежащая на бортике ванны. Заходит Эля: она в шёлковом халате. Она смотрит в камеру, её лицо искривляется от ужаса, она кричит, но звука нет. Общий план, в кадре снова вечеринка. Крупный план, моё лицо под водой. Чёрный экран, титры. — Великолепно. Вадим похлопал Гафарову. По Гафарову плакала дурка. Максимов, присоединившийся к аплодисментам, ликвидировал себя в сторону туалетов. Хитрый чёрт. Вадим поступил бы точно так же, но Олег его опередил. Выслушивать в одиночку неснятые фильмы несостоявшегося режиссёра Вадиму хотелось меньше всего. — Я, кстати, хотел поступать на режиссёрский, — сказал ему Андрей. — И что тебе помешало? Гафаров облизнул губы и посмотрел на Стрелецкого чуть дольше. Вадим знал и этот взгляд, и улыбку. Андрей намекал и в прошлой командировке. Тогда Вадим проигнорировал его, решив помариновать до того состояния, когда Гафаров начнёт подкатывать откровенно — и он начал. — Не хотел расстраивать папу с мамой. Они уверены, что в кинематографе — сплошные пидарасы. Ещё один взгляд. — Жалеешь? — Иногда, — уклончиво ответил Андрей. — И только о кино. — Мама с папой ошиблись? Гафаров лукаво сощурился. Максимов провалился в туалете. Можно было играть дальше, можно было пойти в открытую, в любом из этих вариантов вечер закончился бы в отеле или в квартире Андрея. Вадим смотрел на него, лениво изучая черты — губы, брови, две ямочки на щеках, монгольский разрез глаз, — и со злостью думал о том, что о Логинове не было слышно ничего вторую неделю с момента видеозвонка. Стрелецкий набирал ему пару раз, но Роман не брал трубку и не перезванивал; причину подобного поведения Вадим понять не мог. Логинов, всё-таки, женился на своем блёклом дружке? Или вышел замуж? Или просто игнорировал? Трахался с кем-то другим? Несколько часов назад, в антракте балета, Вадим скинул ему сообщение. «Мне уточнить, какой именно понедельник я имел в виду?» Сообщение было доставлено и прочитано. Как и предыдущие. У Вадима сводило скулы от мыслей о Романе, но отвлечься от них он так и не смог. — Я поеду в отель, — сказал он. — Хорошего вечера, Андрей. Гафаров проводил его слегка разочарованным взглядом, но навязываться не стал: знал себе цену. Забрав из гардероба пальто, Вадим позвонил в отель — администратор «Шератона» пообещала, что машина будет через пять минут. — Всё в порядке, Вадим? — на выходе из ресторана его остановил Максимов. — Я устал. Олег смотрел на него с сомнением. Стрелецкий не посвящал его в подробности своей личной жизни, но Максимов был проницательной сволочью, и на этот раз унюхал неладное. Чтоб его. Разговоры по душам Вадим не выносил. Да и не с Максимовым было их заводить — потому Стрелецкий толкнул дверь и вышел на улицу, но Олег не отстал: — Уезжаешь один? Непохоже на тебя. — Пользуйся моментом. — Юлишь, — спокойно заметил Олег, но продолжать допрос не стал — чуял границы и не лез, куда не просят. По широкому проспекту впереди, сверкая сигналами, натужно ползли два грейдера. Коммунальные службы боролись со стихией из года в год, но снег, разумеется, всегда выпадал непрогнозируемо. Сраные, мать их, долбоебы. Стрелецкого бесило всё: грейдеры, метеослужба, дороги, осадки, и особенно — такси, опоздавшее на две минуты. Захлопнув за собой дверь салона, Вадим уставился окно и подумал о том, что ему, пожалуй, стоило выебать Гафарова. Сбросить напряжение. Вернуться в привычное русло. Он уже собирался назвать водителю другой адрес, когда мобильник в кармане его пальто ожил и завибрировал. — Салют, — голос Логинова в трубке прозвучал хрипло и простуженно. — Извини, я забыл предупредить. У меня, типа. Гастроли. Да. Сука. Стрелецкий стиснул зубы, прежде, чем ядовито выплюнуть первое, что пришло в голову: — Гастроли? Кому-то за МКАДом понадобилась