Делай, что должно. Хранители

      Письмо из Фарата, от Совета Чести, прилетело в Ткеш, в дом Солнечных, в конце лета. Видно, старейшие нэх давали новому Хранителю время освоиться в Ташертисе, привыкнуть к иным порядкам, законам и обычаям, принять их. Кэльх был им за это благодарен весьма и весьма: они с Аэно как раз успели разобраться со многими неотложными делами. И с украшениями Кэйлока, и с Лашши и Ликом, и с обучением Аэно. И даже успели отплясать в кругу, да так, что к нему не решились подступить даже мать с сестрами, до того жаркой была их пляска. Косились на них после этого... Со смешками, понимающе, и одновременно с теплом. И чуть ли не пинками выставили с праздника, когда вывалились из круга растрепанные, ошалелые. Кэльх так точно: забыл уже, как может откликаться родная земля, одаривая и отдариваясь, почти подтрунивая над непутевым Хранителем. Аэно и вовсе как кот отфыркивался, глотая воду из поданного кем-то кувшина. Кэльх на него засмотрелся... Тут-то рука отца на плечо и легла, подталкивая к дому.       — Идите, огонек, идите. После вернетесь, как остынете.       Нет, из круга они тогда не голышом выскочили, но разницы не было никакой: всем и так все было яснее ясного. И «остывали» они до поздней ночи, а вернее — до раннего-раннего утра, так что и праздник уже закончился, и люди разошлись, и дом утих — а им все было не оторваться друг от друга, не разжать стиснутых рук, не прекратить поцелуев, несмотря на огнем горящие губы. Так и уснули, не раскатившись в стороны, одним целым. Утром шипели оба и смеялись, и обещали больше так не засыпать... Глупости говорили, конечно — было потом так, и не раз.       Но кроме обещаний та ночь оставила и что-то другое. Не просто тепло — а как будто второй огонек, где-то там, за сердцем, за прячущейся внутри неугасимой искрой, за живущим в груди огненным зверем. И когда Кэльх на следующий день вызвал Чи`ата, то чуть не отшатнулся: размах крыльев огненной птицы вырос раза в три, если не в четыре. В тот же день с ладоней Аэно спрыгнул не рысенок — рысь.       А теперь вот письмо.       Совет Чести прислал самое наиофициальнейшее из возможных: нарочный из столицы вручил нэх Орте свиток, запечатанный черно-алым сургучом с оттиском Большого Круга Стихий. Глава рода Солнечных торжественно сломала печать на семейном совете, пробежала написанное глазами и перевела взгляд на старшего сына и его ученика:       — Совет Чести Ташертиса желает видеть вас в Фарате не позднее, чем через декаду.       — Вспомнили, — хмыкнул Кэльх.       Сколько лет не вспоминали — а тут нате. Наверняка Чемс виноват, кому еще было рассказать о случившемся? Сам Кэльх о новом Хранителе молчал, понимая, что пока не утрясется и не уляжется, пока сам окончательно не выздоровеет, пока Аэно к Ташертису не привыкнет — в столицу лучше не ехать. Но на старого друга Кэльх ни капли не злился, в конце концов, и сам уже подумывал послать весточку, начать потихоньку готовиться к дороге. Так что из-за стола он поднялся с невольной улыбкой.       — Мы пойдем собирать вещи. Матушка...       — Идите уж.       Волнение Аэно он чувствовал так же, как если бы оно было его собственным, хотя юноша держался ровно, с деланным спокойствием. Кого другого оно бы обмануло — не было ни легкой дрожи рук, ни закушенных губ, ни невольно мечущегося взгляда. Кэльху хватило увидеть глубокие борозды на ладони, в которой, пока шли наверх, Аэно сжимал подвески своего браслета. Поэтому, едва закрылась дверь, и привычно лег на место крюк, поймал, обнял, легонько прижимая к себе.       — Ну что ты, рысенок? Тебе нечего бояться.       — Я не боюсь, — почти возмутился Аэно, но в плечо уткнулся лбом, сцепил руки на поясе. В грудь Кэльху отдавались быстрые удары его сердца, потихоньку замедляющиеся: объятия Аэно действительно успокаивали. — Я не уверен, что мне удастся внятно объяснить Совету то, что я хочу объяснить. Слишком уж мало информации. Я не готов...       — Значит, это отложим на потом. Аэно, я сам хочу прежде заглянуть в библиотеку Хранителей. Там собираются все данные, что с нами связаны, в том числе и о подобных выгораниях. Посмотрим, может быть, найдем что-то, или Замс Чистый огонь подскажет, — Кэльх мягко погладил Аэно по спине. — И не переживай, рысенок: Совет это не Круг Чистых, у нас другие нравы.       — Я должен увидеть их сам, прежде чем оценить, — Аэно чуть фыркнул, потерся носом о плечо любимого. И запрокинул голову, прищурился, глядя в лицо Кэльху: — Значит, библиотека? Это о-очень интересно. Надеюсь, меня в нее пустят?       — Кто же не пустит в библиотеку Хранителей Хранителя? — усмехнулся тот. — Так что... Собираемся? Если выедем сразу, то можно не спешить.       — Да, собираемся.       За лето Аэно стараниями Солнечных оброс кое-какими вещами, усилиями Кэльха, нещадно гонявшего ученика в разы больше и крепче, чем в Эфар-танне, вырос из своего парадного костюма и горских одежек, верней, раздался в плечах, а вот подрос совсем чуть-чуть. Но собирал он теперь те вещи, к которым привыкал три месяца, пошитые по традициям Ташертиса: легкие сорочки с присборенными на узкие манжеты рукавами, шерстяные и полотняные спаши и штаны — широкие, свободные, которые тут было принято затягивать кожаными ремешками на лодыжках и заправлять в короткие сапожки. От прошлого остались разве что браслеты, которые Аэно упрямо взял с собой. Пусть на местных одежках они смотрятся слегка странно, а рукава спаша приходится присобирать — но не мог он окончательно расстаться с напоминанием о родине. Он ведь по-прежнему анн-Теалья анн-Эфар! И Кэльх на эту тему молчал, понимал и не осуждал. Сам сколько по горам в плаще бегал, не в силах окончательно переодеться в уну. Да и... Такое не явное, но подчеркивание: вот он, новый Хранитель, родом не откуда-то — из Светлых земель! — сейчас играло им на руку. Любопытства будет много, да, но вот агрессия — вряд ли. Скорее уж почти сочувствие: в Темных землях знали, как до сих пор не любят Огонь там, за горами.       