Contra spem spero

Мне никогда не нравилась осень. Она слишком быстро опустошает улицы, поглощая зеленый цвет и замещая его сначала на теплые оттенки, а потом и вовсе оставляя без красок. И кажется, словно это некая подготовка к концу: ты видишь, как люди мрачнеют, сливаясь с землей и дождем; как птицы встревожено кружатся над головами прохожих, будто прощаются, чтобы никогда уже не вернуться. Ты слышишь шелест деревьев, и кажется, словно они жалуются и вымаливают пожить еще чуть-чуть цветными, но их никто не слушает, отбирая последние покрасневшие листья с некой жесткостью. Осень депрессивная, переполнена апатией и безжизненностью, и от этого мне начинала мерещиться моя смерть, мои последние попытки ухватиться за ускользающую нить, что живила мою душу с рождения. Мне часто снилась моя мать. Она устало смотрела исподлобья, словно осуждала, но на губах ее виднелась осевшая теплота и ласка. Она выглядела седой, но несчастной, от чего сердце внутри трепыхалось, словно канарейка в клетке. Я любил видеть ее другой: очаровательной, с искрами в зрачках и ярким карим цветом радужки, с розовыми щеками, которые кто-то, словно в лепестки сакуры окунул и подарил нежный оттенок. Мое детство оказалось коротким, лишенным материнской любви. Мать внезапно начала терять вес, словно ссыхалась на глазах. А также ее душил кашель, будто она всю жизнь скуривала по три пачки сигарет в день. Мы жили бедно, отца не видел ни единого раза. Я знаю, что мама часто плакала по ночам, потому что слышал каждый всхлып, когда стоял под дверью комнаты. Я понимал, что у нас материальные проблемы, потому что на ужин всегда был просто рис. Пару раз я пробовал мясо овцы, когда мама подрабатывала на участке напротив нашего, присматривая за чужими детьми, чтобы прокормить собственного ребенка. Соседи разводили овец и иногда выплачивали мясом за проделанную работу. Это были счастливые моменты детства, но все перечеркивала болезнь, которую в нашем забитом поселке не могли толком лечить — не было соответственных лекарств. Мне было почти десять, и я не мог ничем помочь, поэтому часто просто сидел возле кровати, целуя мамину бледную шершавую ладонь, словно понимал, что завтра могу больше не услышать ее приятного голоса, не чувствовать пальцы в своих волосах, не греться в объятиях. Врачей в нашем поселке было двое — каждый в разных концах. Когда я бежал по запыленной дороге в надежде, что пожилой мужчина в белом халате придет, скажет, что это лишь простуда, и защитит маму от смерти — не думал, что возвращение в дом заставит бессильно упасть на колени и уткнуться лбом в край кровати, где лежало холодное мертвое тело. Болезнь оказалась намного сильнее. Я тогда не разбирал речи врача в силу своей необразованности и неопытности, но диагноз «туберкулез» сбил меня с ног метким ударом, потому что я понимал, что это слово плохое. И я запомнил его на всю жизнь, шепча во сне каждую букву по очереди, словно в бреду, на протяжении многих лет. С тех пор я скитался по улицам, выпрашивая деловых и постоянно занятых соседей взять меня к себе помогать хоть в чем-то. Я был согласен на уборку конюшен, на чистку обуви хозяев по утрам, на презрительное отношение к себе и тяжелые взгляды, лишь бы выжить, потому что остался один на один с собой. И я выжил, перетерпел, сотни раз промолчал, прикусывая острый на слова язык зубами, лишь бы не взболтнуть лишнего и не вылететь с пустыми карманами из дома соседей, которые дали возможность существовать. И едва ли мне стукнуло двадцать — я бросился наутек от них, пока все спали. С минимальной суммой на жизнь меня понесло в объятия города Тэгу. О нем я слышал лишь краем уха от богатых торговцев, которые приезжали дважды в год в поселок и продавали крупу местным. Тогда мое воображение подкидывало мне различные картинки пафоса и пышности городских, красоту их манеры речи и скромность взмахов рук. Я представлял, что однажды буду на их месте, стану кем-то в этой жизни, найду себе утверждение. Поэтому мчался с неким поднесенным настроением в город, подальше от прошлого. Хотел забыть то грязное детство, когда меня не считали за человека, пользовались безысходностью и худым положением дел. Пользовались моим одиночеством. Мне повезло. Я познакомился со старшим профессором, он проникся моей историей и предоставил мне работу. Не сложную и малооплачиваемую, но я был доволен. Продажа яблок на рынке в центре города — не слишком плохая перспектива, как мне казалось в юные годы. И я был благодарен аджосси за помощь. Мне нравилось работать с людьми, общаться и запоминать умные слова, догадываясь о их значении. Тогда я думал, что