Зов Бестии

Уверенные размеренные шаги гулким эхом отдавались от каменных стен. Выдержанная осанка. Идеально ровная спина. Каждый новый шаг почти дюйм в дюйм совпадает с предыдущим. Аудиенция у короля — это тот случай, когда нужно выглядеть и вести себя безукоризненно. Длинный коридор, наполненный эхом шагов, был привычен, каждый камень, каждый выступ — тщательно изучен. Ордвиг ходил по этому коридору уже не одну милию, каждый день, иногда по нескольку раз. Прохлада каменных сводов время от времени заставляла по телу бегать мурашки, но он не выдавал этого ни единым мускулом. Приблизившись к высокой арке, советник застыл. Перед ним возвышались солдаты, закованные в броню от макушки до пят, сжимая в руках длинные секиры. Бычьи рога на их шлемах, неизменный символ королевской гвардии, указывали острыми концами в бесконечно высокий потолок. Они посмотрели на него с благоговейным подобострастием, несмотря на то, что смотрели сверху вниз. — Советник Ордвиг, — поприветствовал его самый высокий и широкоплечий солдат. Остальные лишь слегка наклонили головы, мотнув острыми рогами. — Мне нужна аудиенция короля, — размеренно произнес Ордвиг, тихо, но убедительно. — Я доложу о вас, — стражник плавно развернулся и, чеканя шаг, направился вглубь зала. Ордвиг уперся взглядом в удаляющуюся спину: золотистые узоры брони расплывались перед глазами, не желающими сосредотачиваться на слишком знакомом зрелище. Дверей в Скалистом замке не было, только мощные арки и каменные своды, но тронный зал был так огромен, что стражник, идущий доложить королю о советнике, почти растворился, скрылся из виду. Секунды и минуты медленно просочились сквозь сжатые в кулак смуглые пальцы, и наконец мощная фигура в броне вновь выросла перед советником. Стражник, стукнув два раза древком секиры об пол, вынудил остальных воинов расступиться. — Король примет вас, советник. Проходите. Слегка наклонив голову в знак благодарности, Ордвиг двинулся вперед. Единственными звуками, что разносились по залу, были эхо шагов и шорох одежды советника — ни голосов, ни покашливаний — только размеренное стук-стук-стук по каменному полу. Он бывал у короля почти ежедневно, но каждый его визит превращался в маленький спектакль одного актера и одного зрителя, постоянно меняющихся ролями. Сейчас актером был он, и он играл свою роль так, что ему не было равных. Его зритель сидел на высоком троне, оперевшись подбородком на руку. Глаза его, глубоко посаженные, следили за Ордвигом, не отрываясь, но не выражая эмоций — было совершенно непонятно, будет ли он аплодировать в конце представления или же достанет корзину тухлых яиц. Лицо, испещренное морщинами, когда-то было красивым. Темная кожа являла разительный контраст с белыми волосами, закрученными, словно спирали в шерсти овцы. Бесконечные складки, избороздившие кожу, придавали лицу странное выражение не то печали, не то отчаяния, но глаза не выражали ничего. Дорога к трону была долгой, но Ордвиг наслаждался каждым шагом, гордо неся себя. В эти секунды существовал только он — и его безмолвный пока зритель, и он, как истинный актер, упивался своей игрой. Даже несмотря на то, что его роль была без слов, она завораживала. Никто из многочисленных слуг, вытянувшихся в струнку слева и справа, не смел шелохнуться — а он их даже не