Провожали их всем семейством. Кэльха перетискали все, от мала до велика, он потом, оказавшись в седле, еще долго не мог отдышаться, все поводил плечами, на которых повисели даже уже подросшие дети. Но улыбался шало, счастливо, потому что только так и стоит оставлять дом: чтобы пылал за спиной очаг, и все было хорошо.       С Аэно прощались чуть посдержаннее, разве что совсем мелким никакой закон был не писан, да Лика он сам подхватил, крепко, бережно, что-то негромко обещая малышу на ушко. Передал Рише и первым взлетел в седло. И первый час пути молчал, давая Кэльху опомниться, прийти в себя, разгореться ровно и спокойно. Дорога позволяла ехать бок о бок, почти касаясь друг друга коленями. Они не спешили — до Фарата, как говорил Кэльх, было от силы четыре дня пути, если на рысях. Кони шли шагом, скусывали высокие метелки поздней горелик-травы, на солнце вспыхивающей по обочинам язычками малинового пламени.       — Красиво здесь, — первым нарушил молчание Аэно, уверившись, что Кэльх способен слушать и говорить.       — Как и в Эфаре, — улыбнулся тот, вынырнув из своих мыслей.       Огляделся, глубоко вдохнул, полной грудью: пока жили в поместье, вокруг все время был чужой огонь, занимавший куда больше. А сейчас — только Аэно и дорога, и возможность оглядеть все свежим взором, не замутненным болезнью.       — Каждая земля прекрасна, — улыбнулся юноша. — Расскажи мне о Фарате. Хочу увидеть его сперва таким, как видел ты.       Кэльх крепко задумался: в столице он бывал раньше часто, особенно когда только-только принял обязанности Хранителя. Так что были и правильные воспоминания, не выцветшие, почти выгоревшие, а те, которыми хотелось поделиться.       — Костер до небес, — вот было первое, что пришло на ум. — Огромный, Аэно, светлыми языками — к облакам, искрами воздушных шаров, углями и дровами домов. Они, наверное, тебе странными покажутся. Одновременно приземистые и легкие, я сам не знаю, как так умудрились построить. Из светлого, теплого камня, а из окон — полотнища, всюду разные, пестрые, яркие. Люди между собой соревнуются, у кого красивее. И зелень, много зелени: деревья на улицах, цветы в кадках... Земляные без этого не могут, а огневики повсюду зажигают фонари. Представляешь: улица, по центру деревья высажены, ровной линией, а в кронах — множество крохотных фонариков? И такими же фонариками — спешащие по своим делам люди.       Аэно внимал, живое воображение рисовало самые фантастические картины, от которых он невольно усмехался. Даже тряхнул головой, чтоб прогнать самую забавную из головы: важно выступающих под сенью деревьев людей, несущих на головах вместо волос то языки огня, то вычурные бронзовые фонарики с цветными стеклами — в зависимости от того, был ли человек в воображении Аэно огненным или же земляным. Оно же, это самое воображение, нарисовало ему в этой толпе и Кэльха — в плаще с огненными перьями-крыльями, с гладеньким, но так и норовящим встать дыбом хохолком, как у Чи`ата.       А тот, не зная об этих фантазиях, продолжал:       — Еще скульптуры. Земляные от этого без ума, им дай волю — они все дома от фундамента до крыши барельефами украсят. Но в столице за этим внимательно следят, чтобы всего в меру было, поэтому порой надо осмотреться, чтобы что-то такое заметить. Зверей, под крышей или поддерживающих водостоки, резьбу над окнами, сценку, спрятанную где-нибудь за ветвями дерева. Когда строят новые дома, среди столичных мастеров сражения идут: чья очередь украшать, кому в этот раз с камнем работать, свои мечты на века воплощать. А кто не с камнем — те металл плавят. Металлических украшений тоже хватает, у нас даже оконные рамы одно время так делали. Потом перестали, но в некоторых домах еще можно найти. Такие окна звучат по-особенному, звонко-звонко, если их открыть и впустить ветер.       Аэно молча впитывал чужие впечатления, бережно, словно цветные стеклышки, просыпавшиеся из полированной трубки детского калейдоскопа, сохранял в своей памяти каждое слово. Будет время — и он купит в лавке сшитые суровой ниткой в толстую тетрадь листы местной тонкой бумаги, походную чернильницу-непроливайку и пару перьев — филигранно откованные металлические острия с резными деревянными ручками, придуманные местными мастерами. Купит — и возьмется записывать не только сказки Ташертиса, легенды, поучительные истории, вроде той, что рассказывал Кэльх о роде Чемса. Все, что помнил из тех двух лет в Эфаре, все, что узнает сейчас. Бездонная память будущего сказителя была способна сохранить все эти сокровища и так, но Аэно хотелось иного: чтобы любой грамотный человек, темный ли, светлый ли, мог прочесть то, что он знал. А еще — чтобы девочка вроде Нии однажды взяла в руки книгу — и испытала то, что испытывал он. Чтобы вместе с ним проехала сквозь сонную, разморенную жаром уходящего лета деревушку, в которой они когда-то ночевали. Чтобы вместе с ним выбралась на широкий торговый тракт и невольно распахнула глаза, глядя на огромные повозки на широченных литых колесах, запряженные могучими быками, шагающими вперед мерно и неутомимо. Чтобы так же восхищенно принюхивалась к ароматам сдобы, проезжая ранним утром мимо лотка уличного торговца. Вот разве что смех Кэльха, спешившегося, чтобы купить им обоим по пышной булке с мелкими орехами — как же тут любят добавлять в выпечку орехи! — Аэно решил оставить себе. А вот кренделя — ими он, пожалуй, поделится с той девчушкой.       