Глава 9
7 декабря 2017 г., 10:00
Ниилела не могла назвать себя слишком смелой или же слишком трусливой девушкой, но когда Аэно оставлял ее на попечении совершенно незнакомого водника в абсолютно чужом городе и тем более в чужой стране, желание у нее было одно: прыгнуть брату на руки, вцепиться всеми конечностями и завопить, чтобы не бросал тут одну. Аэно угадал это ее желание, обнял.
— Ния, все будет хорошо. Не бойся, тебя тут никто не обидит, я клянусь.
И она поверила, как всегда верила брату. Он же не зря так долго испытующе смотрел на Шорса Оазиса, что тот не выдержал и принялся клясться, что незнакомая светлорожденная будет ему младшей сестрой, не меньше. Наверное, Аэно было виднее, он только после этих слов отвел от южанина глаза, так и полыхавшие янтарным светом. Ниилела моргнула... Показалось, что ли? Обычные у Аэно глаза, разве что слишком светлые, чтоб называться карими. Как и у самого младшенького, Аленто. Показалось, не иначе. Ну быть же не может... Или может? А на праздниках, перед плясками — разве не такие же были? И у Кэльха — яркие-яркие, как кусочки неба.
Ния так задумалась, что не заметила, как страх ушел окончательно. Вот только что боялась, а сейчас уже шагает по улице, стараясь не потерять из виду белую накидку Оазиса, сразу выделяющую его из толпы, заполонившей улицы, такие непривычные и одновременно уютные, здесь, в Фарате. Она себя так иногда на тех самых праздниках чувствовала, поспевая за братом и Кэльхом.
Водник почувствовал — придержал размашистый шаг, оглянулся, улыбаясь ей. Ния аж засмотрелась, такое у него было лицо фактурное: какое-то лисье, особенно с этой его короткой черной бородкой и усами, рамкой обрамляющими яркие, полноватые губы. Острые скулы — и темные, как кусочки обсидиана, глаза, а ресницам бы и она позавидовала: чернущие, густые, хотя назвать их «девичьими» не поворачивался язык. От уголков глаз разбегались тонкой сеточкой морщинки, особенно когда Шорс улыбался. А в бородке и усах едва-едва заметно серебрилась седина, хотя он и не выглядел старым, нет — ровесником отца, может?
— А сколько вам лет? — ляпнула Ниилела, и тут же прикусила язык: ну что за бестактный вопрос, а? Кто же так разговор начинает-то?
— Да уж пятьдэсят вторую вэсну встрэтил, — усмехнулся тот. — Зови мэня просто по имэни, сэстричка.
— Да я вам в дочки гожусь… — и снова язык прикусить не успела, да что с ней такое?!
— В дочки так в дочки, — покладисто согласился южанин, улыбаясь еще шире, так что аж заблестели меж губ белым жемчугом удивительно крепкие зубы. — Только у нас нэ говорят «вы» своим, «вы» — это я и моя тэнь, что ль? — и рассмеялся. Смех у него был такое же гортанный, сухой и красивый.
Ниилела покраснела, но поняла, что на нее не злятся.
— А у нас говорят... Особенно старшим, — она решительно тряхнула головой. — Но хорошо, «ты» так «ты»! А сестра почему?
— Всэ нэх — братья и сэстры, у нас на югэ думают так. Ну а тэ, что знаются с водой — тэм пачэ, вода — она одна на всэх, основа жизни, нэ важно, чья у тэбя кровь в жилах, это та жэ вода. Твой брат — ясный звэрь, сильный звэрь, ты эму очэнь дорога.
При чем тут Аэно, осталось непонятным, потому что пояснять это Шорс Оазис не стал, должно быть, считая чем-то само собой разумеющимся. Ниилеле все больше хотелось разгадать эти загадки, которых в темных землях оказалось так много, что они переплетались узорами, запутывая ее. И от того аж замирало в груди сердце: сколько нового! Сколько странного! Жизни не хватит, чтобы распутать все узлы. Но она очень постарается разгадать, что успеет. Сначала — Юг. Потом — как получится. А сейчас вот, возможно, немножечко сможет поглядеть на Фарат.