замечал. Наконец он подошел вплотную к трону — вернее, к неровным каменным ступеням, на которых он покоился. Так уж вышло, что в этом спектакле на подмостках располагался зритель, а не актер — но Ордвига это совершенно не смущало. — Король Эбриллиан, — произнес он громко, наслаждаясь звуком собственного голоса, многократно отразившегося от стен. Его зритель, отняв подбородок от руки, выпрямился на своей величественной сцене. — Здравствуй, Ордвиг. У тебя ко мне дело? — Да, король, — советник помедлил. — Это дело… Конфиденциально. Не изменившись в лице, король кивнул и едва заметным взмахом руки отослал слуг подальше. Ордвигу же он указал на ступени, и тот, сразу понявший смысл этого жеста, поднялся к трону. Он не так часто приближался к королю, но на этот раз чужие уши не должны были слушать их разговор — послание, прилетевшее из Лесов, крепилось красной лентой к лапке голубя, что свидетельствовало о его высочайшей важности. Содержание было весьма тревожным, а Ордвиг за все прошедшие милии, что провел бок о бок с королем, четко уяснил — король ненавидел, когда по его королевству расползались тревожные вести. Король Эбриллиан, прозванный «Нерасторопным», на самом деле был просто слишком осторожным. Он прекрасно знал, как любая тревожная весть может всколыхнуть умы подданных, подрывая веру в правителя и даже угрожая его жизни. Подойдя вплотную к трону, Ордвиг развернул полоску бумаги и осторожно, тихо, но четко выговаривая каждое слово, прочитал: «Высочайший король Эбриллиан! Чрезвычайные обстоятельства вынуждают меня просить вашей аудиенции. Необычайные тревожные происшествия имели место в Лесах. Не могу доверить подробностей письму. Ожидаю вашего позволения прибыть в столицу. Ваш верный подданный, князь Прейсс Рейнгхард» — Прейсс Рейнгхард, — медленно проговорил король. — Князь Снежного острова, — услужливо подсказал Ордвиг. Эбриллиан поднял на него обеспокоенный взгляд. — Да… Я помню. Снежный князь… Рассудительный князь, — темные пухлые губы слегка сжались. Советник прекрасно понимал, что это значит — при слове «князь» нельзя было не вспомнить того, кто постоянно критиковал короля, злословил о троне, подрывая устои государства, наслаждаясь своей удаленностью от столицы. Но послание было не от него. — Ваши мысли, советник? — спросил король, сцепляя пальцы в замок. Сложив послание, Ордвиг медленно спустился на пару ступеней — быть выше короля, смотреть на него сверху вниз было непривычно и… неприятно? — Князь Рейнгхард рассудителен, король. Я думаю, что он не стал бы тревожить вас без достаточного повода. Но… — Ордвиг помедлил. — Визит Снежного князя может поселить тревогу в столице. Особенно, — он едва удержался, чтобы не закусить губу, — если он приедет… не один. Ни один мускул не дрогнул на темном лице, но Ордвиг давно научился читать эмоции короля по глазам — настолько хорошо, что почти явственно увидел нахмуренные брови и досадно поджатые губы. — Не думаю, что оба князя стали бы бросать острова, чтобы приехать поговорить о проблеме, какой бы серьезной она не была, — медленно проговорил Эбриллиан. — Но вы правы, советник Ордвиг. Визит Снежного князя слишком сильно может встревожить столицу. Что вы предлагаете? Ордвиг выпрямил спину еще сильнее, если только это было возможно. — Я сам нанесу князю визит.

