Делай, что должно. Хранители

      Аэно давно заметил: на грани яви и сна, особенно, если это был долгий сон для восстановления, его мысли разделяются, как слои воды, молока и масла. Сверху, ярче всего в последние шесть лет, с момента, когда осознал влюбленность, а затем и любовь к Кэльху, всегда были мысли о нем: как он, что с ним, где он? А глубже могли проскальзывать обрывочные мыслишки о чем-то обыденном. Вот как сейчас: сил на то, чтоб совсем открыть глаза, встать и заняться чем-то дельным, пока не набралось, вернее, они еще не проснулись — он уже не чувствовал той безмерной тяжести от магического истощения, что была. Но сквозь ресницы увидел склонившуюся над Кэльхом девушку, вспомнил ее имя — Инта, подумал, что уговорить ее сидеть в комнате с двумя взрослыми мужчинами отцу явно стоило обещания выдать замуж за того парня, что частенько дежурит на западной стене замка, недалеко от заднего двора. Инта на него давно глаз положила, а он что-то не торопится решать. А поверх всего этого всполохами проносилось: вставай, ты нужен ему, Аэнья, вставай!       Он открыл глаза, кашлянул, прогоняя из горла сонный хрип.       — Инта, брысь.       Та поглядела в ответ с укором.       — Кого позвать, нехин?       — Никого пока. Кто-то, кроме тебя, приходил? — он откинул одеяло, благо, спал в гачах и сорочке.       — Нейха Кайса, — назвала по привычному девушка, вставая и невольно отворачиваясь. — Скоро опять придет, она старается почаще забегать. Вам что-нибудь надо, нехин? Сказать, чтоб поесть принесли?       — Да, через полчаса пусть принесут. Иди, Инта.       Аэно дождался, пока она выйдет, поднялся с постели совсем, потянулся, чтоб разогнать кровь. Видно, спал сутки, а то и больше — тело немного ныло. Обошел кровать и сел на край, прижал руку ко лбу беспокойно вздрагивающего в своих горячечных видениях Кэльха.       — Леа энно, пламя мое, что ж ты сам с собой не поделил?       Пальцы зарылись в мокрые от пота волосы, прошлись по ним, медленно, осторожно, Аэно будто Чи`ата выглаживал, прикрыв глаза. А когда открыл — на ладонь словно растрепанные пуховые перышки налипли, огненные, горячие. В первый момент Аэно моргнул, не понимая: откуда, как? Никогда же раньше такого не было. Потом додумался приглядеться повнимательней и ахнул: Кайса, он помнил — она говорила что-то такое, не соврала ни капли. Огня в Кэльхе действительно было слишком много, он бился в теле, ворочался недовольно. Немудрено, что на столике миска с водой и тряпица — чтобы сбивать жар по-простому, без сил и умений нэх. А если у него выходит вот так, значит, так и надо. И Кайса, видно, за тем же забегала, хотя, он был уверен, работы у нее своей немало, да что там немало — по самое горлышко.       Аэно стряхнул «пушинки» в камин и снова вернулся к Кэльху, откинул одеяло и принялся выглаживать от макушки до пальцев ног, собирая огненный «пух» в комья, как будто вычесывал Уруша, если б тот был настоящей рысью. А что, если?.. Он вызвал огненного зверя, и Уруш мигом прыгнул на постель, улегся и взялся вылизывать Кэльха. Потом долго кашлял, пытаясь выплюнуть забившийся в пасть пух — не весь, ой не весь Аэно успел собрать.       — Ага, вижу, с этим разобрался, — Кайса вошла стремительно, даже без стука. — Сам как, рысь-кысь?       — Уже хорошо, нэх Кайса. Умоюсь, поем — и буду совсем как новенький, — Аэно слегка смутился, но четыре года в Ташертисе отучили его прикрываться, если хоть штаны надеты. Что касалось наготы Кэльха — Кайса скользнула безразличным взглядом, будто не было её. Прошла к камину, села в кресло, с наслаждением вытянув ноги.       — Тогда давай, добирай пух на подушку и рассказывай. Что у вас там приключилось? — несмотря на полушутливый тон, чуялось, что говорит она серьезно. — Я Кэльха с малолетства знаю, может, вдвоем додумаемся, что ему в голову взбрело.       — Тогда сперва расскажите о нем, — Аэно продолжил свое занятие, время от времени скатывая из вытянутого пламени комок и прицельно кидая его в камин, отчего огонь в нем взревывал и плевался искрами в дымоход.       — А что ты еще не знаешь, кысь? Я думала, вы друг другу успели уже все до колыбели пересказать, и не один раз.       — Удивитесь, но нет. Должно быть, не до того нам было. Мне и пересказывать-то особо нечего, сколько я там жил до встречи с ним. А о Кэльхе я знаю лишь ту историю с его братом. Рассказывайте. Все, что знаете.       — Эдак я тут до ночи засижусь... — Кайса вздохнула. — А прав таких не имею. Ладно, слушай. Он тихий был по сравнению с другими Солнечными, потому, наверное, с Чемсом и сошелся. Риша с Шимой хуже мальчишек были, все время проказы да каверзы, никакого покоя и сладу, их только мать в узде и держала. А Кэльх к отцу тянулся, за теплом и знаниями. Постоянно к нам с ним наезжал, как приедет — шасть к Чемсу, и только их и видели, из комнаты или библиотеки за уши вытаскивать надо. Единственный раз, когда что-то натворил — удрали на гору, уже когда повзрослее были. Им даже уши за это не надрали, потому что эти двое что-то там проверять лазили!       Она замолчала, глядя на немного успокоившееся пламя.       — Не знаю я, что тебе рассказать, кысь. Было много чего, но все это... Жизнь, не больше. Мои и его воспоминания, они тебе и не скажут ничего, если не объяснять. Разве что... — Кайса задумалась. — Разве что когда с Чемсом беда случилась, Кэльх поначалу себя винил. Потом разобрались, никто там не виноват был, ни я, ни он, и даже сам Чемс просто попал вот так. Но нет, вбил себе в голову наш птиц: это из-за него чуть друг не погиб. Хранитель...       Последнее она произнесла со странными, почти завистливыми интонациями. Только зависть была теплая, сестринская.       — Что там случилось? — голос Аэно, продолжающего отрешенно заниматься своим делом, изменился, напомнив Кайсе тот разговор поздним-поздним вечером, когда выспрашивал об обидчике Чезары. Тогда он тоже был таким... как стальной, остро отточенный крючок, спрятанный в хлебном мякише — только польстись, и оп! — ты уже поймался. Ощущать себя рыбой было не очень приятно, но для дела можно и потерпеть.       — Ничего хорошего. Если бывал когда-нибудь в сталеплавильном цеху, — есть у нас такой, мы в том числе Солнечным металл поставляем, — то знаешь, что там есть желоба для металла. Мелкими нас часто туда посылали: огня вдосталь, мы с Чемсом еще и землю немного чуем, Кэльху тренировки тоже на пользу были. Мальчиков мастер и отправил проверить один из желобов, что-то там с ним не так оказалось, уже не помню. Он не рабочий был. Но ошиблись, — Кайса едва слышно вздохнула. — Просто ошиблись, и даже не они - рабочие, что направили тигель. Мальчишки почуять толком не успели, Чемс ближе стоял, но расплавленного металла вокруг было слишком много... Кэльх выпрыгнул, Чемс — нет.       — Дальше, — Аэно закутал Кэльха в тонкую мягкую шерсть покрывала, которая давала коже дышать, но не слишком перегреваться, поднял на Кайсу взгляд и «подсек» свою добычу им — янтарно-светящимся, завораживающим, почти заставляя говорить.       — Сам додумай, — резко откликнулась Кайса. — Чемс без ног, Кэльх вокруг его постели бегает кругами. Дурак дураком, логики в его терзаниях не было никакой. Не заметил, не спас — так хранители не всемогущи. А что Чемс погибнуть мог из-за якобы «недосмотра» Кэльха — вообще дурь полная!..       — Кэльх, — Аэно прервал ее на полуслове, невежливо и резко взмахнув рукой, — боится причинить кому-то... Не так... — он запустил пальцы в свои кудри, потянул, хотя давно уже отвык от этого детского жеста — и встрепенулся.       «Не делай так. Смотрю на тебя — и самому больно становится». Вот оно!       — Кэльх в своей жизни никого не убил, я прав?       — Не припомню, — нахмурилась Кайса. — По крайней мере, ничего такого он не рассказывал, ни мне, ни Чемсу.       — Я прав, мне ведь Шима тогда еще рассказывала — он в раннем детстве увидел, как кур режут, и рыдал потом неделю, так что на птичник больше не посылали. А сейчас сам убил, да не безмозглую птицу, а человека. Пусть даже и искаженного, но все же когда-то это был человек. Вот что с ним. Он себе этой смерти простить не может. Пламя мое, какой же ты дурак, — он повернулся к Кэльху, погладил по ладони, доверчиво развернутой вверх.       — Редкостный, — только и смогла фыркнуть Кайса. — Хотя, что с него взять... Клюв Чи’ата видел? Таким длинным и тонким в лучшем случае рыбу да лягушек в камышах ловить, не хищник он. Огонек... Выглаживай его, Аэно. Как можешь. От такого не умирают, но насколько это может затянуться — я не знаю.       Она поднялась, резким раздраженным движением, скрипнув ножками кресла по полу.       — Я еще зайду попозже. М-м... к концу дня где-то. Приходите в себя, оба.       Аэно только кивнул, проводил ее взглядом и снова посмотрел на Кэльха.       — А я вот хищник, леа энно. И знаю, что или ты убьешь — ради безопасности или пропитания, или тебя убьют. Я уже убивал, я не рассказывал тебе, — он приложил ладонь к снова горячему лбу, вздохнул и потянулся за мокрой тряпицей, чтоб обтереть вспотевшее тело, а потом продолжить его выглаживать от лишнего огня.       — Мне тогда было-то четырнадцать всего. Ни ума толком, ни соображения, одна сила дурная да кровь горячая — перед девчонками похвастаться. Еще не был помолвлен ни с кем, и хвастать приходилось перед горскими красавицами. Мы ватагой сбегали в горы, соревновались, кто быстрей по обережи на скалу влезет, кто без нее заберется. И наткнулись на лежку рыси. Свезло, что на самца нарвались, а если б на самку? Я б с тобой тут рядом не сидел точно. Но и того хватило, чтоб все врассыпную прочь кинулись, хотя он, наверное, сытый был, не погнался бы за нами. Рыси вообще предпочитают нападать из засады и за козами не бегать. А Милэло споткнулась и ногу себе камнями поранила. Он учуял кровь... В общем, я над ней встал, как дурак — сердце в пятках стучит, руки немеют, нож охотничий сейчас выпадет — а рысь прыгать собирается... Видно, Стихии хранили меня для тебя, потому как сам я понятия не имею, как умудрился одним ударом ему в сердце попасть. Отделался только ранами от когтей, и те мне без следа и быстро залечили. Вот так, леа энно. Или я убил — или Милэло бы умерла.       Показалось — или чуть дрогнули веки, чуть чаще стало дыхание? Никто ничего такого не рассказывал, Аэно не знал, слышит ли его Кэльх вообще. А если слышит — понимает ли? Или просто звук родного голоса, вот и реагирует? Но сидеть беспомощно было просто невыносимо, а значит, он будет пытаться сделать хоть что-то.       Тихий стон дернул обратно, когда отвернулся прополоскать тряпку. Но Кэльх не пришел в себя, только голову на бок перекатил, забормотал едва слышно, торопливо. Четко читался лишь тон: будто что кому доказать пытался.       — Мы Хранители, — словно отвечая ему, снова заговорил Аэно. — А ты понимаешь, что это такое? Мы же лекари земли, ле-ка-ри. А им иногда и нож нужен, чтоб исцелить, не только примочки да отвары. Нам придется стать острием этого ножа. Не всем, но тем, в ком достаточно твердости и решимости — да. Я стану твоим клинком, Кэльх.       