твоя, типа, музыка? — Уфа, — Логинов проигнорировал его подъебку и заговорил спокойным и неспешным тоном. — У-фа. Пиздец странное название. Знаешь, что написано в Википедии? «О звании города Уфы можно догадываться, что оно не вновь ему придано, но паче возобновлено прежнее, и сущее то, которым нагайские ханы, исстари живучи в здешних местах, город свой именовали, ибо никакого резона не видно, чтоб городу, построенному над самой рекой Белою, коя величиною против Уфы вдвое больше, именоваться по реке Уфе…» С таким же успехом Логинов мог бы транслировать ему электронный скрежет или прогноз погоды на следующую неделю в Мексике. История башкирской столицы волновала Стрелецкого в последнюю очередь, и он перестал прислушиваться. Какая, нахрен, Уфа, когда всё, о чем он сейчас мог думать — это как лучше заткнуть Ромин рот членом? И почему Логинов говорил ему об Уфе? А не о каком-нибудь сраном Севастополе? — Рома, — перебить поток сознания, льющийся из динамика, удалось только со второго раза, повысив голос. — Мне насрать на нагайских ханов. Ты в Уфе? — Да, — выдохнул Роман. — А что? Так вот. Уфа — значит «тёмная вода». Я все думаю, «тёмная» — это «у»? Или «фа»? Уфа. У них логотип в аэропорту на таблетки похож. Фак. Я, чего-то. Не понимаю, где я. — Ты в Уфе, — напомнил Вадим. — Чем ты закинулся? Кислотой? Колесами? Логинов ответил не сразу. В трубке что-то затрещало, а потом послышался приглушенный шум ветра и проезжающих машин. — Травкой. Колесами. Кислотой, — Ромин голос ощутимо изменился, став ниже и резче. — Ты думаешь, я упарываюсь двадцать четыре часа в сутки? — Мы в одном городе, Рома, — сказал ему Вадим. — Ты собираешься размышлять об Уфе, или приедешь ко мне в отель? — Какой? — коротко поинтересовался Роман. — «Шератон». Сто шестнадцатый номер. В динамике что-то продолжало шуметь и трещать, а потом связь и вовсе оборвалась. «20 минут», — написал Логинов. «Или больше» И опоздал на полчаса. — Ты шёл сюда пешком? Логинов спокойно улыбнулся ему, потянув с головы мокрую шапку. Снег, забившийся в складки его шарфа, не успел растаять за то время, пока Роман поднимался на лифте; от кроссовок на светло-бежевом ковре медленно расползалась лужа. — Я гулял, — разувшись, Логинов скинул куртку и шарф на широкую полку под зеркалом и устало тряхнул головой. — А потом у меня вырубился айфон. Без геолокации сложно. У тебя есть зарядка? Спрашивать, за каким чертом он вообще вышел гулять ночью в снегопад в городе, где жизнь заканчивается после одиннадцати вечера, Вадим не стал. Он забрал из холодных пальцев Логинова мобильник — и положил его рядом с промокшей одеждой. — Зарядишь потом. Роман расстегнул молнию на своей кофте — шерстяной, с узким высоким горлом, плотно обхватывающим шею. Небритый, в пластиковых очках, с нестрижеными осветленными волосами — за то время, что Стрелецкий не видел Романа, на макушке у того отчетливо пробились русые корни, — Логинов был похож на гайдаевского Шурика в запое. С одним отличием, правда — если бы у Шурика была такая морда, Вадим дрочил бы на «Кавказскую Пленницу» всю юность. — Будешь стоять? — Роман отправил кофту на полку и изучающе посмотрел на Вадима. — Или, может, разденешься? Терпения у Романа хватило надолго. Он наблюдал молча, следуя взглядом за руками Стрелецкого — от пуговицы под тугим отглаженным воротником к полам расстегнутой рубашки, от скользнувших вниз брюк к потянутому с бёдер белью. Переступив через одежду, Вадим подошёл к Логинову вплотную, и Роман опустил прохладные ладони ему на талию — спокойно и отрешённо. Провёл ими вверх, задел соски, остановился на ключицах. Возбуждение накатывало медленно, и Логинов уловил это — случайно или нет, или, может быть, они просто совпали в настроении. — Идём? Вадим наклонился к