***

Лифт медленно полз вниз, позволяя Ордвигу наслаждаться открывающимся видом — впрочем, не сказать, чтобы этот вид его захватывал. Скалистый замок, такой приятно-прохладный внутри, был окружен жаркими песками, и куда бы советник ни кинул взгляд, его встречали безрадостные желтые краски и мелькающие здесь и там бледно-серые каменные дома. Цветущий остров получил такое название не напрасно — на большей части острова действительно буйствовала зелень и раскидывались цветники, но только не здесь. Здесь, на самой жаркой границе Кáттре-Тéррас, почти не выживали растения. Здесь был только песок. За спиной Ордвига медленно ползла серая скалистая стена, и он мог бы, чтобы не видеть пустыню, повернуться к ней, но только в этой скале он изучил, казалось бы, каждую трещинку, а потому не хотел смотреть на нее сейчас. Уставшие глаза не находили ни одного радостного пятна в окружающем пейзаже, спуск был мучительно долгим. По виску медленно скатывалась капля пота. Ордвиг не любил жару, но идея отправиться на Снежный остров, такой далекий и холодный, высказанная королю с непоколебимой уверенностью, вынуждала его содрогнуться. Если бы он не знал короля лучше, чем самого себя, он бы, конечно, предложил дождаться визита князя, но Эбриллиан «Нерасторопный» — Ордвиг ненавидел это прозвище — слишком бережно лелеял спокойствие своего народа. Нельзя позволять проблемам королевства тревожить простых людей — а ведь люди имеют обыкновение тревожиться по любому поводу! Конечно, бесконечные бунты, вызванные Объединением, утихли еще до того, как Ордвиг родился, но все же, все же… Все же предосторожности не бывают лишними. Эбриллиан не был нерасторопным — он был всего лишь осмотрительным. Качество, весьма достойное короля. Достойное, но так долго отсутствующее в королевской династии Каттре… Тумулд «Захватчик» поставил на карту все, что имел, чтобы подчинить себе два холодных острова — к счастью, алчный предатель Дрейссен Рейнгхард облегчил ему задачу, и произошло Объединение. После Тумулда правил его сын: Эдмонд «Свирепый» жестоко расправлялся с бунтовщиками, не желая терпеть даже малейшее неповиновение — и был убит заговорщиками, личности которых так и не раскрылись. Тиэрций «Праздный», новый король, опасаясь схожей участи — или же просто будучи по натуре бесхребетным лентяем — вовсе не обращал внимания на нужды королевства, и тоже был убит… Брата Тиэрция, Прейдена, многие подозревали в этих убийствах — ведь именно он занял трон Скалистого замка и правил много, много, много дней после того… Именно Прейден «Благодетель» сделал королевство таким, каким оно было сейчас — мирным, спокойным — и именно в таком виде оно и досталось Эбриллиану. А Эбриллиан обращался с наследием отца бережно, словно с песочным замком, не решаясь даже ступить слишком близко к нему… Он не делал ничего глобального, и до сих пор эта тактика давала плоды. В Кáттре-Тéррас все было тихо и спокойно. Почувствовав, что лифт замер, советник дождался, пока мальчишка-прислужник поспешно откроет двери, и небрежно сбросил ему в руки тяжелый плащ. Этот плащ, нежно-оливкового цвета с золотыми узорами, годился лишь для аудиенции у короля в Скалистом замке — снаружи для него было слишком жарко. Только внутри громадной скалы царила очаровательная прохлада, дающая возможность являться к Эбриллиану при полном параде. Здесь же, среди песков, Ордвиг желал как можно скорее остаться в своей привычной золотистой рубашке из тончайшего хлопка. Мальчишка, кланяясь, подал ему платок, и советник покрыл голову, незаметно смахнув со лба пот. У Ордвига были покои внутри Скалистого замка, и при желании он мог бы и не спускаться вниз, но его тянуло в простой белый домик, куда можно было, не запыхавшись, дойти пешком — располагающийся как раз у подножья Королевской скалы, маленький, двухэтажный, с легкими занавесками, при редких порывах ветра выскальзывающими из окон. В этом доме, несмотря на жару, ему было уютно и легко — никаких церемоний, стражников, и даже спину можно было не держать идеально ровной… Хотя он все равно держал. По привычке. Стоило Ордвигу войти в дом, как его встретила невысокая стройная девушка, легкий наряд которой не скрывал нежную оливковую кожу. — Дядя! Ты вернулся! — легкими, неслышными шагами она подлетела к нему и повисла на его шее. — А я как раз приготовила обед! — Фиделия, я же говорил, не нужно таких бурных радостей, — сказал он строгим тоном, едва заметно зарываясь лицом в каштановые волосы и сразу же отстраняясь. — Я ведь ушел только пару часов назад… — Я все равно скучала, — оторвавшись от Ордвига, девушка уперлась ладонями в бока. — Ты никогда не говоришь, вернешься ли домой… — Я королевский советник, — мягко напомнил он племяннице, стараясь не улыбаться. — Я и сам не всегда знаю, когда вернусь… — его лицо помрачнело. — И кстати, мне нужно будет уехать. Может быть, надолго. На Снежный остров. Фиделия, для которой Снежный остров всю жизнь был чем-то недосягаемым и почти несуществующим, удивленно раскрыла рот и обессиленно прислонилась к стене.

