Иерихон

В купе экспресса было душно. Вадим выкрутил кондиционер на максимум, бросил пальто на пустое сиденье справа, мобильник — на стол под чисто вымытым окном, и отхлебнул из стакана кофе. Если главной задачей в жизни баристы, готовящего американо в кафе при вокзале, было спалить языки посетителей, он справился блестяще — но Стрелецкий, поморщившись, сделал еще один глоток. Язык обожгло снова, почти так же сильно, как в первый раз. Вадим сосредоточился на этом ощущении, глядя на асфальт перрона, медленно плывущий внизу. Поезд потянулся из Москвы в сторону Ярославля. Три часа и двадцать минут в тишине: Стрелецкий мог бы попробовать поспать, но организм перешел в аварийный режим. Он чувствовал это в кончиках пальцев — острая, сводящая кости тревога, как предвкушение озарения, замаячившего где-то на горизонте. «Ебать, да у меня сейчас инсайт случился» — сказал ему однажды Киса, начитавшийся каких-то постов в «Фейсбуке» об очередном скандале в светской тусовке, и этот идиотский термин всплыл в памяти, вынырнул из глубины, куда осыпалась вся бессмысленная информация. Вадим подцепил мобильник со стола. Открыл аккаунт Киры и забил в поиске имя Логинова. Романов среди друзей его жены обнаружилось с десяток, если не больше — предпоследний снизу оказался тем, кем нужно. Кофе остыл до приемлемого состояния. Фотографий, которые выложил сам Роман, было немного, и ни одной — с ним самим. Здания, улицы, предметы. Вадим мельком цеплял геотеги — Лос-Анджелес, Лиссабон, Осло, Мадрид. Среди этого обезличенного репортажа попался только один кадр, который давал хоть какую-то информацию: белые лилии в хрустальной вазе на фоне Колокольникова переулка. Хрусталь преломлял солнечный свет: на белый откос окна падали радужные пятна. Вадим посмотрел на дату — публикация семилетней давности. Вообразить, что Роман встречался с Мелихом так долго, было сложно. Вадим переключился на вкладку с фото, где Логинов был отмечен — здесь ситуация складывалась иная. Романа тегали, кажется, все и везде — на вечеринках, в клубах, фестивалях, выставках, в горах, даже, блять, на серферской доске. Стрелецкий на пару секунд остановился на этом кадре: Роман смотрелся на серфе весьма органично. На следующем кадре Логинов ел лапшу в китайской забегаловке. Вадим пролистал дальше и наконец нашел, что искал. Два года назад. Красный родстер с откинутой крышей на обочине шоссе. У Романа — растрепанные волосы, мятая футболка, белые шорты, пыльные кроссовки и широкая улыбка. Пики кипарисов на заднем плане. Дорожный указатель на итальянском. И «Alessandro Melikh» в авторах поста. «Con Roma a Romа»* Вадим поморщился от каламбура, которым Мелих подписал фото. Если Роман при любом удобном случае цитировал Библию, то его дружок, наверное, сыпал фразеологизмами. На том и сошлись? В комментариях под фото друзья Мелиха соревновались в остроумии: «Tutte le strade portano a Roma»* «Aut Roma, aut nihil»* Стрелецкий допил холодный кофе, методично листая фотографии — Александр выкладывал фото с Романом много и часто, похоже, совершенно не беспокоясь о том, как это выглядит со стороны. От счастливой идиллии — или от кофе на голодный желудок? — стало подташнивать. Самая первая отметка с Романом на фото от Мелиха была трехлетней давности. Раньше — ничего. Лилии появились до Александра. Лилии стояли в квартире Романа, в которой он не жил с Мелихом. Или вообще не жил. Вадим вдруг задумался о сходстве между «Ривьерой» и Колокольниковым: он водил на Кутузовский любовников, а Роман привел в аскетичную двушку без следов бытования его самого. Бесценный, гениальный, чистый, как утренняя роса Роман, которого так настойчиво оберегала Кира, которого боготворил жалкий любитель свадеб и Италии, который… Врал о цветах. Кончал на лицо, не спрашивая разрешения. Трахался под носом у своего будущего муженька в Лучинском. Торговался о деньгах. Предлагал заткнуть рот