Иерихон

— Здесь есть что-нибудь твоё? Растрёпанный, не потрудившийся натянуть хотя бы бельё Роман забрал у Стрелецкого бокал вина. Отпил глоток, подтянув одну ногу на сиденье, и уставился на узкий антикварный стол напротив. — Что-нибудь моё, помимо всей этой квартиры? — спросил Вадим. Стол, на взгляд Стрелецкого, торчал у стены в гостиной как случайно забытый в современном интерьере музейный экспонат. Кира привезла его сюда вместе с индийским сервизом и ковром из Ирана — очередное антикварное барахло не вписалось на Патриаршие, и потому было изгнано в ссылку. Кира пообещала забрать переселенцев в Лучинское, как только она проведёт там ревизию мебели, но прошло уже больше года, и железная тварь с каменной столешницей прижилась в квартире намертво — как и иранский ковер. Но от ковра, хотя бы, была польза — трахаться на нём оказалось куда удобнее, чем на предыдущем. Стол же просто собирал пыль. — Вроде того. Что-нибудь, что ты выбрал сам. — В твоей квартире голые стены и пустой холодильник. Что выбрал ты? Вадим присел на диван рядом с Логиновым, и Роман развернулся, перекинул через него ноги и тесно прижался задницей к бедру. — Я просто отказался от выбора. — Хочешь сказать, что в твоей квартире сразу ничего не было? Кожа между бедрами Романа была чуть влажной, лобок — давно небритым, с розоватыми пятнами раздражения, и Вадим медленно обвёл пальцами мягкий, темнеющий на фоне живота член по контуру. — Ты должен быть в курсе, — Логинов перевёл взгляд на потолок и заговорил спокойно, словно дразнил специально. — В начале не было ничего. Ни земли, ни неба, ни воздуха, ни воды. Бесформенным и невоплощённым было заполнено всё, и ничего, кроме него, не было. — Тебя возбуждает Библия? — Желание и Мысль — вот что изменило Хаос. — Чей хаос, Рома? — Вадим перехватил Ромины запястья и завел руки любовнику за голову — удержать бы не получилось, но Логинов не сопротивлялся. — Твой? — И не было ни дня, ни ночи, ни света, ни тьмы, — теперь Роман неотрывно смотрел ему в глаза. — И только дух Божий носился над водою. Как думаешь, откуда там взялась вода, если в начале ничего не было? — Я не собираюсь обсуждать это, — Вадим не был уверен в том, чего ему хотелось сейчас больше — выебать Романа ещё раз, заставить умолять, довести до состояния, когда он перестанет соображать или кинуть таким — цитирующим Священное Писание с раздвинутыми ногами и растраханной задницей. — Ты меня понял? Логинов опустил взгляд, и улыбка появилась на его губах медленно, словно в осознание чего-то особенного. — Ты думаешь, он тебя спасет? — спросил Роман, разглядывая крест на его груди. — От чего? — Ты думаешь, смысл веры в том, чтобы ждать спасения? Вадим отпустил его запястья, и Логинов протянул руку вперед. — Тогда — в чём? — он подцепил распятие и повертел его в пальцах, разглядывая. — Только не говори, что в любви и смирении. — Ты хочешь начать теологический спор? — Вадим убрал его ладонь от распятия. — Или снова читать мне мораль? — Варианта «поговорить» в твоей классификации общения, видимо, нет? — поинтересовался Логинов. — Поговорить о чём? — спросил Вадим. — О любви и смирении? Спроси об этом у Кисы. Не знаю, как насчёт первого, но во втором он знает толк. Логинов настойчиво лез ему в душу, но вместо привычного недовольства, которое вызывали расспросы любовников о личном, Вадим чувствовал, что вязнет в этом разговоре. Не может прекратить его, несмотря на то, что Роман вышел за рамки дозволенного и останавливаться, похоже, не собирался. — Зря думаешь, что у тебя с ним нет ничего общего. — Рома, — Вадим произнес это мягко, сдерживая накатившую злость. — В следующий раз подумай получше перед тем, как открывать рот. — Или что? — Посмотри на себя, — Вадим бросил сигареты на диван и придержал Ромин подбородок, не позволяя отвернуться. — Ты сочиняешь