***

Дорисса знала, что Нальмера в своей комнате мечется, словно загнанный зверь, заламывая руки, ероша волосы, прикладывая пальцы к разгоряченному лбу. Просто знала. Чувствовала. С тех пор, как Нальмера открылась ей — «я просто… просто схожу с ума…» — этот образ следовал за ней неотступно плотным тяжелым облаком. Кого угодно Нальмера могла обмануть своим безмятежным видом и легкой улыбкой, но только не Дориссу. С получения того леденящего душу письма прошло несколько ночей. Княгиня прикрыла глаза, вспоминая. Послание было написано рваным, неровным почерком человека, не привыкшего много писать, оканчиваясь до дрожи знакомым «Ваш добрый сосед, князь Ксеон Винната». Для нее самой важной была эта строка, написанная еще более неровно, чем все остальное — словно он дописал ее впопыхах, едва не забыв. Само же письмо… «Многоуважаемая Снежная княгиня! Ваш супруг был серьезно ранен в походе. Ему оказывается вся посильная помощь. Надеемся на лучшее». Выдержав этот удар, Нальмера изо всех сил старалась делать вид, что ничего не произошло. Получение письма осталось в тайне, и о нем знали лишь три человека — Дорисса, Нальмера и Брольдан. Остальные обитатели замка ни о чем не догадывались. Снежная княгиня, кажется, избегала общества Дориссы, и та ее не винила — в конце концов, помимо нежелания показывать эмоции, Нальмера могла испытывать неприязнь к жене человека, который, пусть даже косвенно, послужил причиной ранения ее мужа. «Ваш супруг был серьезно ранен…» Больше писем не поступало — подумав об этом, Дорисса осуждающе покачала головой. Безалаберный Ксеон, видимо, просто не подумал, что нужно было отправить хоть какие-то новости, чтобы Снежная княгиня перестала сходить с ума, но тот, скорее всего, просто забыл — вполне возможно, что он забыл даже о том, что посылал что-то. Нальмеру душила тревога, а несколько часов назад всадники доложили, что в Нижние ворота въехала процессия князя. Уверенная, что Нальмера сейчас мечется в комнате наверху, сама Дорисса, сидя у камина, почти не шевелилась. Вцепившись пальцами в подлокотники кресла, она смотрела на пламя в камине и пыталась навести порядок в путающихся мыслях. Ксеон возвращается. Ксеон возвращается! Живой. Хотелось бы надеяться, что невредимый. И Прейсс, Прейсс возвращается тоже… — Княгиня, приехали всадники от Нижних ворот. Вернулись князья. Дорисса прижала пальцы к вискам. — Все устали от этой беличьей династии. — Но если Ксеон сгубит нашего князя… Она старалась не думать о подслушанном в трактире разговоре, но с момента прочтения письма Ксеона те едкие фразы возвращались в ее сознание снова и снова. Ваш супруг был серьезно ранен в походе. Но если Ксеон сгубит нашего князя… …был серьезно ранен… …если Ксеон сгубит… …ранен… …если… Милосердная Мать сохранила Прейссу жизнь. Всадники подтвердили, что оба князя уже на пути в замок, оставалось лишь совсем немного подождать, пока они приедут. В дверь постучали. — Да? — Княгиня, — в приоткрытой двери показалось морщинистое лицо Брольдана. — Князья подъезжают. Выходя из комнаты, Дорисса услышала громкий топот — совершенно забывшись, на второй этаж сбежала запыхавшаяся Нальмера. Заметив Ледяную княгиню, она остановилась и, жалко улыбнувшись, замедлила шаг. Не говоря ни слова, женщины прошлись по коридору, вышагивая спокойно и чинно, как того и требовало их положение. Процессия никуда не исчезнет, уж это-то ничтожное расстояние от Малых ворот князья точно преодолеют. Некуда торопиться. Пора вспомнить, что они княгини, а не просто любящие жены, едва не сошедшие с ума, и вести себя достойно… — Дори, наши мужчины вернулись! — ворвался в ее мысли нежный голос матери. И вот уже Дорисса — другая, далекая, какая-то ненастоящая Дорисса — бежит по коридору, подхватив подол платья. — Дори, куда ты так бежишь? Ты ведь княжна, ведь себя достойно! — эти слова проникали в сознание, покалывали ее легкими совестливыми иглами, но она все равно бежала вперед. — Этот Снежный остров невообразимо скучен! — раздается от дверей слишком высокий, едва начавший ломаться голос Ксеона — такой бесконечно родной. — Здесь лучше. Там слишком тепло… Выходя из замка, Дорисса обернулась, заслышав робкие шаги — сзади маячила Сангуэла. «Бедная девочка, — подумала княгиня. — Наверное, едва не сошла с ума, тревожась о брате…» Тут же она вспомнила многозначительные взгляды, которые бросала княжна на Хеддрика. Может быть, она тревожилась не только о Прейссе… Бедное, трепетное юное сердце!