— А куда мы сейчас идем? — уже чуть осторожней уточнила она. — Мы останемся тут или поедем куда-то?
— У мэня эщо дэла на дэнь, — развел руками Оазис. — Мы идэм к Шаталу Опорэ, пэрэночуэм там, а завтра на рассвэтэ — в путь. Тэбэ, дочка, найду кого-нибудь, чтоб погулять сэгодня. Или Шатал отыщэт.
Сначала расстроившись: ну вот, уже завтра уезжать, Ния тут же обрадовалась. Получится, получится побродить по городу, попробовать воду его фонтанов, ореховые пирожные, о которых любил рассказывать Аэно, поглазеть, как в сумерках пойдут Свечники. А еще — воздушные шары же!
Это была та маленькая деталь, о которой Аэно с Кэльхом в своих рассказах почему-то упоминали вскользь, как о чем-то само собой разумеющемся. Даже когда Ния попросила Кэльха нарисовать, как же выглядит такой шар, он взял и нарисовал вид на крыши домов, и только где-то там, в небе... Это покорило еще больше. Одно дело, когда отец берет и взлетает в вихре собственных одежд. Это магия, это Воздух, все ясно и понятно. Но когда люди поднимаются в небо просто так...
В общем, к Шаталу Опоре — вот уж забавное имя! — Ниилела прилипла намертво. А где, а как, а что... А можно ли?! Выяснилось — можно. И все, Фарат был для Нии потерян, она уже была там, в небе, грезила, как поднимется к облакам. Оказалось, на закате специальные шары поднимаются ввысь, чтобы можно было взглянуть на город не стражникам и пожарным смотрящим, не для дела, а и простым горожанам и гостям полюбоваться и насладиться высотой. Конечно, не за бесплатно, но на это никаких денег было не жаль, за такое-то чудо!
Шатал по просьбе водника, а может, и братика с Кэльхом, выделил ей кого-то из своих помощников. Ниилела потом даже вспомнила его прозвище «Вороненок», Аэно писал о нем. Но парнишка, года на два ее младше по виду, предпочитал отмалчиваться, пока вел ее на ближайшую «якорную» площадь, откуда поднимались в небо эти чудо-шары, а ей, занятой своими мечтами и мыслями, было не до попыток разговорить его. Ниилела полюбовалась барельефами, статуями и прочим украшательством, но походя, решив, что успеет еще не раз побывать в Фарате, раз уж остается в Темных землях. А вот мелькнувший над крышами огромный ало-золотой купол привлек ее внимание и больше не отпускал, пока не вышли на площадь.
Куполов, вернее, воздушных шаров, на ней оказалось два, размеры площади позволяли. Второй только готовился к полету, он был лишь наполовину заполнен горячим воздухом, и Ниилела, завороженная тем, как из огромного невразумительного тюка ткани рождается сине-зелено-серебристый шар, натягивает плетеную из прочных канатов сеть, расправляет складки, переливается от выстреливающей из какого-то приспособления струи пламени, протолкалась поближе. В первых рядах, конечно, были дети, но она сейчас не отличалась от них ни выражением восторга в глазах, ни тем, что подпрыгивала от рева, с которым извергалось пламя. Мальчишка-провожатый смотрел на нее насмешливо, но Ние было все равно.
Огневик, стоявший в громадной корзине, улыбался, даря зрителям рождение шара, контролируя пламя, и Ния уже не знала, куда хочет больше: вот на тот, алый с золотом, или все-таки на этот, зависший, едва касаясь земли, удерживаемый лишь натянувшимися канатами? В итоге выбрала сине-зеленый, не смогла изменить ему. И, стоя в корзине, уже просто не видела никого рядом, да что там, себя забыла, вцепившись в бортик и широко распахнутыми глазами глядя, как медленно уплывает вниз земля, покачиваясь и кружась, как стравливается толстенный, с её руку толщиной, канат, связывающий шар с этой самой землей, чтобы не унесло никуда ветром. А потом и про это забыла, потому что площадь перестала занимать все пространство, вклинились крыши домов, соседние улицы... Фарат.