Книгу — не тетрадь, — в кожаном переплете, с чуть розоватым обрезом чистых страниц, он купил себе в первой же лавке. И все шесть дней неспешного пути периодически устраивал ее на высокой седельной луке, привешивал к поясу чернильницу и покрывал страницы ровными строками убористым мелким почерком с резкими росчерками под некоторыми знаками. Выспрашивал у Кэльха местные сказки, предания, легенды — и записывал их, вплетая в описания природы, деревушек и городов, людей и животных, лесов и полей.       Кэльх посмеивался, глядя на это, и все сулил выделить под записи отдельную полку. Только не над кроватью, чтобы однажды не рухнула на голову под тяжестью томов.       — Отчего ж только полку? — хихикал юноша. — Давай сразу шкаф поставим — пополам тебе и мне? Хотя, нет, зачем тебе шкаф, тебе надо в стены ровными рядами гвоздики вбивать и картины вешать. Только рамочек накупить или наделать.       — Куда их, в два слоя, что ли? — смеялся в ответ Кэльх. — Рысенок, я слишком быстро рисую, никаких стен не хватит!       И действительно: за лето стопки изрисованных листов разлетелись по всей комнате, порой грозя занять даже бережно хранимый чистым подоконник, на котором кормили птиц или сидели сами.       — На потолок!       Аэно эти листы — наброски, черновики, начатые и неоконченные рисунки, — бережно собирал, пересматривая и восхищаясь в который раз умением Кэльха схватить мгновение, запечатлеть его в десятке стремительных штрихов — то однотонных, коричневым или черным грифелем на шершавой бумаге, то тонкой кистью по влажным листам, чтоб краска растекалась, рождая полутона и тени, то густыми, жирными мазками плотной краски по загрунтованному полотну, натянутому на деревянную рамку. Последних картин было немного, за лето Кэльх начал и полностью закончил только одну, которую Аэно немедленно, едва просохло масло, повесил напротив постели и перед сном обязательно любовался ею. Было чем: косые лучи утреннего солнца падали на камни Белых Столбов, освещая спрятанное меж щебня и прошлогодней травы гнездышко и крохотную птичку-наседку, рядом с которой вился ее храбрый маленький защитник, сверкая серебристой изнанкой крыльев и хвоста.              Так, за шутками и разговорами, доехали и даже не заметили. Просто очень оживленной стала дорога, широкой, что и четыре повозки в ряд проедут, вокруг сновали всадники, пешие, проносились мимо изящные кареты, запряженные легкими, поджарыми лошадями. Аэно стало не до записей: такой момент он просто не мог упустить, не прочувствовав всем собой. Потому что на горизонте действительно разгоралось зарево, как и обещал Кэльх: до неба, до самых легких облаков, на фоне которых круглыми бусинами были рассыпаны яркие воздушные шары.       О таких Аэно пока только слышал и дивился. В Светлых землях некоторые воздушники послабее придумали из провощенной ткани и планок делать себе крылья, со временем это вылилось в целую сеть гонцов. Здесь же пошли другим путем: да, Огню и Земле Воздух был не подвластен, управлять полетом никто из местных не мог. Но вот нагреть воздух и заполнить им огромный пузырь из особой плотной, но легкой ткани — запросто, и такие шары, привязанные прочными длинными канатами, служили для осмотра местности и просто для развлечения.       — А мы поднимемся на таком? Ох, какая красота, это гобелен? Кэльх, смотри, это же сценка из древнейшей истории? — Аэно не хватало еще как минимум десятка глаз, чтобы все-все рассмотреть, и умения раздваиваться, чтобы побродить по широким и узким улочкам, заполненным народом. Он впервые попал в такой большой город, и сравнить его с Неаньялом не мог — это были совершенно разные города. Люди, вернее, нэх, попадавшиеся им навстречу, даже приостанавливались и провожали всадников взглядами, ощущая чистейший восторг, изливающийся от совсем еще юного огневика с непривычной для Темных земель внешностью.       — Аэно, Аэно, да закройся же ты хоть немного, — только и улыбался Кэльх, глядя, как тот вертится в седле, и направляя лошадей на неприметную неширокую улочку, заросшую раскидистыми деревьями. — Успеешь разглядеть, мы сюда не на один день приехали!       — Зачем же, — прозвучал рядом чуть скрипучий голос. — Мальчик так ярко сияет, это ведь никому не повредит.       Аэно смутился, рассматривая самого настоящего «колдуна», как с гравюр из старинных книг сказок: в длинном коричневато-зеленом балахоне, с львиной гривой седых волос, лишь слегка усмиренной кожаным ремешком с гроздью яшмовых бусин. От старика веяло седой древней силой, тяжелой мощью, способной разрушить гору и сотворить из обломков мост, подобный Пальцу Великана.       — Разве что ему самому, ошалеет в конец, — Кэльх буквально слетел с седла, обнял этого незнакомца — огненные вообще часто при встрече обнимались, делясь своим теплом с другими. — Рад снова видеть, Шатал!       — И я рад тебя видеть, огонек. Какими судьбами в Фарат занесло? — говор у Шатала был совсем не характерный для темного — обстоятельный и неторопливый, и Аэно прекрасно понимал его. И проникался безотчетным доверием к этому, без сомнения, сильному нэх Земли.       — Совет вызвал, так бы мы еще до конца лета дома просидели, — Кэльх обернулся, поманил Аэно. — Мой ученик, Аэно Аэнья. «Надежда» по-горски. А это Шатал Опора, бессменный страж дома Хранителей.       Аэно с трудом удержал смешок, до того забавно прозвучали имя и прозвище рядом. Но все же сдержался, спешился, кланяясь так, как подобало поклониться старшему, облеченному уважением и некоторой властью. Не нехо, но и не простому этину. И только охнул, когда и его коротко обняли, так, что кости хрустнули.       — Совету кланяться будешь, не мне. Да вы идите, отдохните с дороги... или наоборот, погуляйте. Вечером поговорим, как поровнее гореть будете.       — Спасибо, Шатал. Аэно, пойдем, отведем коней. И спрашивай, я же вижу, тебя распирает прямо.       В тот день в дом Хранителей — то ли постоялый двор, то ли в самом деле такой странный дом на целую кучу постоянно сменяющихся гостей — они вернулись поздним вечером, до гудящих ног набродившись по городу. И до заплетающихся языков наговорившись. Вернее, Аэно спрашивал, утоляя неуемное любопытство и жажду новых знаний, а Кэльх рассказывал. Обо всем: о памятнике какому-то великому земляному магу, то ли поднявшему стену на пути потопа, то ли унявшему вулкан, пробудившийся весьма некстати. О легендарном огневике, изображенном на десятках гобеленов вместе со своим огненным крылатым ящером. Кто был известней — сам огневик или ящер, который и в одиночестве частенько встречался, было решительно неясно. О воздушных шарах и о том, как сам впервые поднимался в небо, больше волнуясь не об уплывающей вниз земле, а о том, чтобы поддерживать правильную температуру и огонь, пока наставник, посмеиваясь, давал советы. О центральной площади, посреди которой вырастал из брусчатки огромный купол, абсолютно глухой, лишь с курящимся на вершине дымком. Там, под этим облицованным мелкой драгоценной мозаикой куполом, под землей, и собирался Совет чести, прямо в самом сердце города, слыша доносящиеся сверху шаги и гул толпы. Огненные просто не смогли бы иначе, не поняли бы, как можно отгораживать место силы, вознося его в небо.       — Я читал о том, что до Раскола был единый Совет Стихий, и собирался он в каком-то Саду, но ни описаний, ни чего-то конкретного об этом месте найти не сумел, — задумчиво заметил Аэно.       Усталость приглушила впечатления, он почти зримым усилием заставил себя отложить их, чтобы позже внимательно и вдумчиво рассмотреть каждое, найти ему место в памяти.       — Может быть, в библиотеке Хранителей найдутся описания?       — Может быть, — Кэльх взъерошил волосы. — Я не облазил её всю, да и не знаю, кто кроме Замса это вообще мог бы сделать, так что узнаем у него.       Кто этот Замс, Аэно выспрашивать уже не стал. Слишком много и так обрушилось на его голову, которая от пестроты впечатлений почти кружилась. Поэтому за длинным общим столом в просторной светлой зале — почти как в доме Солнечных! — он сидел тихо, прижимаясь плечом к Кэльху и только посматривая по сторонам. Здесь собрались другие хранители, и он невольно разглядывал их, сравнивая, пытаясь понять: что же, где же?       Восседал во главе стола седой Шатал, сурово и одновременно отчески поглядывая на всех: все ли в порядке, не нуждается ли кто в чем-нибудь. Аэно он улыбнулся, кивнул на полную тарелку: ешь, мол, набирайся сил.       Другие... Двое земляных, кажется тоже учитель и ученик, напоминали неподъемные, недвижимые глыбы. Настолько недвижимые, что казалось странным, как они вообще шевелятся, поднося ко ртам вилки. И только поблескивающие из-под густых, падающих на лица волос глаза, яркие, блестящие, как драгоценные камушки, выдавали живой интерес к происходящему вокруг. Еще один хранитель, местный уроженец, тонкий, высокий и смуглый воздушник — уж их Аэно различал слету — клевал носом над своей тарелкой. Вымотался где-то и теперь, наверное, мечтает только о кроватях в уютных спальнях на втором и третьем этажах. Знойные ветра тихонько пели вокруг него, подбадривали, обещали скорый отдых, не мешая собравшимся.       Аэно почти заставил себя воздать должное вкусному ужину. Он уже привык к иным травам и кореньям, которыми сдабривали пищу в Ташертисе, к иным злакам, из которых готовили каши. Мясо — и то дарило чуть иной привкус. Однако не мог не признать, что это вкусно и насыщает ничуть не хуже привычных блюд. Пусть не так остры соусы, и не хватает ягодно-медового кваса, но травяной чай дарит успокоение и прогоняет жажду. Подчистив тарелку с жарким, Аэно аккуратно опустил нож и вилку на стол, замечая пару в меру любопытных взглядов. Странно, неужели его манеры чем-то отличались от принятых здесь? В доме Солнечных он этого не видел, но, может быть, просто не обращал внимания? Как и они? Он благодарно кивнул Шаталу, тронул кончиками пальцев руку задумавшегося о чем-то Кэльха, замершего с пиалой чая в ладони:       — Я закончил, Кэльх.       Тот отмер, покосился, тепло сощурившись.       — Идем спать? Или еще посидим? Здесь это не запрещено, вон, видишь у камина места?       И действительно, у огромного, в полстены, камина стояли разномастные лавочки и стулья, низенькие и высокие, даже лежали на сиденьях аккуратно свернутые шкуры, чтобы бросить прямо около огня. Аэно с минуту серьезно раздумывал над этим предложением. Потом кивнул:       — Если ты хочешь — посидим, я боюсь, сейчас не смогу сразу уснуть: моя голова похожа на переспелую тыкву, а впечатления — семечки в ней, и их так много, что они готовы брызнуть потоком. Я... Мне нужно выговорить хотя бы часть, послушаешь?       