дерьмовую музыку для горстки модников, которые варятся в своём крошечном мирке и считают, что если надеть какие-то особенные шмотки, разговаривать исключительно о фильмах Карвая и почаще упоминать о том, как все прекрасно в Европе, то здесь, — он сжал пальцы сильнее и кивнул головой в сторону окна, туда, где Москва расползалась светящимися щупальцами дорог в чернильном пятне. — Все вдруг изменится, расцветет сказочным цветом и превратится в сраный Диснейленд. Ты щёлкаешь вытяжкой, Киселёв снимает свою морду на камеру и считает лайки на Ютубе — вы оба нихрена не знаете о настоящей жизни, Рома. Только Киселёв, в отличие от тебя, не пытается казаться умнее, чем он есть. И не торчит на траве. Он замолчал, чтобы перевести дыхание — Логинов подцепил в нём мутное, ядовитое раздражение. Логинов, наверняка выросший, как и Кира, в семье работников сраной сферы культуры или дипломатов. Ему повезло родиться в Москве, где всё, чего он хотел, приносили на блюдечке: кушай, Ромочка, и не обляпайся. Хочешь играть на синтезаторе — вот, пожалуйста. Любишь мальчиков — не стесняйся, они у нас есть. — О, — Роман не убирал его руку — смотрел в глаза, насмешливо и чуть сощурившись. — Ну, в таком случае, что о ней знаешь ты? Вадим отпустил его подбородок. Он не любил эти воспоминания, но Логинов вытащил их наружу — робкое, едва слышное материно: «Саша, пусть он попробует», в ответ на слова отца о том, что в столице ему нечего делать. Тесная кухня в доме на улице, заканчивающейся ничем — пустырь, грязь по весне, ржавеющие гаражи. Последним, выпускным летом Вадим просто поставил отца перед фактом: он прошёл вступительные в три университета, и он уедет в Москву, даже если его запрут в комнате. В семнадцать это «даже» казалось очень важным — как и брошенное отцу «мне ничего от тебя не нужно», когда тот сказал, что не собирается помогать деньгами. Вадим этого и не ждал. Ему не были нужны деньги — ничего, кроме одобрения. Но отец повёл себя так, как будто вместо нормального, человеческого будущего его сын решил бухать по подъездам и перебиваться случайной работой. «Он не хочет тебя отпускать, потому что боится за тебя, — вечером, когда отец ушёл выпивать к Игнатенко, мать постучалась к Вадиму в комнату. Присела на край разложенного дивана, глядя, как он методично складывает в спортивную сумку вещи. Ветровка, пара джинс, футболки и тёплая толстовка — на осень должно было хватить, а зимние вещи можно было забрать и позже. — Помнишь Димку из второго?» Вадим помнил. Димка из второго подъезда был старше на пять лет; он уехал в Москву учиться, но завалил сессию. Повестки в военкомат приходили его матери весь год, а Димка косил, мотался по квартирам знакомых, и в конце концов ввязался в какую-то мутную историю. Его то ли подставили, то ли он сам наворотил дел, но закончилось всё колонией под Брянском — и уже оттуда Димка вернулся обратно в Ярославль. Осунувшийся, дёрганый, с воровскими наколками на руках. Конечно, в итоге он спился. Как и все. Но на отца эта история произвела неизгладимое впечатление. «Я — не Димка, мама, — Вадим пихал шмотки в сумку, но те отчаянно не лезли, и он сел на вытертую ковровую дорожку, подумав о том, что надо будет выбросить постеры из «Ровесника». Мало ли, что отцу взбредёт в голову, когда он уедет — а фотографий с парнями в стопке, которую он хранил в ящике дивана, было куда больше, чем с девчонками. — Я сюда не вернусь» Чем, интересно, занимался в это время Логинов? Ездил с родителями в Европу, выбирал между историческим или журфаком, трахался со своим первым парнем на чьей-нибудь даче? — Побольше твоего, — сказал он Роману, поднявшись с дивана. — Тебя, кажется, ждёт Саша? — Я говорил, что он меня ждёт? Логинов встал вслед за ним. Запахнул халат и небрежно завязал пояс узлом — ворот разошёлся на груди, открывая свежий, темнеющий