Залитый вечерним светом, город, казалось, пылал, купаясь в солнечном мареве. Сверху можно было проследить за тем, как разбегаются от озер-площадей ручейки и речушки улиц, а широкие аллеи вообще казались полноводными реками среди домов-утесов. Сравнение становилось тем сильнее, чем выше поднимался шар, и чем ниже опускалось солнце. Дома затеняли улицы, деревья на аллеях покачивали кронами, ветерок прогонял по темной листве волны. Темнее, темнее... Солнце скрылось за горизонтом, Ния видела краем глаза наливающийся синевой небосвод. Казалось, что время мчится с безумной скоростью, как сани под парусами: только что же еще было светло, и тут — ночь. А потом... Ниилела задохнулась, подавилась восторженным писком.
Фарат медленно загорался, одеваясь пламенным ореолом. Огни вспыхивали один за другим, сначала россыпью, вразнобой, потом огненные реки потекли по улицам, выхватывая их из ночи, высвечивая, рождая какой-то другой, нереальный, абсолютно новый город. Камень домов как будто светился изнутри, нагретый этим огнем, и именно сейчас Ния поверила до конца: да, здесь и только здесь могут жить огненные с земляными! Так и только так, никак иначе.
Она любовалась уже освещенным Фаратом, пока шар не начал плавно опускаться вниз. А потом, вернувшись в дом Шатала, долго сидела у огня, переживая полет снова и снова, почти даже и не слушая, о чем говорят вернувшиеся Кэльх с Аэно. О каком-то Вороненке — ах да, том самом, о какой-то Чезаре, о молниях, которые кто-то где-то приручил... Все это было слишком обыденно для нынешнего вечера. И, с трудом вспомнив и сказав брату, что уезжает с утра, Ниилела пошла спать.
И снились ей улицы незнакомого города, со сложенными из теплого на ощупь камня домами, которые затапливала приливом сладкая светящаяся вода.
Утром Шорс слегка огорошил ее тем, что ее лошадку придется оставить в конюшне Шатала.
— Возьмэм других конэй, увидишь, почэму, — усмехнулся он на ее вопрос.
И когда вывел из конюшни при гостином доме трех красавцев, Ниилела ахнула и залюбовалась ими.
— Стэпная порода, до начала пустыни повэзут они.
Эти лошади отличались, и довольно сильно, от привычных ей низкорослых и мохнатых горных коньков и от равнинных тонконогих и высоких лошадей. «Степняки» были среднего роста, крепко сбитые, широкогрудые, с жилистыми ногами и сухими, точеными головами. Широкие копыта, видимо, позволяли им лучше передвигаться и по степи, и по песку, гривы были коротко острижены и торчали жесткими щетками, а высоко вздернутые хвосты развевались гордыми султанами. Два вороных коня отличались только украшениями седел и уздечек, одинаковые статью и ростом. Серый был чуть повыше, он недовольно всхрапывал и косил недобрыми карими глазами.
— Чш-шэ, чш-шэ, Астанар, — Шорс успокаивающе похлопал его по круто выгнутой шее.
— Астанар? — любопытно переспросила Ниилела.
— Так мы зовэм сэвэрный вэтэр, — пояснил Оазис. — Тэбя повэзэт Кэрат, у нэго плавный бэг, он спокойный, как равнинная рэка.
— Но я умею держаться в седле! — невольно вспыхнула Ния, чувствуя, что щеки заливает краской — будут её еще так жалеть. — Я все светлые земли объездила!
— Дочка, нэ горячись, — Шорс усмехнулся. — Хорошо, что умээш, но Астанар ходит только подо мной, это боэвой конь, друг и брат.
— Да я не в этом смысле... — уже смутилась девушка и больше не спорила. Ох, кажется тут действительно совсем не как дома, потому что Шорса она откровенно не понимала.
На третьего жеребца, Шорс сказал, что его зовут Исмарат, но снова не пояснил, что это значит, погрузили припасы, мехи с водой и что-то еще, Ния не видела, как водник это все собирал, и не могла пока сказать, что в баулах. Ей было проще: все немногие вещи поместились в одну седельную сумку, в другую — то, что счел необходимым уложить туда Шорс. А еще он принес ей сверток какой-то плотной белоснежной ткани, перевязанный ярко-синим толстым шнуром.