жизнь имеет свойство все же налаживаться. И сейчас, когда я вспоминаю о прошлом, мне становится как-то не по себе. Я не могу сказать, что я был несчастливый в те времена. В моей памяти хранятся и теплые моменты. Например, ласковый взгляд матери, когда я ночью прибегал к ней в кровать, просясь позволить спать возле нее, потому что детская фантазия сводила меня с ума. А еще то, как я по-хулигански гонялся за соседскими цыплятами, подгоняя их веткой к небольшому озеру и смеясь на всю улицу, когда желтые и пушистые клубки пищали при виде воды. Но, в основном, я себя жалел больше, нежели любил, и все, чего не касался мой взгляд, превращалось в серость. Я научился выживать, но научиться жить так и не получилось. Но все же я не остался один. У меня был друг, хороший друг, единственный друг. С Сехуном я познакомился во время продажи яблок. Тогда завезли новую партию пузатых красных фруктов, и они моментально привлекли внимание парня где-то на пять лет младше меня. На вид ему было пятнадцать, но на деле оказалось, что разница всего в два года, и он уже совершеннолетний. Парень просто пожирал яблоки глазами, но по его внешнему виду я понял, что тот не из богатой семьи. Он был совсем как я, только младше. С таким же затравленным взглядом и с грустью, что скопилась в уголках губ, опуская их своей тяжестью вниз. Я не задумываясь подбросил красное яблоко в воздух, и реакция парня оказалась достаточно хорошей, потому что он ловко перехватил его, удивленно поднимая на меня взгляд и непонимающе хлопая ресницами. — Дарю, — бросил я ему, слегка улыбаясь. И то, как зажглись глаза парня, перевернуло во мне все вверх тормашками. Он сжимал яблоко пальцами, словно кто-то мог отобрать его в этот же миг, и когда наши взгляды снова встретились, его губы приоткрылись, выпуская наружу короткое, но искреннее «спасибо». Я знал, что это станет началом чего-то хорошего, по-братски похожего между собой. Парень представился Сехуном, а я долго не мог решиться на знакомство, но заставил все же себя вымолвить собственное имя. — Джонин, — задумчиво тогда произнес новый знакомый, — красиво звучит, мне нравится. Я не знал, что комплименты — это что-то приятное, потому что меня никто не хвалил и не говорил обо мне в позитивном русле. Поэтому меня подкупили слова Сехуна так, как подкупают детей конфетами. После того дня Сехун приходил ко мне частенько поболтать, а я все отдавал ему по яблоку каждый раз, надеясь, что никто не заметит небольшой потери количества товара. Он рассказал мне, что является сиротой, и еле сводит концы с концами, пытаясь прокормить себя. Тогда я понял, что моя жизнь не была настолько плохой в сравнении с жизнью Сехуна. Потому что я не спал в соломе, не ходил босым по снегу из-за отсутствия обуви и не делил с дворовыми собаками одну еду. Все лето мы общались так, словно знали друг друга с рождения. В сентябре меня выгнали с работы за крупное хулиганство. Какой-то наглый пьяный мужчина решил своровать ящик с яблоками, который я должен был сторговать за день и получить маленькую выручку. Сехун краем глаза заметил, как неизвестный подкрадывается, словно кошка, замышляя воровство. Он окрикнул меня, и я не долго думая схватил первый попавшейся предмет в руки — это оказалась стеклянная бутылка из-под кефира, что лежала возле прилавка на протяжении недели — и ударил вора по голове. Кровь пачкала землю, а люди на рынке поднимали панику со скоростью света. Хозяин прилавка в тот же день выставил меня на улицу, не заплатив даже за честно проработанный день. Я не знал, что делать дальше, но Сехун обнимал за плечи и говорил, что мы справимся. Я почему-то ему поверил, запоминая каждую эмоцию на его лице. Мне стало жаль, что Сехуну больше не будут перепадать яблоки. Ступая ногами по пыльной дороге, мы оба закашливались, и это невольно напоминало мне мать, от чего внутри все сжималось, выворачивая наизнанку каждый орган — я сильно по ней скучал, но пытался не травить себя мыслями о прошлом. Сехун что-то щебетал под боком о том, что знает, где можно переночевать в случае ливня, потому что над головой посерело в считанные секунды, предвещая грозу, но мне было порядком все равно на погоду. Я лишь думал, повезет ли нам найти хотя бы еще одного такого профессора со свободной вакансией, потому что самому устроится на работу без образования — заоблачное желание. И когда я дернул Сехуна за рукав потрепанной рубашки, вынуждая обратить на себя внимание, тот каким-то образом понял меня без слов, роняя «Джонин-хен, мы справимся!», от чего сразу полегчало, словно проблема решилась сама собой. Я знал, что дружба будет долгой.