Киселеву. Сочинял музыку для людей, которые собирались на нелюбимых им же тусовках. Сжимал пальцы на горле, не дожидаясь стоп-слова. Разбирался в Священном Писании как проповедник, а богохульствовал, как еретик. Сознательно отказался от выбора — и кто же здесь бежит от себя, Рома? Вадим смаковал эту мысль, листая последние фото из тех, где был отмечен Логинов. Темная фигура на фоне ярко-белого пространства какой-то выставки; размытая в неоновом свете — за микшерским пультом. «Ты вообще уверена, что знаешь, кто он?» Он написал это Кире, когда поезд остановился на станции между Москвой и Ярославлем. Снег валил с такой силой, как будто март не собирался наступать. «Нет. Но я знаю, кем он был» «А как насчет того, кем он стал?» Кира скинула ему снятую на мобильник фотографию с пленочной камеры. Вадим узнал пианино: черное, с двумя латунными подсвечниками, стоявшее в гостиной в Лучинском. Изредка на нем играли гости Киры, но большую часть времени оно служило предметом интерьера и не более того. На фото за пианино сидел угловатый мальчишка в бейсболке, из-под которой торчали остриженные по скулы русые волосы. Руки — вот, пожалуй, и все, что не изменилось в Логинове с тех пор. Красивые даже в четырнадцать — или, сколько ему было на этом кадре? Больше? В Ярославле за девчачьи патлы и пианино ему бы точно прилетело на районе. В Москве он музицировал за антикварным «Бехштейном», выпущенном в позапрошлом веке, в гостях у дочери дипломата. «Спасибо, что не скрипач, — ответил Вадим. — Он что, выбирал обои нам на кухню?» Скриншот с лилиями со страницы Романа Кира изучала дольше, чем думала над предыдущими сообщениями. «Забавно. Составляешь портрет по постам? Если ты еще в поезде, поспи хотя бы час. Ты бредишь» «Ты говорила с Мелихом насчет контракта?» «Ты считаешь, вечер пятницы — это идеальное время, чтобы сообщать такие новости партнерам? Еще и без личной встречи?» Вадим проводил взглядом красную надпись «Александров» на фасаде вокзала. Он повысил ставки, но Роман не играл по правилам. Роман блефовал и доставал из рукава лишние карты. И разменной монетой в этой игре был Саша, мать его, Мелих. «Можешь ничего не сообщать» «В каком смысле?» «Я хочу новую тачку сейчас, а не через полгода. Контракт останется в силе» «Так теперь дело в тачках? Умножай на два, мне тоже нужна моральная компенсация» «Попроси Романа сыграть тебе на пианино. И, кстати — он не просил меня вернуть контракт Мелиху. Он хотел бесплатную аренду на год для себя. Это входило в твои планы, когда ты отправила его ко мне в офис?» «Хотел, но не получил?» — уточнила Кира. — «Рома умеет удивлять» «Я выдернул чеку. Граната — твоя. Решай теперь этот вопрос с ним» «Вижу, тебе полегчало. Это плохой знак» «В точку» Вадим переключился с мессенджера на браузер. Он не стал писать Логинову, к чему была эта ложь о цветах тогда, четыре месяца назад в Колокольниковом. Он открыл первый попавшийся в выдаче поисковика сайт доставки цветов и выбрал букет белых лилий. Вбил в форме заказа «уточнить дату и время у адресата», а в строке для пожелания на открытке — «Кофемания на Белорусской. Понедельник, 13:00». Роману придется сыграть на его поле — без возможности сжать пальцы на горле. Без контакта. Без секса. И Вадим полюбуется тем, как он будет выкручиваться. В семь тридцать поезд прибыл на вокзал Ярославля. Стрелецкий взял такси до больницы — обшарпанной, облезлой, с распечатанными на принтере и приклеенными к входной двери объявлениями: «Вход в травмпункт — со двора» и «Без бахил не входить». В пластиковом контейнере, висевшем на стене проходной, бахилы, разумеется, закончились. Он сел на железный неуютный стул, дожидаясь, пока уборщица, вызванная охранником из недр больничных коридоров, справится со своими прямыми обязанностями. Если с такой скоростью здесь работало все, то удивительно, что скорые подвозили в приемный покой не трупы, а живых