засос. Вадим не любил следы, но с Романом это не работало. Стрелецкий вгрызался в светлую кожу каждый раз, словно это было его целью — пометить, запятнать, оставить между точками родинок послание — кому? Мелиху? Кому-то другому, с кем Логинов переспит под травкой после очередной вечеринки? Самому Роману? Чтобы он помнил, глядя на себя в зеркало. — Если бы ты пришёл ко мне таким, — Вадим окинул Логинова взглядом, задержавшись на покрасневших от поцелуев губах. — Я бы вышвырнул тебя из дома. — Правда? — в голосе Романа послышалось раздражение — ломкое, пробивающееся через его спокойный, неспешный тон. — И сколько раз ты выставлял за дверь Киселёва, когда он приходил к тебе — таким? Роману снова удалось зацепить его, но теперь Стрелецкий почуял нутром вязкое, гадливое удовлетворение. Логинову не понравились его слова — значит, он почти докопался, почти попал в слабину, пока что не имеющую имени. — Ты вытираешь об него ноги, а он продолжает на тебя молиться, так ведь? — медленно, смакуя каждое слово, произнес Вадим. — Он любит тебя, а ты пользуешься этим. Тебе нравится это слепое обожание. — И? Вадим любил этот момент — когда оппонент выдавал себя в мелочах. Молчал чуть дольше, чем стоило бы. Отводил взгляд. Не успевал продумать свой следующий ход. Позволял говорить дальше, надеясь выгадать время на ответ, но всё, что случалось потом — атака с удвоенной силой, агрессия в словах, резкий уход от темы, уже не было способно вернуть превосходство. Вадим бил в брешь с упорством и вкусом и не отпускал до тех пор, пока у противника не оставалось сил защищаться. — В чём твоя проблема? Ты так хочешь быть любимым, что готов терпеть ради этого слабовольную тряпку в постели? Роман молчал, впившись взглядом в его лицо. Оставалось надавить ещё немного, чтобы фасад треснул, и через разлом выплеснулась неконтролируемая реакция. Обида или оскорбления. Ругань или злой ответ сквозь зубы. Вадим не был уверен, чего стоило ждать от Романа — и оттого азартнее подцеплял осыпающуюся штукатурку, сдирая её слой за слоем. — Или ты проверяешь, где у него предел? Насколько дерьмово ты можешь себя вести, до какой степени ты можешь быть собой, пока тебя не кинут? — Ты забываешься, Вадим. Стрелецкий облизнул губы, почти что физически ощутив чужое недовольство. Логинов предупреждал его. И не хотел продолжать. Это было очевидно, и это было именно то, чего Вадим добивался. — Так же, как и ты, — ответил он. — Так в чём дело? Тебя, может, не долюбили родители, Рома? Все проблемы — из детства, ты же умный… Ему не удалось закончить фразу. В его лицо врезался кулак — справа, почти у виска. Вадим успел увернуться от прямого удара, но на большее не хватило притупленной алкоголем реакции. Боль была короткой — перед глазами вспыхнуло и потемнело на секунду, и Стрелецкий отшатнулся назад. — Я передумал помогать тебе, — резко, с нажимом на каждое слово заговорил Логинов. — Разбирайся с Кисой сам. В ушах противно, нудно звенело. Роман предусмотрительно отошел за журнальный столик — значит, понимал, что может получить в ответ. Но опускаться до пьяной драки Вадим не собирался — он сглотнул, чувствуя во рту медный привкус и, облизнув губы, мстительно выдохнул: — Тогда забудь о студии. — Договорились. Мобильник Вадима, лежащий на столике между ними, разразился звонком. Роман бросил на экран короткий, острый взгляд и коротко бросил: — Возьми трубку. «Мама». Вовремя. Вадим сгрёб мобильник со стола. Глаз залила теплая кровь, и он провел свободной рукой по лицу прежде, чем принять вызов. — Вадим, — голос его матери был тихим, на грани едва слышного шёпота. — Вадим! Отец в больнице. — Что? Стрелецкий на секунду прикрыл глаза. Мог ли этот вечер закончиться еще хуже? — Он запретил звонить тебе, — мать говорила торопливо, невнятно, так, что Вадиму пришлось напрячься, чтобы