Роминому уху, прихватив лицо любовника под скулами. Погладил большим пальцем небритую щеку, подцепил дужку его очков — на чёрном матовом пластике оправы не было кричащих логотипов, но Стрелецкий умел отличать дорогие вещи от безымянного говна и без опознавательных знаков. — Да, — Роман остановил его, убрав руку в сторону от очков. — Я сейчас. Он нашёл туалет в двухкомнатном люксе безошибочно, не спрашивая, куда идти, и Вадим выключил в номере верхний свет. Сетевые гостиницы в любой точке мира похожи друг на друга, как близнецы, и Логинов, похоже, был отлично знаком с этим фактом. Вернувшись из ванной, Роман неспешно снял кофту, потом — широкую мятую футболку. Повозился с джинсами и носками и остался, наконец, в одних очках. — Без них ничего не видишь? Забравшийся на кровать Роман отозвался спокойным, без намека на вызов или обиду тоном: — Не делай вид, что тебе интересно. Держать свое мнение при себе Логинов не умел — или не хотел именно сейчас, и это заводило. Роман поцеловал его первым; растрепанные волосы упали Вадиму на лицо, и он опрокинул Логинова на спину. Прижал его к постели и настойчиво надавил двумя пальцами на губы — блестящие от слюны и обветренные на холоде. Роман приоткрыл рот. Выдохнул тепло и влажно и вобрал оба, прикусив у костяшек. В этот раз торопиться было некуда. Отпустив его руку, Логинов снова полез целоваться — слишком вдумчиво и хорошо. Почти нежно. Стрелецкий сунул руку между его бёдер, втолкнулся внутрь, и Логинов неровно выдохнул, прижав ладонь тыльной стороной ко рту. Тёмные круги под его глазами за два месяца никуда не исчезли, на белках розовела сетка капилляров. Вадим надавил пальцами чуть сильнее, неотрывно считывая Ромину реакцию: сведённые от нарастающего кайфа брови, приоткрывшиеся губы, судорожно сжавшаяся в кулак ладонь. Кажется, сегодня Логинову было нужно совсем немного, чтобы кончить, и Стрелецкий провёл рукой по его скуле, убрал за ухо волосы и спросил, касаясь губами щеки: — Мне продолжить? Или, все-таки, трахнуть тебя? Он почувствовал, как Роман улыбается — за пару секунд до того, как Логинов толкнул его в плечо и подмял под себя. Оседлав бёдра, Роман придавил коленом к постели его правую руку, с силой стиснул в кулаке запястье левой, и мягко сжал пальцы под скулами. От давления твёрдых прохладных пальцев к вискам Вадима тяжело прилила кровь. Роман сдержал хватку на том уровне, когда организм ещё не начинает судорожно бороться за свое существование, но уже чувствует острую опасность; и это ощущение было достаточно возбуждающим для того, чтобы не отказываться от игры. — У меня есть третий вариант, — не встретив сопротивления, Логинов отпустил его руку и забрал с полки над кроватью презервативы. — Как думаешь? Может, мне трахнуть тебя? Не всем любовникам Стрелецкого хватало наглости предлагать это прямым текстом. Никто из любовников не предлагал отыметь его так: задумчивым тоном, с мягкой улыбкой на губах и пальцами, сомкнутыми на горле. — Не в этот раз. Говорить получилось только шёпотом. Внизу живота разливался тягучий жар, в висках пульсировала кровь; Логинов, не отводя взгляда, разорвал упаковку и раскатал презерватив по члену Стрелецкого. Ослабил хватку на горле, опустил ладонь чуть ниже и, ткнувшись пальцами между ключиц, расслабленно согласился: — Как скажешь. Вадим потянул его ближе к себе. Придавил затылок ладонью, целуя покрасневшие губы любовника, придерживая свободной рукой напряжённые бёдра, слушая сбивающееся дыхание. Ромина щетина колола и раздражала кожу; Вадим чувствовал давление его пальцев под кадыком, толкался в узкую горячую дырку, выбивая из Логинова рваные выдохи и стоны. — М-м, — Роман вывернулся из-под его руки, выпрямился, сжал свой член в кулаке и прогнулся в пояснице, меняя