***

Карета наконец замедлилась. Прейсс помял пальцами плащ, такой непривычный после охотничьего снаряжения. Он совершенно забыл, каково ходить в этом плаще, и, помедлив, сбросил его с плечей. Ксеон удивленно приподнял бровь. — Тебе стало жарко? — Мне стало… тесно, — туманно ответил князь. Впрочем, после тех морозов, что им пришлось испытать, холод Снежного острова и впрямь казался не таким уж холодом — но главное, что побудило Прейсса остаться без княжеского облачения, это желание почувствовать себя совершенно свободным. Выпорхнуть из кареты, не будучи стесненным ничем, чтобы прижать к себе жену… Карета остановилась. Прижав руку к груди, Снежный князь ощутил, как бешено колотится его сердце. Прошло несколько мучительно долгих минут, и наконец дверь кареты распахнулась, придерживаемая твердой рукой Первого меча. Хеддрик выглядел одновременно измученным и радостным — но взгляд Прейсса не задержался на военачальнике. Князь выпрыгнул из кареты, едва не подвернув ногу, и устремился туда, где, казалось, много-много ночей назад осталось его сердце — к Нальмере.

***

Снежный князь бросился к жене, и у Дориссы сжалось все внутри. Да, Нальмера после получения того письма металась и страдала — но она будет сполна вознаграждена! Она получит ласку, объятия, поцелуи… Да и даже не в этом дело. Прейсс, выпрыгнув из кареты, моментально нашел супругу глазами и поспешил к ней, а в его взгляде зажглась такая нежность, о которой Дорисса не смела даже мечтать темными ночами, пропитанными слезами и воспоминаниями о юности, отравленной «запретной» любовью. Ее глаза увлажнились. Единственная ее награда за ожидание — живой муж, и, конечно, это так бесконечно много, но в то же время… Прейсс заключил Нальмеру в объятия, зарываясь лицом в ее растрепанные волосы, а Дорисса перевела взгляд на сиротливо замершего у кареты Хеддрика. Ее пронзила смутная мысль, что его лицо выглядит странно — губа и щека словно были поранены не зверем на охоте, а в обычной человеческой драке. Но не успела княгиня развить эту мысль, как из кареты выбрался Ледяной князь. Лицо Ксеона казалось абсолютно безмятежным: он словно приехал с прогулки, а не из долгого — бесконечно долгого! — похода по смертельно опасным Лесам. Заложив руки за спину, он окинул равнодушно-насмешливым взглядом присутствующих, чуть задержался на милующихся Снежных князьях — не изменившись, впрочем, в лице ни капли — и наконец посмотрел прямо на Дориссу. Княгиня почувствовала, как голубые глаза, едва заметно скользнув по ней, моментально впитали весь ее образ — и, словно ледяная метель, бросающая маленькие льдинки прямо в лицо, взгляд мужа обдал ее колючим холодом, превращая в статую изо льда. Его взгляд… Возможно ли такое? Или ей только показалось? Остановившись на Дориссе, глаза Ксеона вдруг стали удивительно похожи на глаза Прейсса — за исключением того, что были не темными, а ярко-голубыми. Но вот выражение, плескавшееся в них, поселившееся в них в ту секунду, когда он увидел ее, было абсолютно идентичным — в них застыла какая-то мечтательно-счастливая нежность. Сделав пару медленных шагов, Ксеон улыбнулся и, раскинув руки, поспешил к жене.