понять её. — Всю неделю. Ему было плохо. Он отказывался от врачей. Я просила его, Вадим, но ты же его знаешь, он же… — Знаю, — оборвал её Вадим. — Что случилось? Его отец умудрялся отравлять ему жизнь даже сейчас. Сейчас, находясь в нескольких сотнях километров от Москвы, в сраном Ярославле, в сраной больнице, куда он загремел, похоже, по собственной вине. — Предынфарктное состояние, — глухо ответила мать. — Он в реанимации. Меня не пускают туда. Я не знаю, что мне делать. Даже, блядь, не инфаркт. Вадим прикусил язык, едва не сказав это вслух, и развернулся, чтобы дойти до ванной. Кровь капала на ковер. Перед глазами поплыло. Романа в гостиной не было. — Вадим, — повторила его мать, судорожно выдохнув в трубку. — Ты сможешь приехать? Хотя бы на один день. Пожалуйста. Вадим. Стрелецкий сжал мобильник в руке крепче — отлично, только этого цирка с конями ему не хватало. Сейчас, когда нужно было думать о просранных на Мелихе деньгах, болтливом языке Киселёва, Кире, играющей за его спиной заодно с Романом, о самом чертовом Романе и о том, что, блядь, этот мудак сделал с его лицом. Вадиму было плевать на отца — инфаркт или недоинфаркт. Без разницы. Но он не мог свалить разборки с больницей на плечи матери. Матери, которая сейчас наверняка не могла найти себе места в пустом коридоре, которая металась из угла в угол: потерянная, бледная, робеющая перед врачами. — Я приеду, — сказал он. — Утром. Езжай домой, мам. Голова болела. Вадим отключил связь, не дослушав материны слова, и дошёл до туалета. Обдал лицо холодной водой и сжал зубы — правая сторона горела, как ошпаренная кипятком.Он потрогал висок пальцами — висок вспух, верхнее веко заметно отекло. — Блядь. Стрелецкий сполоснул лицо ещё раз. И, подняв голову, увидел в отражении за своей спиной Романа. Логинов стоял в дверном проеме, прислонившись плечом к косяку. Давно, что ли, наблюдал? Вадим развернулся, и Роман молча швырнул ему в руки полотенце. «Спасибо, что не в морду», — хотел сказать Стрелецкий, но благодарности он точно не чувствовал. Только изматывающую, ядовитую злость. Он приложил полотенце к виску, не сводя глаз с любовника. Прикидывая, что будет лучше — разбить ему нос, заехать в глаз, или вмазать по губам, чтобы он расхлёбывал собственную кровь. Или оставить это всё на потом. Когда он вернется из Ярославля. — Не переживай, — в голосе Логинова не было ни заботы, ни сожаления, ни даже насмешки. — Красоты не убавилось. — Кто учил тебя извиняться? — спросил Стрелецкий. — Мама или папа? Передавай им, что получается хуёво. — Извини, — ответил Роман. — Не получится передать. Вадим бросил полотенце в раковину. Логинов нарывался — с упорством, так, как будто сводить счёты нужно было не Стрелецкому, а ему самому; он не стал ждать ответа. Вадим сжал его предплечье, когда тот уже развернулся, чтобы выйти в холл. Толкнул к стене, и Роман подался легко. Не сопротивляясь. Молча уперся лопатками в дверь встроенного шкафа. Стрелецкий ждал агрессии, но Логинов просто смотрел на него — спокойно и внимательно. — Что? Это было всё, что он сказал. И Вадим запоздало понял, что он и сам не знает, чего хочет. Все-таки разбить Логинову морду, чтобы уравнять счёт? И что дальше? Кира, будь она неладна, снова оказалась права — его план не сработал. Кира, к которой у него было достаточно неприятных вопросов. — Ничего, — он отпустил руку Логинова и сделал шаг назад. — Мое стоп-слово — это «вали из моей квартиры нахрен, Рома». Логинов не ответил. Вадим прижал ладонь к виску, молча наблюдая за тем, как Роман надевает кроссовки и наматывает на шею шарф; под пальцами тут же стало влажно от выступившей крови. Значит, ему точно придётся заехать по дороге до Патриарших в клинику. И появиться в офисе с распаханным виском. Великолепно. Входная дверь закрылась за Романом с глухим стуком.