людей. Грязные бахилы вываливались из мешка, уборщица заталкивала их обратно деревянной палкой от швабры, кто-то должен был принести новые, но не она, а завхоз, который конечно же никуда не торопился. Если бы не просьба матери приехать, Вадим отправил бы сюда ассистентку — она бы продрала шпильками с десяток бахил и довела персонал до сердечного приступа. И, вероятно, отказалась бы сдавать пальто от «Марни» в гардероб. С запросом, который Вадим отправил час назад, Алёна справилась как раз к моменту, когда чистые бахилы заняли положенное место в контейнере. Вадим прочитал несколько сообщений от ассистентки, поднимаясь по лестнице на третий этаж. Четко, по делу, без лишней информации. Она договорилась о встрече с заведующим отделения — и удалось же вызвонить его в такую рань в выходной, — достала личный номер главного врача больницы, если заведующий включит заднюю, скинула список круглосуточных банкоматов в округе и финальным аккордом добавила: «если нужен курьер — организую. Напишите контакты, адрес, время». Далеко пойдет. На прошлогоднюю премию Алёна купила студию в Москве — вместо «дыры в Мытищах», как сказала она сама. С ее внешностью могла бы и насосать — но мозги у его ассистентки были в правильном месте, и Вадим это ценил. Как, впрочем, и желание сделать начавшуюся не в том месте и не в тех условиях жизнь приемлемой для себя. Отец Вадима не задержался в реанимации и суток — его отправили в кардиологическое, мать не поехала домой, и теперь она, не спавшая всю ночь, поднялась с продавленного бежевого дивана, стоявшего у стены больничного коридора, и шагнула навстречу Вадиму. — Здравствуй, Вадим. Она обняла его — крепко и коротко. И задержалась взглядом на заклеенной пластырем брови Стрелецкого. — Привет, мам. — Что случилось? Мать прижала сухую ладонь к его щеке. Заглянула Вадиму в глаза. Вспомнился десятый класс и драка во дворе за школой — ему тогда прилетело в нос и по ребрам. Он не любил драться, но отвечал, если не было других вариантов. В тот раз перевес оказался не на него стороне. — Ничего, — Вадим накрыл ее руку своей и улыбнулся. — На бокс решил походить. Прилетело от партнера. — Вы там совсем в Москве с ума посходили, — сказала ему мать. — Платите за то, что можно бесплатно получить. — За что мы там только не платим, мам. К отцу не пускают? Вадим кивнул в сторону палат. По коридору, шаркая тапками, медленно шел старик с капельницей. Из этой юдоли скорби Стрелецкому хотелось эвакуироваться как можно скорее — желательно, прямо сейчас. — Он спит, — мать подвинулась, пропуская старика. — Там негде сидеть, поэтому я тут вот. — У них что, на всю больницу нет ни одного стула? — Один есть, — ответ матери был спокойным, как будто ситуация с отсутствием необходимой людям мебели ее нисколько не возмущала. — Там Анечка, она вторую ночь не спит, я ей уступила. Выяснять, кто такая Анечка и почему она не спит, Вадим не стал. Он оставил мать в коридоре — караулить пробуждение отца, — и поднялся на этаж выше. Пожалуй, это были самые короткие переговоры в его жизни: заведующий отделением молча выслушал его, посмотрел на сумму, которую Вадим написал на листке для заметок казеной ручкой, кивнул и сухо добавил: — Это лучше на улице передать. Вадим остановился взглядом на его лице. Заведущий был молодым, с короткими кудрявыми светлыми волосами, мягкой линией скул и ямочкой на подбородке. Кира бы сказала: «Какое провинциальное лицо, хоть к Гоше Рубчинскому его отправляй». Правда, после косметолога, двухнедельного отпуска и решения проблем со стульями. Антон Анатольевич выглядел заебанным жизнью прямо с утра, и Стрелецкий на какую-то секунду задумался о том, как вечером он садится в свою «Шкоду» девяносто восьмого года выпуска, едет в обратную сторону от дома и ебется в однушке на левом берегу с ординатором. Или хирургом. Или, черт знает с кем еще ебется. Вадим повертел в пальцах ручку. Заведующих