×××

Мы с Сехуном плелись вдоль одной из главных дорог в Тэгу и говорили о чем-то совсем бессмысленном для нас обоих. Я крепко держал метлу, взмахивая ею в разные стороны и подымая вокруг клубки дыма, а младший деревянными граблями убирал листья с обочины. Нам дали возможность поработать неделю уборщиками, пока двое других работников болели то ли гриппом, то ли чем-то более серьезным. Я никогда не интересовался науками, не учился ни в школе, ни в лицее, так же и Сехун, но поговорить на серьезные темы нравилось обоим. — Как думаешь, какой формы Земля? — спросил я у друга, щурясь от солнечного света. Работа за разговорами шла быстро и вполне качественно. — Не знаю, плоская, наверное, потому что как мы тогда ходим ровно и не падаем? — Сехун задумчиво опирался подбородком о край инструмента, действительно размышляя над вопросом. — А, может, она бесконечная? — предположил тогда я, но то, как кто-то прокашлялся демонстративно сбоку, сбило меня с мысли. Я обернулся на звук и замер на месте: передо мной стоял парень, одетый в дорогую одежду из качественного крепкого материала, о котором мы с Сехуном даже мечтать не смели: кожаные черные туфли, пальто теплое и совершенно новое на вид, брюки из плотной ткани, обволакивающие худые ноги. Его руки были спрятаны за спину, от чего казалось, что он из королевской семьи, и вышел поглядеть на свой народ в будний день. Я долго не решался посмотреть в глаза, потому что мне казалось, что это преступление, и меня могут судить за это. Ведь очевидно, что молодой человек был из богатой семьи, у которой огромное состояние. — Простите, что так бесцеремонно смею прервать ваш диалог, но я не смог себе отказать в том, чтобы исправить вас, — его голос звучал мягко, и когда я решился поднять на него взгляд — дыхание перебило, а в груди сердце сорвалось на бешенный ритм. Незнакомец был прелестно красив, словно сошел с картин известных художников; его карие глаза сияли интересом, волосы развевались на ветру, а губы были насыщенного красного оттенка, какими бывают дорогущие сорта роз в палисадниках богачей. Я не мог отвести взгляд, а воистину роскошная сдержанность его речи отобрала у меня возможность молвить и слово. — Вы говорите, что Земля плоская или бесконечная, но она, на самом-то деле, круглая. Так первым посчитал Пифагор еще в шестом веке до нашей эры, заявив, что Земля имеет шарообразную форму, — парень сверлил меня взглядом, но в голосе не было ни единой нотки восхищения собой или же петушиной напыщенности. В тот момент я почувствовал себя самым настоящим глупцом — впервые отсутствие образования вызвало у меня чувство стыда и униженности, словно у меня не было и прав говорить со столь интеллектуальной личностью. Я молчал, а Сехун взвалил эту проблему на себя: — Пифагор? Я могу с ним увидеться? Молодой человек засмеялся отчего-то, и мне показалось, что друг ляпнул что-то совсем не умное. — Вы невнимательны, я же сказал, что он предположил это еще до нашей эры, — он не шутил, он не издевался, просто подчеркнул ключевой момент своей речи, и тогда я подумал, что лучше бы Сехун промолчал. Мне внезапно захотелось расспросить об этом ученом побольше, но сделать это мне не дал чужой настойчивый голос где-то из-за спины: — Молодой господин, колесница прибыла, садитесь, будьте добры, — я обернулся и увидел мужчину лет шестидесяти. Он в уважительно поклоне приглашал жестом руки, видимо, этого незнакомца, похожего отчего-то на принца своими утонченными чертами лица. — Простите, должен ехать, — парень любовно стряхнул невидимую пыль с плеч, хотя мне казалось, что его одежда была чистая, да и воротники рубашки, что ненавязчиво торчали из-под теплого пальто, выглядели накрахмаленными до идеальной белизны. Затем он мягко улыбнулся, словно ему было жаль, что разговор оборвался