— Дахат. Тэбэ это понадобится, как только начнэтся стэпь.
Ния осторожно пощупала край полотна, покосилась на накидку, которую Шорс и не думал снимать. Ага, кажется, такая же... Повторила:
— Дахат... Шорс, а ты поучишь меня языку, пока едем?
Это «ты» далось ей с некоторым трудом, но далось же. Просто надо привыкать, сумел же Аэно стать своим в Ташертисе. И она сумеет.
***
Когда они ехали в Фарат, Ниилеле казалось: лесам, рощам, дубравам и пашням не будет конца, но... Всего лишь четыре дня спустя именно что леса постепенно сошли на нет, сменяясь в следующие несколько дней сперва полупрозрачными перелесками, потом бескрайними пашнями, а затем и высокими травами, которые казались Ниилеле морскими волнами, как и говорил Кэльх. Здесь уже не было постоялых дворов, и ночевать приходилось у костерка под открытым небом, вернее, в небольшой палатке, которая оказалась в одном из вьюков. Впрочем, когда исчезли деревья, и стало негде взять хвороста для костра, Шорс показал ей очередное маленькое чудо Темных земель, вернее, их технологий. В его седельных вьюках нашелся увесистый мешочек со странными желтовато-белыми шариками, слегка сплющенными с одного боку. На ночевках Шорс Оазис раскладывал диковинную кованую треногу, такую ажурную и изящную, что Ниилела сперва не поняла, что это вообще, а потом восхитилась мастерством кузнецов и инженеров, придумавших и воплотивших задумку в жизнь. В сложенном виде тренога занимала совсем мало места, а, раскладываясь, превращалась в подставку для котелка и этих самых шариков. Стоило поднести к шарику горящую лучину или траву, он вспыхивал голубоватым пламенем, над которым очень быстро нагревалась вода. Эти шарики Ниилела чуть ли на зуб не попробовала. Осмотрела, повертела, даже понюхала, пытаясь понять, из чего они сделаны. Только сейчас, глядя на все это, она действительно начинала понимать всю пропасть между темными и светлыми землями. Что вода, бегущая по трубам в Эфар-танне считалась неимоверной роскошью, вершиной гения… И что здесь подобное было в порядке вещей, одни купальни Фарата чего стоят. Или воздушные шары. Или даже такая мелочь, как топливо. Как же они отстали, как же быстро движутся вперед пытливые умы огненных, имеющие под собой устойчивую мощь земли… Шорс сидел у импровизированного очажка, улыбался, глядя на ее любопытство. — Мы зовэм это «твэрдый огонь». Эго придумал Леах Фэрана, по-вашэму — «Спаситэль». Он в самом дэлэ спас тогда многих этим изобрэтэниэм, вэдь в пустынэ сложно отыскать дрова. Много лэт назад наши братья и сэстры топили очаги сушэным конским... э-э-э... конскими «яблоками», — нашелся мужчина с заменой, усмехаясь. — Ночи в пустынэ холоднэ, дэти болэли, пустынный народ называли провонявшим кизяком. Нэприятно. Шорс удивительно ловко готовил горячую пищу на этом огне, да и вообще был очень явно привычен к долгим путешествиям. Все его имущество было подчинено целесообразности и экономии. Взять хотя бы набор продуктов. Ниилела впервые видела, как невзрачные буро-коричневатые комочки в горячей воде расходились, превращаясь в кусочки мяса, а каша из раздавленного и высушенного зерна готовилась практически молниеносно, и воды на нее уходило совсем немного. Наверное, это все тоже имело большое значение для кочевников юга. Ее интересовало все — и палатка из плотной шерсти, и особые спальные мешки из такой же ткани, подбитые каким-то незнакомым мехом, в которых было так тепло и уютно, и белоснежные дахаты из тонкого, но плотного шелка. Шорс Оазис не скупился на объяснения, рассказывая ей, зачем нужны эти платки-накидки, почему они имеют такую странную форму — неправильного, вытянутого двумя нижними углами шестиугольника, зачем нужен тот толстый плетеный шнур и тонкие костяные браслеты, которые Ниилела нашла в свертке с дахатом. Постепенно она перестала обращать внимание на акцент Шорса, понимать его речь