отделением больницы он еще не трахал. Антон Анатольевич посмотрел на сверкающие бликами часы Стрелецкого, потом на обручальное кольцо. «Ulysse Nardin»* на циферблате ему конечно ни о чем не говорило — но и не для него было написано. — Сейчас? — спросил Вадим. — Или вечером? Он поправил часы, оттянув рукав джемпера. Скользнул рукой вниз по запястью и неспешно потер большим пальцем кожу под ремешком, наблюдая за собеседником. — Я заканчиваю в шесть, — ответил Антон Анатольевич, спрятав взгляд в чьей-то медкарте. — Я на такси, — сказал Вадим, оперевшись локтем о стол. — Подъехать ровно к шести? К воротам? На парковку? Подойти на проходную? Я же тут у вас совсем не ориентируюсь, Антон Анатольевич. После такого количества вопросов и обращения по имени не смотреть на него заведующий уже не мог. Вадим прижал пальцы к своим губам — задумчивый жест, ничего вызывающего, но он прекрасно знал, как это действует в сочетании с его внешностью на тех, кто не прочь заиметь член во рту или заднице. Он не собирался ебать Антона Анатольевича. После Логинова он не хотел ебать никого, кроме самого Логинова. Но заведующий спалился, как мальчишка, и Вадима это позабавило. — Не надо мерзнуть на улице, — сказал Антон Анатольевич, и добавил чуть тише. — Я живу на Радищева. Если вам удобно. Попался. — Я бы с удовольствием, — Вадим улыбнулся, глядя на заведующего в упор. — Но у меня поезд в семь тридцать. Мы даже чайник вскипятить не успеем, Антон Анатольевич. — Чайник? — заведующий моргнул, и Вадим с удовольствием отметил, как непонимание в его взгляде сменяется стыдом. Что ж, Антон Анатольевич, придется тебе кипятить чайник своими силами, хоть ты и нафантазировал свидание с залетной птицей, подумал Стрелецкий. Но вслух он сказал другое, утешительное и почти ласковое: — Спасибо за помощь, Антон Анатольевич. Я был бы рад заехать к вам лично, но отправлю курьера. Напишите, пожалуйста, адрес и время. Он подтолкнул к заведующему второй листок для заметок — медленно, прижимая пальцами к стеклу, которым был накрыт деревянный стол. К стыду Антона Анатольевича добавилось смятение. Получив назад листок с размашистыми врачебными каракулями, Вадим протянул руку и пожал влажную ладонь заведующего — вежливо, уже без намеков. — И вам спасибо, — Антон Анатольевич вздохнул свободнее, снова занявшись изучением медкарт. — Мы переведем вашего отца после обхода. — А, да, пока не забыл, — Вадим задержался на пороге кабинета, придержав рассохшуюся деревянную дверь. — Поставьте в тридцать второй палате раскладушку. А то у вас там к вечеру будет труп вместо посетителя, Антош. Он оставил Антошу в окружении горшков с фикусами: разбираться с картами, стульями, раскладушками и несбывшимися надеждами. Хотелось есть и пить нормальный, не из автомата, кофе, и он уговорил мать позавтракать в ресторане на набережной. — А мне Анечка говорила, что заведующий по пятницам не принимает, — сказала она Стрелецкому, когда тот вскрыл коробку с бутылкой красного, которую купил по дороге в ресторан. — Еще как принимает, — Вадим усмехнулся, сунув конверт с наличными внутрь, и задвинул тонкую деревянную крышку подарочного ящика. — И по пятницам, и по субботам. Если есть, что принимать. — Много попросил? — осторожно уточнила мать. Если бы Антон Анатольевич хотя бы примерно мог представить себе, какими суммами Стрелецкий вертел на досуге, он бы расплакался от скромного размера собственной взятки. — Немного, — ответил он. — Мам, может ты уже сделаешь себе загран, а? Если отец не хочет никуда ехать, так давай хотя бы ты съездишь. Ты на Эйфелеву башню хочешь посмотреть? Или, может, на Лазурном берегу полежать? Обсуждать продажность системы с матерью Стрелецкому не хотелось. Он привычно вырулил с неприятной темы на безопасную, ковыряя вилкой принесенные официантом сырники — неплохие на вид и вкус, щедро политые вареньем и сметаной. За всю свою жизнь