столь внезапно, и вздохнул. — Прощайте. Я стоял, как будто в рот воды набрал, и не знал, сказать ли прощанье в ответ. С одной стороны это уважительно, но с другой… Мне банально не хотелось говорить то же самое в ответ, поэтому я прочистил горло и ответил другим, неожиданным для меня «До встречи». Тогда я подумал, что так могу дать себе надежду на то, что это не последний наш общий разговор. От пожилого мужчины, что придерживал дверь для незнакомца, я улавливал каждую букву, чтобы узнать хоть какую-то информацию о прелестном парне, и когда тот обронил «Господин Джунмен» — мое дыхание сперло. Это «Джунмен» моментально врезалось в мою голову, будто что-то сверхважное, и я лишь вцепился в рукав потерявшей цвет от постоянного ношения кофты Сехуна, словно мои ноги подкосило. Друг недоуменно взглянул на меня, но, кажется, его голова до сих пор была забита мыслями о Пифагоре. Лошади призывно зафыркали и затопали копытами, словно им было невтерпеж уже стоять на одном месте, и когда дверца колесницы захлопнулась, животные рванули с места, поднимая пыль дороги в воздух и заставляя меня смотреть вслед уплывающей от моего взора колесницы с молодым господином — Джунменом. Сехун начал бубнить, что опять нужно будет убирать эту часть улицы, потому что поднявшаяся пыль захватила с собой и убранные тщательно кучки листьев с обочины, играясь ими, рассыпая их по всей дороге, а мне было в тот момент абсолютно все равно. Я продолжал искать глазами очертания колесницы вдали, словно был в открытом океане и выглядывал намеки на остров.

×××

Уборка улиц закончилась столь внезапно, как и началась, и теперь мы снова оказались без работы и минимальных денег на еду. Сехун не выглядел обеспокоенным, но у меня внутри что-то сжималось до боли в конечностях, до скрипа в висках. Казалось, что люди вокруг то и делали, что насмехались над нашим положением, но из-за собственных гнусных мыслей я даже не замечал, что им и вовсе все равно. Сехун отшучивался постоянно, пытаясь меня растормошить, потому что другу прекрасно было видно, как на моем лице застыла гримаса отчаяния и безысходности. Но ему не удалось из меня вытянуть даже малейший смешок. — Ну хватит уже, Джонин, не кисни! — его голос звучал обеспокоенно, а я начинал злится. — Сейчас главное — не отчаиваться. Мы парни крепкие — не пропадем. Меня передернуло от слов «не пропадем», потому что друг так фальшиво делал вид, что все в порядке, хотя мы были в ужасном положении: без образования, без хоть какой-нибудь черной работы, без еды и теплой одежды, хотя зима уже сопела в спину. Не знаю, какой меня черт тогда дернул, но от чего-то язык начал ронять глупые фразы, в которых я винил всех, кроме себя. — Это ты во всем виноват! — я был морально подавлен и не знал, что таким образом подливаю только масла в огонь, в котором сам себя и сожгу позже. — Ты! Ты виноват! Зачем тогда сказал, что кто-то ворует тот чертов ящик с яблоками?! Меня бы не поперли с единственного места, которое могло обеспечить мне хоть какую-то жизнь, — я не понимал, что говорю, и то, как Сехун ошалело выпучил глаза, как он удивленно хлопал ресницами — меня не остановило. — Джонин, ты чего? — друг попытался схватить меня за локоть, но я лишь увернулся от прикосновения и зло взглянул ему в глаза. — Ты испортил мне жизнь, из-за тебя я сейчас голодный уже второй день, от тебя исходят одни проблемы! — в тот момент мне казалось, что я единственный, кто прав, я видел жертву только в себе. И все, что накопилось во мне за месяцы — переживания, подавленные слезы — начало выливаться одним потоком из моих уст. Я не мог остановиться, не мог сдержать отчаяние в голосе, поэтому продолжал винить Сехуна во всех смертных грехах. — То есть мне нужно было тогда промолчать? А не кажется ли тебе это не совсем дружеским поступком? Что