становилось все проще. — Дахат — это защита от палящего солнца и песка, от степной пыли и пыльцы некоторых трав. Гляди, дочка, как надо, — Шорс накидывал платок на голову, ловко закрепляя его шнуром-башта, перекрещивал углы, пряча под тканью все лицо, оставляя открытыми только глаза. Нижние углы прикреплялись к браслетам специальными петельками, чтобы не развевались ветром. Этими же петельками можно было их подобрать, закрепляя башта, если требовались совсем свободные руки. Ниилела, промучившись три дня, все же научилась правильно надевать дахат. И как раз вовремя: степь постепенно становилась суше, трава ниже, потом пошли голые каменистые проплешины. Потом трава и вовсе пропала, а камень сменился желтовато-бурой растрескавшейся коркой глины. Кони ступали по ней аккуратно, глина под копытами крошилась в пыль. — Скоро будет Мирьяр, первый большой оазис, после которого только пески. Там оставим лошадей, — сказал Шорс. — А их много? Оазисов? — тихо спросила Ния. Ей было странно и почти страшно в этой высушенной солнцем земле. И еще более странно осознавать, что это самое солнце, в горах пусть иногда и слепившее, но согревавшее землю и освещавшее путь, здесь может быть настолько безжалостно-ярким, злым, испаряющим всю воду. Она сама чувствовала, как высыхает. Дышать было тяжело, края дахата неприятно касались лица, но без них в нос тут же забивалась пыль, и становилось еще хуже. Не понимай она, что воду надо беречь — не отрывалась бы от фляги, ощущая себя бездонной бочкой, которую не наполнить даже и морем. Шорс уверял: привыкнет. Шорс говорил: именно поэтому отсюда ушли маги воды и вернулись, лишь осознав опасность пустыни. Шорс замолкал, глядел на подрагивающую линию горизонта. Думал, взвешивал слова. — Оазисов и много, и мало. Много, чтобы дать людям возможность здесь жить. Мало — чтобы наполнить жизнью пустыню. У нас мало магов воды, очень мало. В Ташертисе каждый из них известен, и почти все живут и работают здесь. Они приезжают сразу, едва закончив обучение. Твои ровесники, дочка. Никто не отказывает. Не все из них Хранители, но большая часть становится ими. — Он помолчал, потом кивнул своим мыслям и указал вытянутой рукой: — Смотри и запоминай, это ориентиры. Впереди маячила белоснежная башенка. Когда подъехали ближе, Ниилела ахнула, уразумев, из чего та сложена. Это были выбеленные солнцем кости — огромные дуги ребер и мощные берцовые, пригнанные, прилаженные одна к другой так, что никакой ветер и буря не могли раскидать и засыпать песком. От башенки несло магией, но какой именно, Ния сказать затруднялась. — Веха и указатель. Видишь? — Шорс показал на выдающийся в сторону юго-востока выступ. — Это направление. — А чьи кости? — с невольной дрожью в голосе поинтересовалась девушка. — Пустынных дракко. Ты увидишь их в Мирьяре. Больше Шорс ничего не сказал, и Ниилела предпочла подождать и в самом деле все увидеть своими глазами. Шорс не солгал, до Мирьяра оказалось не слишком далеко, через пару часов на горизонте в мареве горячего воздуха возникли какие-то темные силуэты, постепенно слившиеся в одно пятно, а еще через час Ниилела сумела различить, что это — стволы и кроны самых странных на ее памяти деревьев. Они походили на вытянувшееся из песка и закаменевшее в воздухе переплетение полупрозрачных серых веревок, образовывавшее сплошную стену. По верху этой стены и в промежутках между стволами густо росли тоненькие веточки, усеянные длинными острыми шипами и тонкими плоскими листиками, больше похожими на расплющенные иглы горного стланика. Когда путешественники приблизились к стене почти вплотную, Ниилеле очень ярко вспомнился поход с Аэно и Кэльхом в потаенную долину Ока Удэши: стена оказалась все же не сплошной, кое-где между растениями оставались проходы, ведущие в настоящий лабиринт, и достаточные, чтобы прошла не только лошадь, но и повозка. Умный конь