Кэльх молча собрал грязные тарелки, поднялся, понес на кухню, кивнув Аэно выбирать подходящее место. Здесь все по возможности делали сами, кухарка и двое слуг заботились только о чистоте помещений и свежей еде. Аэно был благодарен ему за молчаливый урок, принимая его к сведению. Он отошел к камину, выбрал пару шкур — бурых, с густым лохматым мехом, видимо, медвежьих. И устроился на них, как устраивался у очагов в ата горцев еще мальчишкой. Призванный Уруш, громадный, большелапый, сделав несколько кругов, принюхиваясь, улегся у него за спиной, согревая и даря умиротворение, подсунув лобастую башку под руку.       Вернувшийся Кэльх Чи’ата звать не стал, сел, привалившись к теплому боку Уруша. Взял Аэно за руку, переплел пальцы, подтянув поближе и никого не смущаясь.       — Ну, рассказывай, рысенок?       И Аэно заговорил, напевно, почти ритмично, создавая из слов живые картины, описывавшие Ташертис так, как он его видел. Его необъятные просторы, его леса, закрывающие ветвями небо, золотые поля, тенистые склоны рек, величаво и неспешно несущих свои воды к далекому морю. Людей и города, деревушки, дороги. Зажигающиеся в ночи огни, постоялые дворы, дающие приют усталым путникам. Он не замечал, как потихоньку присаживаются вокруг них другие хранители, чтобы послушать непривычно-тягучую речь. Видел только улыбку Кэльха, счастливую и даже отчасти гордую.       — Хорошего ты ученика нашел, огонек, — степенно заметил Шатал, когда Аэно наконец умолк, выдохшись. — Замс ему очень рад будет, да и Совет оценит.       Кто-то поднес юноше пиалу с чаем, и тот, хрипловато поблагодарив, напился.       — А завтра надо не забыть все это записать, — пробормотал он.       — А сейчас — спать, — хмыкнул Кэльх, помогая ему подняться.       В общем зале они задержались еще ненадолго: один из земляных протянул Аэно на раскрытой ладони бусину из какого-то пестрого узорчатого камня. Выглаженная прикосновениями, она была странно теплой, будто только-только разжались чужие руки. Аэно принял подарок с некоторой долей растерянности, не зная, чем заслужил его.       — Вплетешь в волосы, — подсказал тот маг, улыбнувшись.       — Или в браслет, — добавил его ученик, кивнув на неизменную кожаную плетенку на запястье Аэно.       — Спасибо, — кивнул Аэно.       Если и в браслет — то только в другой, этот, с серебром и лазуритами, он хотел оставить неприкосновенным.       Наконец, они поднялись на второй этаж, где Шатал указал им на комнату — к вящему смущению юноши, одну на двоих, хотя кровати там стояли две.       — Добрых снов, — пожелал им на прощание нэх. — И не шумите, другим не мешайте, слышишь, огонек?       Вот тут уже и Кэльх смутился, скулы слегка заалели, но он только молча кивнул. А что тут скажешь, если все и так понятно, если рук так и не разняли, поднимаясь по лестнице.       Аэно окинул кровати взглядом, чуть слышно фыркнул: вдвоем спать будет не больно просторно, а сдвигать их — тяжелые, из мореного дерева сколоченные — тут-то шума как раз и не оберешься. Но поодиночке уже просто не мыслилось лечь. Ни один, ни второй не смогли бы уснуть, как бы ни устали. В углу за ширмой нашлась дубовая бадейка и ведро с чистой прохладной водой.       — Надо ополоснуться, хотя я бы сейчас все отдал за купальни Солнечных.       — В городе есть общественные купальни, — Кэльх уже расстегивал спаш, собирал волосы ремешком, чтобы не замочить. — Потом сходим, поглядишь. Вот уж где мастера Счетного Цеха развернулись на полную, такого понастроили — диву даешься со всех этих труб и котлов. Еще и напоказ часть выставили, не иначе похвастаться.       Аэно тихо рассмеялся:       — Посмотрим завтра. Иди сюда, полью тебе.       Он колебался меж двумя желаниями: усталость давала о себе знать, но и притягательное, восхитительно-прекрасное тело любимого человека будило жар в крови. И все же сдержался, только и позволил себе ласково провести по загорелой коже, сгоняя с нее струйки воды. В ответ его почесали за ухом, будто Уруша, когда уже укладывались в кровать, умудрившись перетащить на нее обе подушки и умоститься под одним одеялом.       — Спи, рысенок... Завтра будет хлопотный день.       — Сплю, — согласился Аэно, обнимая его руками и ногами, зевнул и, кажется, провалился в сон прежде, чем закрыл рот.              День, как Кэльх и предсказывал, оказался хлопотным. И начался очень рано, Аэно только мысленно подосадовал на самого себя, что отвык вставать на рассвете. Хотелось заползти в тепло постели и добрать еще немного сна. Он заставил себя подняться, несколькими резкими движениями разогнал кровь и опрокинул на голову ковш холодной воды.       — Мне оставь, — хрипло донеслось сзади: Кэльх был такой же снулый и сонный.       Но ничего, пока умывались, взбодрились, и вниз пошли уже проснувшимися. На кухне было пусто и Кэльх, пояснив, что кухарка не обидится, огневиков она, что ли, не знает, собрал завтрак почти на горский манер: хлеб, сыр, остатки вчерашнего жаркого. После этого жить стало совсем хорошо, и, оставив Шаталу записку, что они будут в библиотеке Хранителей, Кэльх туда Аэно и повел по тихим, но уже начинавшим заполняться людьми улицам.       