ты вообще такое городишь? — друг нахмурился и скрестил руки на груди. Я не понимал, почему должен оправдываться, поэтому продолжал нести чушь несусветную. — А друзья ли мы вообще, Сехун? — Что? — Мы друзья? Сехун опешил от такого вопроса. Уголки его губ и вовсе опустились, а глаза опустели в считанные секунды. — То есть ты сомневаешься в этом? — он спросил это совсем тихо, и я не заметил разочарование в голосе. Мне почему-то стало так паршиво, и я промолчал, не зная, что ответить. — Значит так, да? Тогда котись к своим яблокам! Иди, проси на коленях прощенье за то, что защищал сохранность товара, иди и унижайся! А я пойду своей дорогой, — он замялся на секунду, а потом с какой-то жесткой кривизной в голосе добавил: — Друг. Я видел, как фигура Сехуна растворялась вдалеке, как его плечи были опущены, словно он нес на них мешки с рисом. Я также видел, как он зло носками старой обуви пинал камни по дороге, но с места мое тело не дернулось, чтобы остановить его. Гордыня победоносно хлопала в ладоши внутри меня. Я развернулся и пошел в другую сторону — к выходу из города.

×××

В ноябре темнело моментально. Уже под вечер я выбился из сил и еле передвигал ногами. Жажда меня сушила, а голод напоминал о себе ежеминутно. В тот момент мой разум остыл, и я начал воспроизводить ситуацию вновь и вновь в своей голове. То, какие слова лились уз уст, то, как обидчиво Сехун развернулся и ушел прочь. Я ошибся, когда обвинил его во всем, и понимал, что без него лучше бы мне не было. Мысли нещадно пожирали меня изнутри, а усталость подкашивала ноги. Я отдалился от города настолько, что даже не слышал его шум издалека. Передо мной открывались узкая дикая дорога и леса, что манили зеленью сосен вдали. Я потерялся и не знал, как вернуться обратно. Многочисленные тропинки сбивали меня с толку, и я только то и делал, что винил себя за халатность. Понимание того, что детский побег наделал мне больших хлопот, нещадно крошило совесть на кусочки, заставляя жалеть обо всем сказанном и сделанном. Я бродил в поисках верного направления, но каждый раз, как ступал на какую-то тропу — возвращался на одно и то же самое место. Это происходило бесконечное количество раз. Мне ужасно хотелось пить. Настолько сильно, что губы от пересыхания начали трескать, но взгляд не мог поймать ни единой избушки, ни единого намека на жизнь. Вокруг была тишина, и лишь встревоженные писки птиц в воздухе придавали хоть какое-то настроение. Я понимал, что повел себя, как последний дурак, как ребенок. Особенно тогда, когда покинул город, поддаваясь своим эмоциям. Потому что сейчас, когда я даже не мог сориентироваться на местности, рассудок вернулся в мою пустую голову и кричал о глупости поступков. Ноги устали, и я еле передвигал ими. Было принято решение нырнуть в какой-то куст, дабы переночевать. Я просто молился, что завтра, когда посветлеет, я смогу вернуться в город. Темнота — хоть глаз выколи. Я увидел заросли кустов за десяток метров от узкой дорожки и решил пойти туда. Кусты оказались широченными и не колючими, поэтому мне удалось улечься с горем пополам. Земля отдавала сыростью и холодом, отчего тело моментально начало мерзнуть и дрожать, словно стадо пугливых зайцев, что попались случайно на глаза волкам. Но я был уставшим и измотанным, поэтому, сомкнув глаза, моментально провалился в сон. Мне снился Сехун, который улыбался ярко и обнимал меня за плечи. Он был одет в красивую одежду, а подошвы его обуви не были стертые до дыр. Глаза друга сияли счастьем, и его кожа не была болезненно бледной. Мне понравился такой Сехун. А еще я видел молодого господина. Тот стоял немного дальше, сцепив пальцы рук за спиной, и наблюдал за нами. Его рубашка была белее снега, контрастируя с темно-русыми волосами, а кожа манила своим бархатом. Молодой