девушки следовал за своими собратьями, не теряя их из виду на поворотах. Через несколько минут колючий лабиринт закончился, выводя на свободное пространство. В лицо Ниилеле пахнуло воздухом, напоенным влагой, почти оглушило журчанием воды. Глаза против воли широко распахнулись, рассматривая рукотворное чудо: множество неглубоких каналов, облицованных глиняными плитками ярко-оранжевого, красно-коричневого, зеленого и кобальтово-синего цветов. Вода в них не застаивалась, весело журчала, плескалась в стенки. Через эти каналы были во множестве перекинуты каменные мостики двух видов: узкие и приподнятые «горбатые» и плоские широкие, с невысокими каменными тумбами-ограждениями по краям, видимо, для транспорта. Вдоль каналов ровными рядами прямо из песка росли мохнатые толстые стволы, увенчанные поверху перистыми пучками длинных листьев, ровных и с колюче-зубчатыми краями, темно-зеленых и с прожилками желтого и багрового цветов. Кое-где под этими «кронами» свешивались на длинных стеблях розетки огромных, размером с голову ребенка, багряных, белых и алых цветов. В отдалении начинались невысокие глинобитные хижины, крытые, кажется, листьями именно этих деревьев. Между ними, по дорожкам и мостикам, ходили люди в почти одинаковых одеждах. Отличить мужчин от женщин можно было только по тому, открыты или закрыты у них лица. Женщины прикрывались полупрозрачными платками. Впрочем, тоже не все. На детях дахатов не было, но головы покрывали яркие косынки. Ощущение было одновременно знакомое и незнакомое: Ния как будто вернулась в Эфар, приехала в какую-то горную деревушку покрупнее. Свой уклад, свои традиции, только здесь она — чужачка. И может только крутить головой по сторонам, крепко вцепившись в поводья и то и дело косясь на Шорса: что делает, как себя держит? Почти так же она совсем недавно следила за учителем, впервые оказавшись вне стен родного замка, на равнинах. Шорс ободряюще улыбнулся ей, поймав один из таких косых взглядов, кивнул и направил своего коня вперед, по мостикам и мимо домов, по одной из довольно узких улочек. Можно было раскинуть руки и коснуться ими стен двух домов. Но узкой улочка была недолго. Ниилела потом смогла припомнить и удостовериться: у домов, которые она увидела на окраине, к стене не выходило ни окошка, ни двери. Это был такой же защитный пояс, как и удивительная живая изгородь. Дальше расстояние между домами увеличилось, чуть больше стали и сами дома, поровнее стены, кое-где украшенные той же плиткой, что и стенки каналов, только гораздо мельче. Эта плитка складывалась в мозаичные узоры по верху стен. Но, как Ния ни присматривалась, ни одного окна ей заметить так и не удалось. Только двери, иногда тоже обрамленные мозаичными узорами, обязательно выкрашенные или в терракотово-красный, или в кобальтово-синий. А потом дома кончились, и они оказались то ли на длинной и вытянутой площади, то ли на очень широкой улице, вдоль которой пролегал неизменный канал с мостиками, пояс деревьев-метелок, а за ними виднелся ряд домов, выглядевших побольше и попредставительнее, хотя ни материалы, ни лиственные крыши практически не отличались от тех, что остались позади. Судя по всему, это были какие-то общественные, не жилые постройки, потому что тут оказалось меньше людей, почти не было детей, больше спешащие по своим делам взрослые или маленькие посыльные, бегущие куда-то со столь же сосредоточенным видом. Шорс повернул и поехал вдоль улицы, затем, уверившись, что Ниилела следует за ним, нырнул куда-то в переулок, и вот тут девушке открылась вся правда. Никакие это были не дома, а стены — высокие, в полтора человеческих роста, стены, ограждавшие широкие дворы. А домов не было вовсе — вместо них были небольшие на вид шатры, располагавшиеся среди ухоженной зелени огородов, цветников и садиков с неизвестными Ние фруктовыми деревьями. Буквально все