Фарат был большим городом, и здесь суета не утихала даже ночью, что для Аэно казалось уж совсем странно. Но спрашивать он пока не стремился: наболтался за вчера по самое «не хочу», пришел черед наблюдений. Он и выглядел сегодня совсем иначе, слегка прикрывал силу, не смотрел во все глаза, но Кэльх уже знал этот обманчиво-рассеянный взгляд. От глаз Аэньи не укрывалось ничто, будь это стайка бедно одетых, скорей, даже оборванных детей, настороженно зыркавших на хозяина булочной, что выставлял лотки с одуряюще пахнущей сдобой, недавно вынутой из печи и отстоявшейся под полотном. Или потерянно бредущая вдоль улицы старуха во вдовьем наряде. Или целеустремленно спешащие школяры. В любом большом городе есть место не только благополучию, у любой монеты две стороны.       Неторопливо, чтобы не вспугнуть детей, Аэно подошел к прилавку булочника и купил четыре огромных пирога с сырной начинкой, о чем-то перебросившись с мужчиной парой слов. Получил в ответ кивок и кривоватую ухмылку и так же медленно приблизился к потрепанным «воронятам».       — Голодны? — Взгляд нехина мгновенно отыскал главного, заводилу всей компании. — Ты разделишь на всех поровну. А потом подойдешь к булочнику и спросишь, не нужна ли ему помощь — муку сеять, орехи толочь, лотки тягать. И к вечеру вы будете сыты.       Мальчишка мрачно зыркнул в ответ. Пробежался взглядом по одежде Аэно, по его лицу, заглянул в глаза... Именно в них он увидел что-то, что заставило его серьезно кивнуть.       — Хорошо, — тихо согласился он. — Спасибо, нэх хранитель.       — Спасибо скажешь этину булочнику, парень, — Аэно открылся только на пару минут, но их хватило, чтобы обласкать теплом этих детей.       Два Хранителя уже шли дальше по улице, сплетя пальцы в легком, но неразрывном пожатии, а мальчишка, оделив своих подопечных хлебом, все стоял и смотрел им вслед, даже не торопясь вонзать зубы в истекающую запахом сдобу.              — Не понимаю, — Аэно говорил негромко и спокойно, но пальцы свободной руки безостановочно теребили серебряный язычок на браслете. — В городе куча нэх, добрый десяток, если не больше, Хранителей. Почему же?..       — Потому что даже нас не хватает на всех, рысенок. Фарат — он огромный, здесь тысячи и тысячи людей. К каждому Хранителя не приставишь, — Кэльх даже не помрачнел — чуть притух. — Чтобы совсем бед не случалось — следить удается, но плохое и плохие люди есть везде.       — Но большое начинается с малого, Кэльх. Что, если среди этих детей растет будущий Хранитель, как ты и я? Минует его шестнадцатое лето — и проснется сила?       — Значит, у Фарата появится еще один Хранитель. Думаешь, здесь не знают, куда идти, если огонь вдруг запляшет, отзываясь на твое настроение? — Кэльх сжал его пальцы. — Аэно, нэх может стать любой, не только по праву крови. Принимают и учат всех, хотя бы это мы смогли сделать.       Юноша глубоко и прерывисто вздохнул, чуть тряхнул головой, отбрасывая с лица выбившийся из заколки локон. И промолчал, явно думая о чем-то.       Они миновали несколько улиц и две маленькие площади, украшенные безыскусными фонтанами, из которых женщины и дети набирали воду. Аэно машинально отметил, что каменные чаши были чистыми, без листвы, мусора и зеленоватого налета. Видно, содержались в порядке силами тех, кто жил вокруг. Следующая площадь была гораздо больше, и на другой ее стороне возвышалось богато украшенное барельефами здание. Оно вызвало у Аэно странное, двойственное впечатление одновременно и приземистости, основательности Земли, и устремленности ввысь, свойственной Огню. Или же Воздуху. На Воздух намекали и широкие оконные проемы, забранные бронзовыми переплетами с разноцветными стеклами.       — Так странно, над ним явно поработал кто-то из воздушников... — все же высказал он свою мысль вслух.       — Вполне возможно, его строили усилиями всех Хранителей, — кивнул Кэльх. — Мог и воздушник затесаться, может, и водник какой поучаствовал. Но зато света там всегда хватает.       И это оказалось правдой: стоило им шагнуть за широкие, массивные двери, изукрашенные металлической вязью, как светом окатило, будто волной. Огромный зал купался в этом свете, мягком, ласковом, переливавшемся всеми оттенками цветных стеклышек. Эти пятна как-то на удивление ненавязчиво разграничивали отдельные группки сидений, низкие диваны у стен, рабочие столы с удобными стульями и широкую конторку, за которой кто-то стоял. Аэно даже не сразу понял, что это человек, подумал — статуя, уж больно нереально-выбеленные оказались волосы и слишком неподвижна поза.       Но статуя подняла голову, оглядела подошедших, и вот тут дыхание перехватило второй раз. В глазах беловолосого нэх полыхал Чистый огонь. Казалось, он заглянул внутрь, осмотрел самые потаенные уголки души, оценил, взвесил — и только после этого соизволил произнести ровным, ничего не выражающим голосом:       — Приветствую. Что вы ищете?       В первый момент Аэно просто ошеломленно замер, даже не сообразив поклониться: не мог понять, правду ли увидел, или померещилось? Потом все же перегнулся в поклоне младшего старшему, мысленно соотнося этого нэх с его именем и прозвищем, и убеждаясь, что не ошибся — это в самом деле Замс Чистый Огонь. И прозвание он носит недаром. Он только удивлялся тому, что внутри мага негасимо полыхает высшее проявление Стихии, и, кажется, уже не день и даже не год. Как такое могло быть? Вести речи с хранителем библиотеки он предоставил Кэльху, собственно, как почти все время в Ташертисе.       — Приветствую, — Кэльх тоже чуть склонил голову, не став ни обниматься, ни жать руку, как он это делал с иными нэх. Да тут как-то и в голову не приходило такое.       — Мы ищем информацию о выгорании Хранителей.       