угол. — Вот так. Да-а. Вадим перехватил его затуманенный взгляд. Роман был близко, почти на грани — потный, с пятнами румянца на щеках, подрагивающими светлыми ресницами и приоткрытым ртом. — Давай, Рома, — Стрелецкий обхватил его руку своей поверх члена, вдавился глубже и остановился, едва сдерживая накатывающий оргазм. — Давай, блядь. Он давно не кончал вот так — глядя любовнику в глаза. Роман забрызгал ему живот и грудь, тяжело выдохнув, и опустил голову. Отросшая чёлка скрыла его лоб, остро обрисовались широкие плечи, и Вадим поймал себя на том, что ему хочется смотреть: на приоткрытый рот Романа, на его скулы, на подрагивающие веки. На то, как Логинов пошевелил бёдрами, выпуская его член. Как пригладил ладонью волосы, зачёсывая выбеленные пряди назад. Пару минут в тишине гостиничного номера не было слышно ничего, кроме их дыхания. Роман молча улёгся на спину, задев Стрелецкого плечом, и тут же сдвинулся в сторону, разрывая контакт. А Киселёв бы прижался ближе. Вадима это бесило. Всегда. Но если бы Логинов сейчас поступил так, как нравилось Кисе — и десятку прошлых любовников Стрелецкого, — Вадим бы его не оттолкнул. Он бы придавил Романа к развороченной постели, вдохнул острый запах пота, протиснулся рукой между ляжками, щупая растянутый вход. И это было бы слишком интимно. И он этого не сделал. — Знаешь, сколько в России городов? Ромин голос прозвучал хрипло и сухо. Вадим приподнялся на локте — Логинов смотрел внимательно, так, будто ответ на вопрос имел для него особенное значение. — Мы играем во «Что? Где? Когда?», Рома? — спросил Стрелецкий. — В «Свою игру», — облизал губы Логинов. — География за четыреста. Ты нажал кнопку. Твой ответ. — Тысяча. — Тысяча сто. Примерно. Вероятность того, что мы встретились — один к тысяче ста. — Ты прогуливал высшую математику в институте, Рома? Вадим не любил разговоры после секса, но сейчас, в гостинице посреди заснеженной к чертям собачьим Уфы, когда впереди был только рейс на Москву, который наверняка отменят из-за погодных условий, он не вспомнил об этом. — Хочешь сказать, я что-то упустил? — спросил Роман. — Да, — ответил он. — Факторы. Ты не играешь в каждом городе из тысячи ста, а я не летаю во все подряд. Маршруты твоих «типа гастролей» и моих командировок могут изначально совпадать не только в этой точке. Ты мог не позвонить. Я мог не взять трубку. — О, — сощурившись, Логинов нашел в складках смятого одеяла очки и присел на постели. — Хочешь поговорить об этом? — О теории вероятностей? — Об уязвлённом чувстве собственного достоинства. — Поговоришь об этом со своим психологом, Рома. Это, вроде как, у вас модно? — У нас? — Логинов забрал из коридора свой мобильник и продолжил говорить, поставив его на зарядку и мельком пролистывая накопившиеся сообщения. — А у вас? Ты уже сходил на какой-нибудь тренинг повышения ментальной эффективности и ускорения личностного роста, или только планируешь? — Закрой рот, — Вадим сдержал улыбку, глядя, как Роман набирает ответ на чье-то сообщение: растрёпанный, с голубым отсветом от экрана на лице и вялым членом между ног. — И иди сюда. — Мой психолог не советует мне молчать, — отложив мобильник на стол, Логинов вернулся в постель и улёгся на спину. — Если ты, конечно, абсолютно точно уверен в его существовании. Стрелецкий провёл костяшками пальцев по животу Романа. Приподнялся на локте, оглядывая любовника — расслабленного и спокойного, — и повернул его голову к себе, подцепив за скулу. — Я хочу спать, — Логинов посмотрел ему в глаза, сощурившись. — Курить. Жрать. Трахаться. Выберешь порядок сам? — Меню — на столе, — Стрелецкий поцеловал Романа в губы, и тот отозвался охотно, настойчиво потянув ближе к себе. — Отоспишься потом. А своё дерьмо будешь курить на улице.