его родители ни единого раза не были заграницей. Каждый год они ездили в тошнотворный пансионат в Кисловодске по путевке от работы отца; Вадим помнил его еще из детства. Постные лица, котлета с макаронами на общепитовской тарелке в обед, телек в холле между номерами и банные процедуры по воскресеньям. Последний раз Вадим был там в шестнадцать. Тогда вместе с ними в Кисловодск поехал сослуживец отца — с женой и двумя дочерьми. Пока отец до красной рожи и одышки торчал в парной, Павел Игоревич шутил, что, пожалуй, уволится в будущем году с работы и станет банщиком, тайком передавал под столом Вадиму свое пиво в жестяной банке и просил называть его без отчества, просто Пашей. Паше было двадцать восемь. Паша лупил Вадима веником по спине, по ягодицам, по ступням, придерживая крепкой рукой за щиколотки. Вадим прятал мокрое пылающее лицо в сгибе локтя, прикусив щеку изнутри зубами до крови, а потом не мог встать с раскаленной жаром полки, потому что тогда Паша увидел бы незапланированный результат своих банных трудов. Паша не был геем. Он просто был, был все две недели, пока длилась путевка в санаторий. В парную Вадим с ним больше не заходил. Но сидел за соседним столом каждый ужин, по диагонали, смотрел, как Паша разламывает пальцами хлеб, макает его в подливу, смеется, ругается, шлепает жену по заднице, вроде как в шутку, прямо при дочерях, а она — ее имени Вадим не помнил, — говорит, что он идиот. В последний вечер перед отъездом домой Паша надрался с отцом в сквере у фонтана. Паша позвал Вадима с собой сгонять за пивом в продуктовый на соседней улице. Он шатался, гремел бутылками, протянул одну на обратной дороге Вадиму со словами «выдуй, пока папаша не видит, я не сдам» и потрепал его твердой ладонью за плечо. Вадим был в майке без рукавов. Плечо — голое. Пашина ладонь — горячая. Вадим открыл бутылку о железную ограду сквера. Пробка улетела куда-то далеко в кусты. Пиво, пенясь, потекло по пальцам. Паша сел на бордюр, прислонился спиной к забору и сказал ему: — Ты же в Москву собираешься, да? Поступать? Вадим кивнул. Он не стал садиться — так и стоял рядом, глотая теплое пиво, и смотрел сверху вниз на загорелую пашину шею, на волосатые руки, на тонкое кольцо на пальце. — Собираюсь. — Ну и правильно. Нехуя в Ярославле делать. Потом Паша уехал сам. Вместе с семьей — отец сказал, что он попросил перевод в Октябрьский вагоноремонтный в Санкт-Петербурге, продал квартиру в Ярославле и поселился где-то там, в пригороде. Вадим больше ничего о нем не слышал. Но Паша оставил след — неудобный, душный, томящий по ночам. Из Паши проросли постеры в «Ровеснике». Что с этим делать, Вадим не знал — тогда, в семнадцать, не знал. Он поступил в МГУ и ушел с головой в учебу, потом — в работу, и только спустя время позволил себе попробовать то, чего так хотелось. Теперь ему было почти вдвое больше. У него не было проблем с тем, когда, как и где заниматься сексом с мужчинами. С какими именно мужчинами. До недавнего времени. — Ну как я его оставлю одного тут, Вадим? — мать покачала головой, помешивая сахар в чашке с чаем. — Он же яичницу себе с утра сам пожарить не может. Мы уж как-нибудь без Лазурного берега, тут летом на пляже хорошо. Может быть, в следующем году получится Асю к нам привезти на неделю? А вы с Кирой сможете вдвоем в отпуск съездить. — Посмотрим, — Вадим пожал плечами, представив реакцию Киры на такое предложение. — С нами в отпуск няня ездит, мам. Это все равно что вдвоем. Упоминать, что их совместный с Кирой отдых случался раз в год, Стрелецкий не стал. Его жена, не обремененная необходимостью ездить в офис пять раз в неделю, за последние пару лет обкатала с Асей и помощницей пол Европы. И на вопрос «Где тебе больше понравилось: в Италии или Испании?» Агния уверенно отвечала: «В Италии. Там макалоны с кетчупом, пицца и дже-ла-то!». Предположить, что Кира согласится отправить дочь на