Замс замер, прикрыв глаза. Выражение лица не поменялось, оставаясь все таким же странно неживым, отрешенным. Потом глаза снова распахнулись, и он кивнул.       — Прошу за мной.       Движения тоже были странные. Аэно невольно изумленно следил за этим огненным: он напоминал теперь искусно сработанную куклу. Ни единого лишнего жеста, все плавно, ровно, выверено до полного идеала, будто Замс задался целью стать недостижимым совершенством. Ну не может человек быть таким! А Замс был. И вспоминался объятый Чистым Огнем Кэльх — в его голосе ведь тоже проскакивали именно такие безразличные, равнодушные нотки. Понимание того, что произошло и продолжало происходить с этим огневиком, пришло не сразу. Сперва Аэно просто отложил эту загадку на дальнюю полочку памяти и отрешился от нее, ведь они пришли сюда не Замса рассматривать и разгадывать, а по другому, очень важному делу. И Кэльх складывал ему на руки свитки, подшитые в один переплет тетради, древнего вида фолианты и что-то, напоминающее рабочие журналы — все, на что указывал хранитель библиотеки.       — Думаю, для начала этого достаточно, — проговорил Кэльх, когда Аэно стал всерьез опасаться уронить всю кипу.       — Как пожелаете, — Замс повел их обратно, к рабочим столам. Проследил, как сгружаются на гладкую поверхность набранные материалы, и, убедившись, что с ними обращаются с должной бережностью, ушел к себе, напоследок добавив:       — Обращайтесь, если что-то потребуется.       Кэльх даже отвечать не стал, что было на него не похоже. Вот только нужен ли был Замсу его ответ?       — Ну что, рысенок, делим пополам?       — Да, пожалуй. Написано-то на едином? — Аэно быстро развернул пару совсем ново выглядевших свитков.       — Если что-то будет на старых темных наречьях — отдавай мне, — предложил Кэльх, притягивая первый свиток.       — Хорошо.       В бумаге недостатка не было — они прихватили с собой по паре рабочих тетрадей. На самом деле Аэно не думал, что они сумеют разобрать даже эту кучу, ведь каждый источник информации следовало вдумчиво прочесть, чтобы не упустить ничего, ни одной крупинки смысла. Но повезло. Или не повезло, как поглядеть: Совет, что бы он там ни делал, тянул дня два. Только к вечеру второго в библиотеку проскользнул мальчишка-посыльный, безошибочно направившись к ним двоим. Не удивительно: остальные столы пустовали, библиотека Хранителей оказалась очень тихим местом. Только Замс неизменно возвышался за конторкой или уходил в затемненную часть зала, туда, где стояли бесконечные стеллажи.       — Нэх? — вежливо позвал посыльный.       Они вскинули от документов головы, не сразу заметив кого-то еще, настолько погрузились в работу, Аэно вообще еще машинально продолжал записывать кое-что в свою тетрадь.       — Да? — Кэльх опомнился первым, потер усталые глаза, недоуменно поглядел на перемазанные в чернилах пальцы. — Совет вызывает?       — Да, нэх. Вас проводить?       — Нет, спасибо, я знаю дорогу.       Посыльный кивнул и шустро убежал, наверное, у него были еще дела. Проводив его взглядом, Кэльх потянулся, до хруста, до судорожного вздоха.       — Пора, рысенок. Собирай записи, надеюсь, завтра мы сюда еще вернемся.       Расставлять набранное по местам они не стали и Замса попросили пока не трогать ничего, вложив закладки там, где остановили работу. Хранитель только плавно кивнул, не удостоив даже словом. Но они уже знали, что утром на их столе все будет так, как есть сейчас. Аэно сложил в сумку тетради с записями и тоже потянулся, покрутил головой.       — Мы на Совет прямо сейчас?       — Да, они если собрались, то ждать не будут. Идем.       Путь оказался недолгим: до неприметного здания, даже не на центральной площади, на одной из улиц вокруг. Это оказалось чем-то вроде караулки: сидевшие там нэх — воины, первые виденные Аэно в городе, — пропустили их без лишних вопросов, явно знали и ждали. Вопросы появились уже у самого Аэно, когда Кэльх принялся расстегивать спаш.       — Оставим наверху, в зале Совета очень жарко, — пояснил тот, оставшись в тонкой рубахе.       И впрямь, в комнате, в которую они завернули, на лавках и крючках лежало и висело много верхней одежды — и плащи, и спаши. Аэно последовал примеру Кэльха и тоже разделся до сорочки. Браслетов он в этот день не надевал, кроме неизменного серебряно-лазуритового. Да и волосы подвязал, только чтоб не лезли в глаза, а сейчас явно было некогда наводить красоту. Он все же пригладил свои кудри, как сумел, без гребня, затянул в хвост кожаным шнурком с подаренной бусиной.       — Все, я готов.       Дальше их путь лежал по коридорам и нешироким лестницам. Вроде бы что тут до площади, всего ничего. Но идти пришлось долго — или это так показалось? С каждым шагом воздух становился теплее и немного суше, но одновременно накатывало ощущении силы. Нет, даже Силы. Места, где властвовал именно Огонь. Аэно шел и вспоминал Учебную башню. Там было их с Кэльхом место силы. Созданное ими, ими же согретое. Здесь чувствовалась дикая стихия, укрощенная, прирученная, но... как и любая стихия — только временно. От этого было почти неуютно, несмотря на общность с Огнем. Потом Аэно заставил себя приостановиться, глубоко вдохнуть и открыться, впуская внутрь пока еще лишь отголоски, чтоб привыкнуть. В зал Совета Чести он шагнул уже полностью спокойным и собранным.       