свободное пространство таких дворов занимали растения, оставляя лишь необходимый минимум перед шатрами. Спешиваясь, она искренне недоумевала: как, тут настолько жарко, что хватает одного лишь полотнища над головой? Нет, ну от ветра оно укроет, от солнца — тоже, а если дождь? Ну не может же тут не быть дождей вовсе! А эти, как их... песчаные бури, о которых Кэльх рассказывал? Дом, куда Шорс ее привел, точнее, двор, отличался от прочих. Здесь было немного зелени, а вместо шатра был все же дом и такие же глинобитные дворовые постройки. Откуда-то выскочил шустрый мальчонка... или девочка?.. Ниилела не могла понять — дети все бегали в длинных рубашонках, подпоясанных широкими ткаными поясками с узорами, у всех из-под косынок выбивались длинные косицы. Как тут отличишь? Она бы, наверное, и свою ровесницу от ровесника не отличила, даже будь у обоих открыты лица. Тут и мужская, и женская повседневные одежды имели мало отличий. Вот разве что южане постарше — тех она бы не перепутала. Все мужчины, у которых на лице росли волосы, носили такие усы и бородки, как у ее спутника. Малец, отвесив гостям быстрый поклон, подхватил поводья сразу двух жеребцов и повел их куда-то за дом. Шорс кивнул Ниилеле: — Идем, дочка. Это гостиный дом. Здесь отдохнем денек, сменим зверей и отправимся дальше. — Как у Шатала? — осторожно уточнила Ниилела. — Или как обычный трактир? Разница была, и ощутимая, и ответ многое бы сказал об отношении к водным. — Как у Шатала. Здесь часто останавливаются Хранители, хотя и не только они. Внутри оказался один сплошной зал, вернее, так Ние показалось, потому что, присмотревшись, она заметила дверь в стене напротив, откуда тянуло очень аппетитными запахами, и... два проема в полу, освещенных магическими фонариками, уводящих явно под землю. Остальное пространство занимали низкие столики, выставленные у стены или выдвинутые от нее, и стопки плотных, высоких кожаных подушек. Вокруг одного из столиков восседали трое южан, степенно вкушая что-то из высоких пиал, у стены, развалившись сразу на двух подушках и подперев голову рукой, возлежал старик, задумчиво посасывавший давно погасшую трубку с длинным резным чубуком. Опять и привычно, и незнакомо. Запах дымка, легкого, почти прозрачного — незнакомый. Но спокойная мудрость в глазах старика… Ния не раз видела такую у горцев. Покрепче сжав сумку с вещами, она украдкой оглядывалась, гадая: если здесь едят, а там кухня... То где же комнаты? Неужели... под землей? Задняя дверь распахнулась, оттуда ударило яркое солнце: за ней была не кухня, а навес, под которым располагались и печи, и столы, и какой-то особый очаг, над которым на длинных вертелах зажаривались куски мяса. Оттуда, из царства запахов и огня, в зал ворвалась высокая, поджарая женщина; вместо дахата ее волосы прикрывала плотная повязка, а из одежды на ней были только широкие штаны — шалва, понизу присобранные и перемотанные до колен узкими полосами ткани, закрепленными шнуром, и короткая, всего лишь до середины бедер, свободная рубаха, перехваченная в талии передником. — Шорс! — заметив гостей, женщина всплеснула руками и мигом оказалась рядом, тут же крепко стискивая Оазиса в объятиях. — Брат, тебя давно не было! Огнем пахнуло так, что Ниилела аж глаза прикрыла. А когда проморгалась, рассмотрела, что эта облитая местным солнцем женщина все-таки совершенно не похожа на Шорса. Зато она очень сильно напоминала Шатала, не внешностью, поведением. И Ния невольно хихикнула: наверное, есть еще на свете такие места, и их хозяева наверняка схожи меж собой. — Здравствуй, сестричка, — Шорс в свою очередь крепко сжал ее в объятиях, они были одного роста и почти одной стати. — И я снова ненадолго. Везу новую ученицу в Датнаш. Ниилела, дочка, познакомься, — он улыбнулся девушке. — Это Аткэш, хозяйка дома. — Здравствуйте, — Ния поклонилась, отдавая дань возрасту и