господин смотрел на меня чувственно, словно отец на сына, который окончил все классы школы на отлично. И мне показалось, что в его глазах плясали искорки теплоты. Я разговаривал с Сехуном, но не мог оторвать взгляд от него — невысокого, хрупкого и сдержанного господина, словно был благодарен за что-то. Я проснулся резко, будто кто-то бросил в меня камень; на улице начинало светлеть. С последних выживших листьев на кустах на меня слетали холодные капли, оседая на лице — ночью прошел дождь. Я глянул на свою одежду, и та оказалась напрочь промокшей. Горло болело, от чего я сделал вывод, что промерз капитально за ночь. Но, по крайней мере, из-за влажности воздуха пить хотелось немного меньше. Когда я вылез из кустов и оглянулся вокруг — мне не показалось абсолютно ничего знакомым, и тогда я понял, что вспышки злости никогда не приводят к добру. Я бродил в поисках города до самого вечера, и за все это время на глаза не попался ни один человек, ни одна собака, лишь деревья, высаженные в хаотичном порядке, словно под копирку — все одной высоты. Голод отбирал все силы, и жалкие попытки насытиться какими-то красными ягодами не приводили ни к чему хорошему. А еще пугало отсутствия хоть какого-то средства защиты. И я проклинал тот день, когда продал маленький серебряный нож, найденный у соседей в конюшне еще в детстве, во время кормления лошадей. Я шел вдоль дороги в надежде остановить какую-то карету или воз, чтобы добраться до города, но, как на зло, ничего на глаза не попадалось. Я устал и просто сел в подсохшую, начавшую терять свой цвет траву, выставив ноги вперед так, чтобы те лежали на дороге. Потемнело слишком быстро, и перед глазами начинали вспыхивать звезды одна за другой. Я пытался посчитать их количество, щурясь и закусывая губу, но сбился со счета на втором же десятке. Звезды были просто точками на небе, и мне никак не укладывалось в голове, почему люди изображают их с пятью острыми углами, словно они могут причинить боль. Сехун часто говорил мне, что людям свойственно делать выводы без подтверждающих фактов, и я понимал, что он прав, как никто другой. И в случае со звездами, и в случае с моей внезапной вспышкой гнева, которая скреблась на дне души, где-то там, в объятиях совести. Меня клонило в сон, а еще тянуло холодом, отчего я чувствовал, как кончики моих пальцев леденеют, словно превращаются во ледышки. Веки тяжелели и с каждой секундой опускались все ниже и ниже, пока вовсе не прикрыли глаза. Я чувствовал, что проваливался в дремоту, чувствовал, как мышцы расслабляются, избавляются от напряжения, я слышал монологи ветра и его одинокую грустную трель. Мне не было страшно, но замерзнуть ночью не хотелось. И когда я уже почти склонился на бок, засыпая в сидячем положении, мой слух уловил какой-то стук издалека. Мне казалось, будто это Сехун забивает гвозди в доски, как он делал это раньше, мастеря что-то похожее на укрытие от дождя, когда было совсем худо. И я не сказал бы, что мне было плохо. С Сехуном не было плохо вообще, в каком бы положении мы не оказывались. Я снова начинал себя жалеть. Но стук продолжал распространяться, он кружил вокруг меня, дразнил уши. А потом и вовсе исчез. Словно его и не было. Мне стало интересно, я открыл глаза и начал фокусировать взгляд: вокруг все было размыто, словно мне в лицо бросили песок, от чего я моргал часто и всматривался в темноту. Очертания чего-то большого объявилось передо мной. Я увидел колеса, услышал нетерпеливое фырканье и уловил взглядом обеспокоенное бледное лицо, что выглядывало из небольшого окошка. Это была карета, а в ней находился кто-то до безумия белоснежный и встревоженный. Кучер спустился на землю, похлопывая лошадь по бедру, и приоткрыл дверцу. Оттуда соскочил низкий парень, и тогда я понял, что это господин Джунмен.