Это место одновременно походило на Круг Чистых: тоже круглое помещение, тоже неширокий проход в центр круга, даже как там вода опоясывала площадку — так и здесь вдоль стен горело кольцо огня. Вот только на этом сходство заканчивалось. Здесь не было отдельных кресел, только низенький каменный бортик, на котором сидели собравшиеся нэх. Огонь за их спинами бросал странные отсветы, кроме него зал не освещало ничто, только чуть светлым пятном выделялось отверстие там, наверху, в самой высокой точке купола. Отличались и сами нэх. Они были... простые. Именно такое слово скользнуло на язык, когда Аэно искал сравнение. Ленты и широкие рукава, праздничные одежды нехо — и, будто в насмешку, раздетые до пояса нэх. Даже женщины, а их тут было немало, остались в одних штанах и сапогах, как и мужчины, прикрыв грудь лишь широкими полосами полотна.       И последнее — атмосфера. Само настроение в зале Совета было другим. Не злоба, не агрессия, не холодность и расчет. Настороженность, внимательная и тяжелая. Ожидание, напряжение. Готовность решать и действовать.       — Совет приветствует вас, — подала голос одна из женщин, когда Аэно с Кэльхом заняли место в центре круга.       Аэно склонил голову, прижав руку к сердцу, намеренно проигнорировав традиционный глубокий поклон. Почему-то ему показалось, что так будет правильнее. Горское приветствие от всего сердца, а не заученные перегибы Кодекса. И верно: Кэльх тоже не кланялся, вместо этого открывшись полностью, так что бери — и читай, как распахнутую книгу. Его и читали, вглядываясь в пляшущее пламя Хранителя.       — Почему вы не передали весть об ученике сразу? — этот вопрос задал уже другой нэх, гибкий, смуглый и худощавый, уроженец самых южных земель Ташертиса.       — Я был болен, — ответил тот. — Боялся отправиться в путь, пока не восстановлюсь полностью.       — Что же случилось с хранителем? — громыхнул кто-то из земляных, чье внимание ощущалось даже острее, чем прикосновения теплой силы собравшихся огненных.       — Я выгорал.       Пламя у стен взвилось выше, откликаясь на поднятые брови, приоткрытые рты и изумленные вздохи. Та нэх, что приветствовала их, наклонилась вперед, вглядываясь.       — Но сейчас ты в полном порядке, хранитель.       — Да, — Кэльх не называл её по имени, хотя знал. Просто сейчас и здесь все нэх, сидевшие вокруг, были одинаково равны, одинаково достойны говорить и принимать решения. Разницы между ними не было.       — Мой ученик, Аэно-Аэнья, Надежда, сумел вылечить меня. Эту весть я собирался привезти сам, когда пришел вызов от Совета.       — Вот как... — взгляд женщины стал задумчивым. — И как же это произошло?       И Кэльх принялся рассказывать. Больше упирая на свои ощущения, на то, что творилось с его силой, восприятием, но не скрывая и эмоций. Не смог бы в таком состоянии, с открытой нараспашку душой, с максимальной искренностью, на какую был способен. Вот о событиях он порой умалчивал, мягко обходил то, что Совету слышать было не нужно, что касалось только Эфара или их с Аэно. Но подобного личного или наоборот, не ему принадлежащего, собравшиеся и не требовали.       Когда Кэльх закончил рассказ, головы невольно повернулись к Аэно. Его разглядывали как диковинку, странную и незнакомую, но уже не было той настороженности, с которой их встретили изначально. Зато любопытства прибавилось вдвойне.       — А что ты скажешь, лекарь? — в голосе нэх теперь нашлось место даже для доброй насмешки.       Аэно чуть слышно фыркнул, словно его огненный зверь.       — Скажу, что медленное выгорание — не приговор, его можно остановить, если разобраться в причинах и отыскать способ, нэх. Мы два дня провели в библиотеке, перекапывая дневники нэх и не только. Этого мало, конечно, но, если у нас будет время, чтобы систематизировать и проанализировать информацию... Истоки болезни магов, которую называют медленным выгоранием, можно найти. А когда будет найдена причина — отыщется и лекарство.       — И что же было лекарством здесь, как ты думаешь? — вопрос был задан максимально мягко, чтобы не спугнуть и не давить, а показать: его внимательно слушают, просто хотят узнать именно его, Аэно, выводы.       Аэно смутился, закраснел ушами.       — У каждого человека в мире есть... корни. Как у трав и цветов. Если надломить стебель, оставив корень живым, появится новый росток. Если резануть корень... Может случиться по-разному. Один цветок погибнет, а другой вцепится в землю оставшимися корешками и снова будет цвести, да еще и пышнее прежнего. Смотря как ухаживать. Выгорающие медленно маги — и есть такие цветы. Они еще цепляются за землю, надо только помочь.       Ответом ему было молчание, задумчивое и деятельное. Как когда-то ветерки носили шепотки нехо, так и здесь огонь потрескивал, подрагивал камень, и в этой глубинной дрожи невнятно слышались слова и фразы, пробегающие по кругу. Совет Чести обсуждал случившееся, прикидывал, что делать.       Новый Хранитель — это, конечно, хорошо, новый Хранитель из Светлых земель — лучше вдвойне. Но это все было ясно и так, и Совет уже увидел, что хотел, а нехо Аирэн и без того вел плотную переписку с Ташертисом. Но вот возможность спасти попавших в смертельную ловушку нэх...       — Нэх Чезара Отважная, — сказал кто-то за спиной.       — Да, она.       — Пожалуй.       Совет пришел к решению, и говорили уже вслух.       — Она выгорает, хотя сама еще не понимает этого.       — Попытайтесь помочь ей, — велел земляной, как бы не родня тем двоим, встреченным у Шатала. — После мы соберемся снова.       — Как бы ни повернулась её судьба, — кивнула огненная нэх. — Идите, хранители. Мы ждем вестей.