Тот замолчал, затих. Задумался? Знать бы, что у него внутри происходит, что он сейчас видит. Аэно не успел обдумать эту мысль, когда в дверь стукнули. Пришлось прикрыть любимого покрывалом и разрешить войти. Наверное, завтрак, или что там сейчас, принесли. Окно закрывала плотная занавесь, но свет все равно проникал сквозь ткань — и явно не закатный.       Оказалось, обед. На тяжелом подносе, который бережно нес один из стражников, стояла глубокая миска с мясным бульоном, в котором плавали мелко накрошенные куски мяса, костный мозг и много-много пряной зелени, еще только недавно выпеченный, ароматный хлеб и блюдце с алаком — кушаньем, которое горцы готовили исключительно для слабых детей или выздоравливающих раненых из яиц, меда и первого после окота козьего молока.       — Утречко доброе, нехин, — прогудел стражник, выставляя все на стол. — Правда, полдень почти...       — Как проснулся — так и утро, Ранайо, — усмехнулся Аэно. — Откуда алак взяли?       — Так этна Лаана как одним глазком увидела, какие вы приехали, так и... — степенно отозвался тот. — Переживает, вы уж, как оправитесь совсем, сходите к ней, утешьте, что живы-здоровы.       — Обязательно сходим. Как Лехан, не знаешь?       — На тренировку ушел, нехин. Он быстрее вашего встал, еще вчера вечером.       Аэно кивнул: Лехан не выложился так, как он и Кэльх с Элэканом, вернее, выложился, но земляному подпитаться проще всего. Значит, жив-здоров, раз уже тренироваться кинулся. Это отлично просто.       — Спасибо за весть, Ранайо, и за еду этне Лаане мои благодарности передай.       — Передам, нехин.       С этими словами стражник ушел, но вместо него в дверь проскользнул — Аэно глазам своим не поверил — нехо Аирэн. Глянул на Кэльха, на сына, в два размашистых шага оказался рядом и обнял так, что дыхание на мгновение перехватило. Больше не от объятий: в руках нехо не было такой уж силы. Просто Аэно впервые почуял, как это, когда ветра свиваются вокруг в теплый беспокойный кокон, стремясь защитить и согреть. Говорить он ничего не стал, да и не смог бы, даже звука выдавить бы не сумел от непривычной ласки. Только стоял, осторожно прикрыв свою силу, и впитывал, впитывал это ощущение, как сухой мох — чистую росу.       — Как же вы напугали меня, Аэно, — наконец тихо сказал нехо, отстраняясь. Ветра тоже отхлынули, нехотя, осторожно, стараясь не задеть лежащего совсем рядом Кэльха.       — А уж как сами-то напугались, — неуклюже попытался перевести все в шутку Аэно. — Я вот до сих пор дрожу, пока Кэльх не очнется — не перестану.       — Что с ним? — Аирэн поглядел уже внимательней. — Выложился, как тогда?.. Кайса ничего не объяснила толком.       — Не совсем. Огня в нем сейчас... — Аэно без лишних слов просто провел по обнаженному плечу Кэльха ладонью и показал ее отцу. — Он сам с собой борется. Первый раз в жизни кого-то убил, а он не убийца и даже не воин. Он «щит», готовый принять удар на себя.       Нехо только головой покачал. Он-то как раз убивать умел, знал, каково это. Звание сильнейшего бойца просто так не дается, и Аэно лишь догадывался о том, чем отец занимался по молодости. Из обрывков разговоров, оговорок, семейных записей...       — Порой это даже тяжелее, чем самому держать меч, — негромко заметил Аирэн, выдергивая Аэно из задумчивости. — Когда бьешь — не думаешь, просто делаешь. Им же приходится думать за всех безрассудных бойцов.       Аэно лишь согласно склонил голову.       — Поэтому я стану для него мечом. Ты научишь меня сражаться, не теряя головы, отец?       — Научу, — коротко кивнул тот. — Отдыхайте, Аэно. И, как сможешь — зайди к матушке. Она очень за тебя переживает.       — Конечно, отец. Я зайду.       