статусу хозяйки. Желать чего-то не рискнула: не знала обычаев этой земли, не знала даже, здороваются ли здесь так, но ничего более нейтрального не придумала. — Здравствуй, здравствуй, деточка, — ее тоже обняли, правда, для этого хозяйке Аткэш пришлось слегка наклониться. — Устала, наверное? Ничего, у меня хорошая купальня, освежишься, смоешь пыль и жару, покушаешь от души. Шорс, выедете завтра в ночь же? Тот кивнул, Ния уточнила, почему ночью. Оказалось, чтобы часть пути проделать по холодку, а не по дневной жаре. Это было совсем странно: путешествуют же днем, ночью обычно спят. Но, может, тут все с ног на голову перевернуто? Вон, комнаты действительно оказались под землей, и даже кроватей в них нет, только помосты с подушками и одеялами. Ния на таком с непривычки извертелась, все глазела на сложенный из узорных костяных пластинок фонарик-пирамидку, внутри которого ровно горел огонек. Не спалось, хотя и устала, и даже помылась нормально, водой напиталась. Но это было и к лучшему, наверное: проспала полдня, к ночи как раз вскочила бодрая, готовая к новому, даже к знакомству с новыми ездовыми зверями. Оказалось, в пустыне ездят на тех самых дракко, из костей которых была сложена башня-вешка. Сперва, когда давешний мальчишка вывел одну такую зверюгу, Ниилела с трудом подавила визг и желание забраться Шорсу на руки. Дракко оказался зверем размерами раза в три больше лошади, с длинным крупом, длинной гибкой шеей и довольно крупной головой. И с удивительно умными темно-синими глазами, прорезанными узкими зрачками. Несколько роговых выростов на морде служили креплениями для очень простой уздечки — всего лишь толстая кожаная плетенка на двух кольцах, которые вставлялись в высверленные в роге отверстия. Зато в седле можно было хоть улечься, оно напоминало Ние любимое кресло в родительском замке. Позади него хватало места для специального короба, куда легко поместились все пожитки из всех седельных сумок. Хозяйка Аткэш, узнав, что из одежды, приемлемой в пустыне, у Нии только дахат, экспрессивно высказала на южном темном наречии Шорсу все, что о нем подумала в этой связи, и не только высказала. Так что ехать Ниилеле предстояло уже в типичном для пустынного народа наряде. В принципе, многое было привычно, а рубахи Ниилела уже видела. И даже приталенные кафтаны-разлетайки с широкими полами чем-то напоминали знакомую с детства уну. Просто внезапным оказалось, что одежда такая теплая. Но, уже побывав на улице, Ния понимала, что это правильно. Днем в этих сухих землях царила удушающая жара, а ночью — не менее опаляющий холод. — Я все больше и больше удивляюсь людям, — тихо заметила она, пока дракко, осторожно перебирая лапами, шли к выходу из оазиса по тем самым особенно прочным мосткам. — Они приспосабливаются ко всему, живут везде... Даже здесь сумели! — Стихии создали мир для того, чтобы в нем жить, — откликнулся Шорс, услышав ее. — К тому же, раньше здесь была степь, пустыня начиналась гораздо дальше, примерно там, куда мы сейчас едем. И была не слишком велика. Люди отступали вместе с плодородными землями, пока не поняли, что, если ничего не делать, пустыня поглотит все темные земли до Граничного хребта. И вернулись, стараясь бороться с песками, как только возможно. Мирьяр создан целиком и полностью руками людей. Как и большая часть других оазисов. — Тогда это еще удивительней, — Ния протянула руку, поймала пальцами тонкий листок эст ассат. «Стеклянная плеть» — так переводилось название дерева, первым кольцом защищавшего оазис. Плотный лист оставил странное ощущение на кончиках пальцев. Упорной, упрямой жизни, воды, пробивающей себе дорогу. В камне, в песке... Упрямо сжав губы, Ниилела смотрела вперед, туда, где быстро темнело небо. Что ж, если она может помочь в этой борьбе — она поможет. Стихии ведь не зря подарили земли людям, они знали, что те за ними присмотрят.