пляж на берегу Волги, заваленный в жару потными телами, как живым ковром, было сложно. — Поэтому я и предлагаю сделать загран, — сказал Вадим матери. — Съездим вместе куда-нибудь. Ася тебе проведет экскурсию по лучшим детским площадкам Ниццы. Отцу оформим доставку еды на дом на две недели. — Да, надо сделать, — размыто согласилась мать, но Стрелецкий прекрасно знал, что это всего лишь мягкая формулировка отказа. — Может быть, в следующем году? — В следующем году, — повторил он, допивая кофе. — Отличный план, мама. На экране мобильника, лежащего перед ним на столе, всплыло уведомление. «Заказ доставлен» Мгновенной реакции он не ждал, но воображение дорисовало: раскочегаренный чугунными батареями тесный подъезд дома в Колокольниковом, темный проем, Роман — растрепанный, босой, в домашних трениках и растянутой футболке. Или — открывший дверь выдроченной по всем архитектурно-интерьерным канонам квартиры, в которой он жил с Мелихом? Ну, в таком случае, Роману придется объяснять дорогому жениху, кто дарит ему цветы субботним утром и назначает встречи в обед. Вадим улыбнулся, смахнув пальцем уведомление с экрана. Второй вариант был бы шикарным завершением истории с лилиями — очень жаль, что курьеры не записывают на видео реакцию получателей. Сообщение от Романа пришло спустя пару часов, когда Вадим курил на балконе родительского дома. Мать готовила обед, в доме пахло котлетами на весь первый этаж, и сидеть, глядя в постоянно включенную на Первом канале плазму в гостиной Стрелецкому не хотелось. Теперь он смотрел на скованную льдом Волгу — широкую, спокойную, со зданием речного вокзала на противоположном берегу. У берегов лед начал вскрываться, расползаясь черными трещинами и полыньями; с реки дул холодный, промозглый ветер. Роман прислал голосовое. Вадим положил мобильник на перила. И поставил громкость на максимум. «Очень сложно. Для утра субботы. Пощади». У Романа был хрипловатый, сонный голос. Несколько секунд Вадим слушал фоновый шум — шорохи, хлопки, звук текущей воды. «Это какой-то ребус? Или пассивно-агрессивный ультиматум?». Снова шум. Что-то упало. «Что ты хочешь услышать? Или что ты хочешь, чтобы я сделал?» Загудела кофемашина. Вадим задумался о том, а не было ли это голосовое экспериментальным форматом коммуникации от Романа? Или упражнением в звукозаписи? «Ты двинутый, Вадим, ты в курсе?» Роман сказал это мягко. Почти нежно. Кофемашина перестала молоть зерно. Вадим угадал следующий звук — кофе порциями лилось в стакан. «Присылаешь мне букет с запиской вместо того, чтобы говорить словами. Через рот». Будь это телефонный звонок, Вадим сказал бы Роману, чтобы он перестал греметь кухонной утварью и закончил свои рассуждения поскорее. Но управлять записью Стрелецкий не мог. И вот теперь он был почти уверен, что Роман записал голосовое именно по этой причине. Слушай, но не перебивай. Как несколько месяцев назад, когда Роман набрал ему по видео — здесь же, в доме на набережной. Смотри, но не касайся. История закольцевалась. Как иронично. «Лилии красивые. Спасибо». Роман заговорил громче — как будто взял мобильник в руку и поднес его ближе к губам. Все посторонние звуки исчезли. Остался только плотный, ровный поток: монотонно, без пауз. «Надеюсь, они не задушат меня во сне. Или не начнут разговаривать. Вместо тебя. Ты придумал план? Что ты будешь говорить в понедельник? Захвати листочек в клетку. Будем играть в морской бой. Подбит. Подбит. Мимо. Потоплен. Знаешь, я иногда думаю — надо было послать тебя нахрен еще осенью. Но я не жалею, нет». Роман замолчал. Но запись не закончилась. Семь секунд абсолютной тишины. И в конце — почти насмешливое, с улыбкой, которую Вадим почувствовал в голосе Логинова: «Я приду, конечно. Закажи мне латте на кокосовом». Переслушивать этот импровизированный трек Вадим не собирался. Но переслушал — позже, вечером, в обратном поезде на Москву. Два раза.