Обнимать сына напоследок нехо не стал. Только осторожно коснулись ветра, и он ушел, оставив все, как было. Аэно успел еще раз собрать огонь и торопливо поесть сам, когда заворочался Кэльх, зашарил вокруг, не открывая глаз, заметался, ища.       — Рысенок?..       Аэно тут же угнездился рядом с ним, переплетая пальцы в привычной ласке.       — Я здесь, леа энно. Все хорошо. Просыпайся.       Не проснулся. Но руку сжал — почуял, успокоился немного. Перевернулся на бок, забормотал в подушку:       — Он же живой. Аэно, ему же больно... Разве можно так, рысенок?..       — Только так и можно. Он был болен, неизлечимо болен. То, что мы сделали — милосердие, — как можно тверже сказал Аэно, не зная, слышит ли его Кэльх, вернее, понимает ли, что он говорит?       — Кэйлок... Чемс, — Кэльх замотал головой. — Их же не... Тоже?!       — Есть разные болезни. Кэйлок своей уже не отравит мир вокруг, а Чемс-то тут при чем? Он вообще не болен, такого живого и здорового нэх еще поискать придется.       — Их же тоже не вылечить... Разве... Разве я могу выбирать, кому жить, а кому?.. — Кэльх вздрогнул, сжался весь, будто от удара.       — Сейчас — да, и ты сам это знаешь. Они не люди. Они — как та болезнь, что пила силы мамы, помнишь? Тот яд, который выедал меня изнутри. Что ты сделал с ними, помнишь?       — Выжег.       Короткий, резкий ответ — будто удар острым клювом, уверенный и точный. Так порой добывают пропитание болотные птицы, Аэно видел на равнинах Ташертиса: стоят, изогнув длинные шеи, а потом раз — и в клюве только серебристый хвостик мелькнет. Видел он их и защищающимися. Сначала смеялся долго: метелка из перьев, ну что в ней может быть страшного? Пока Кэльх не объяснил, что эта «метелка» бьет клювом на удивление метко, а сила удара такова, что выбить глаз человеку — раз плюнуть.       — Верно. Выжжем заразу с земли — а потом будем лечить ее, греть. Кэльх, просыпайся. Хватит с самим собой воевать, незачем. Ты все верно сделал.       — А если я тебя не защищу, рысенок?..       Тихо-тихо, едва слышно, так что Аэно разобрал лишь чудом. И рука — опять горячая, опять огонь голову поднимает, раздраженный и нервный.       — А ты и не должен. Это теперь моя обязанность — тебя защищать, — припечатал Аэно, внутренне негодуя: ну, только встань, сразу отхватишь и за «если», и за «не защищу». Кто-то, помнится, говорил, что некоторые знания только затрещинами в голову вбиваются? Вот и посмотрим.       — Почему? — огнем буквально полыхнуло, на виске Кэльха опять выступил пот. Пришлось опять свободной рукой снимать треклятый горячий пух, прежде чем ответить.       — Потому что я к этому готов, — это Аэно уже проговорил ему на ухо, поцеловал в потный висок, обжигая губы, снова выгладил волосы, лоб, плечи. Пуха стало поменьше, да и Кэльх затих. Только когда пальцы Аэно зарылись в волосы, моргнул медленно, сощурился, еще толком даже не понимая, где находится, но сразу узнавая.       — Рысенок?       — Хвала Стихиям, очнулся. Ну, зачем ты меня так пугаешь? Проснулся? Голоден?       — А... — что случилось, Кэльх все-таки не спросил. Нахмурился, вспоминая, потом взглянул почти жалобно. — Аэно, я что, опять свалился? Что на этот-то раз?!       — Как сказала Кайса, ты сам с собой не помирился. И она права, — сердито выговорил ему Аэно. — Вздумал угрызениями совести мучиться? Нашел, из-за кого!       — Значит, не прибредилось, — тоскливо заключил Кэльх. — Рысенок... Прости. Вечно со мной тебе хлопоты.       — Поговорим, как поешь. Встать сумеешь, или сил пока нет? Тогда лежи, я сейчас умыться тебе помогу, потом на кухню за едой сбегаю.       Встать Кэльх так и не смог. Порывался, но потом сдался, опять поглядев виновато, будто Аэно на него ругался. И вообще, был тихий и будто старался стать как можно незаметней. Виноватым Аэно Кэльха еще не видел и вот такие попытки прикинуться по недоразумению ожившей подушкой ни капли не одобрял. Опять на ум пришла та бедолажная птица, которая умела так сливаться с тростником, что и не отличишь. Шею вытянет и даже на ветру покачивается... Вот и Кэльх так покачивался, следуя за настроением Аэно, а не своим собственным. Хотелось тряхнуть или обнять — он даже и разобрать пока не мог. От этого у самого внутри будто Уруш сердце когтями драл. Аэно принес таз с теплой водой, помог сесть, умыл, вытер и взялся расчесывать спутанные и мокрые от пота волосы, пристроившись так, чтоб Кэльх мог опереться на его грудь спиной.       — Знаешь, это я виноват, — заговорил, когда мысли взбаламученные кое-как успокоились, потекли ровно. — Я тебя не защитил. Прости меня, леа энно.       — От чего, от самого себя? — Аэно не видел, но чуял: на губах любимого сейчас неправильная, вымученная улыбка. — Рысенок, а что значит это твое... «леа энно»? Или «леанно»? Я не разобрал.       Аэно вздохнул, наклонился к его уху:       — Пламя души. И, если понадобится, то да, и от тебя самого. И если ты будешь молчать, переживать все в себе — мне это сделать будет куда труднее. Ты помнишь, чему меня учил?       — «Если тебе чего-то хочется, но ты не знаешь, можно ли это — спроси меня», — дословно процитировал сам себя Кэльх. — Но к чему это?       — Ты меня учил говорить с тобой. Это, вообще-то, для обоих верно, или я ошибаюсь?       Кэльх замолчал. Надолго: Аэно успел дочесать ему волосы и уже отложил гребень, собираясь вставать, когда тот запрокинул голову.       — Прости. — И вот теперь в голосе слышалось вполне искреннее раскаянье. Не за то, что надумал — за то, что действительно сделал.       Аэно склонился к его лицу, поцеловал — мягко, осторожно, разглаживая языком сухие, обметанные губы. И в них же ответил, зная, что это правда:       — Прощаю. Только больше не молчи так.       

***

             Камин уютно потрескивал угольками, уложенная сверху чурочка, занимаясь, забавно вспискивала и шипела — видимо, непросохшая попалась. На ковре у камина, в гнезде из одеял и подушек, было на удивление уютно, особенно, когда щеки касались легкие прядки, мягкие и почти невесомые, выбившиеся из короткого, но толстого хвостика. Аэно закинул руку, наощупь нашел недавно подаренную Кэльху заколку, расстегнул ее, освобождая и остальные волосы.       — М-м? — почти задремавший, тот приоткрыл глаза, взглянул сонно. — Тебе все не дает покоя мой хохолок, рысенок?       — Угу. А еще мысль о том, как хотелось тебе его хор-р-рошей такой затрещиной пригладить, когда твои бредовые речи слушал. Рука не поднялась, хотя ты когда-то мне сказал, что некоторые знания только так и закрепляются в голове.       Некоторое время только полешко попискивало. Потом Кэльх зашевелился, выпутываясь из теплых рук, сел прямее, чуть запрокинув голову, подставляя то ли щеку, то ли горло.       — Знаешь, а мне не помешает. Чтобы точно не забыть...       — Есть у горцев поговорка одна: листок, который ты уронил в горный ручей, через два дня уже далеко на равнине, — Аэно усмехнулся, прянул вперед и вверх, сжал зубы на так опрометчиво подставленном горле, прихватывая нежную кожу совсем чуть-чуть, только чтоб почувствовал. Потом отпустил, но не отодвинулся, продолжая целовать, забираясь выше, к мочке уха, прислушиваясь к дыханию замершего на месте Кэльха. То частило, пока не сбилось окончательно. И пока Кэльх не опустил голову, подставляясь еще явственней.       — Есть... разные методы напомнить, рысенок, — только и сумел выдохнуть он, прежде чем Аэно накрыл его губы своими.