***

Сангуэла тоже заметила этот взгляд. Взгляд, скользнувший по ней быстро и безразлично, словно она была вещью, и тут же переместившийся на Ледяную княгиню, мгновенно теплея. Княжна почувствовала, как в горле застывает горький комок. Ну вот и все. Вот и все, вот и все… То, чего она так ждала, наконец свершилось, но вместо того, чтобы прийти в ее объятия, всадило ей в сердце стальной нож. Девушка, пользуясь тем, что обе пары супругов были заняты взаимными объятиями, попятилась и вернулась в замок. Разворачиваясь она заметила, как Хеддрик, осторожно закрывший дверь кареты, робко взглянул на нее, но его взгляд ничем не отозвался внутри — вцепившись пальцами в подол платья, княжна неслышно скользнула в библиотеку. Притаившись за книжными полками, Сангуэла попыталась привести в порядок дыхание, но грудь под плотной тканью платья вздымалась нервно, глубоко, то замирая, то начиная вдыхать с новой силой. Перед прикрытыми глазами проносилось все, что было — от приезда Ледяных князей и до нынешнего момента — и девушка чувствовала, как что-то хватает ее за горло ледяными пальцами… Сангуэла открыла глаза. Это была не иллюзия — на ее шее действительно покоились пальцы князя, и их холод чувствовался даже сквозь высокий воротник. — Скучала? — губы Ксеона растянулись в насмешливой улыбке. Его глаза с любопытством пробежались по ее лицу. Князь наклонился и прошептал, обдавая ее ухо горячим дыханием. — Приходи ночью ко мне в спальню.

***

Замок уже давно затих, но княжна даже не ложилась — она просто сидела на кровати, глядя в одну точку, и напряженно мяла покрывало. Зачем он позвал ее к себе? Снова поиздеваться? Можно сколько угодно витать в облаках, лежать на его кровати, вдыхать его запах, представлять, как он страстно целует ее в губы, но реальность, от которой Сангуэла так отдалилась за прошедшие ночи в своих мечтаниях, сегодня с размаху влепила ей звонкую пощечину. Княжна закрыла глаза. Вот Ксеон — с привычной самодовольной ухмылкой он выскакивает из кареты и обводит глазами собравшихся, встречающих. Скользит равнодушным взглядом по Сангуэле, робко зажавшейся где-то позади. Останавливает взгляд на Дориссе… Хотелось бы забыть этот взгляд, вычеркнуть из сознания, хотелось настолько сильно, что княжна схватила себя за густые темные локоны и изо всех сил потянула в разные стороны. Это не помогло. Боль… Боль не облегчила страдания, а лишь усилила. Она могла, конечно же, придумать себе свой отдельный мир, но какой в этом был смысл, если взгляд Ледяного князя, брошенный на супругу, все красноречиво сказал безо всяких слов? Сангуэла знала этот взгляд. Она видела его десятки, сотни и тысячи раз на лице своего брата — каждый раз, когда он смотрел на Нальмеру. Это взгляд любви, обожания и бескрайней нежности… И пусть он почти сразу же потух, исчез с лица Ксеона, в ее память он врезался навсегда. …Но зачем же он тогда позвал ее к себе? Сангуэла поежилась, вспомнив, как он, прижав ее к стене библиотеки, горячим дыханием опалил ей щеку. «Приходи ночью ко мне в спальню», — доверительно прошептал он, а потом, воровато оглянувшись, грубо куснул ее за мочку уха. И ушел. Ушел, не сказав больше ни слова, беспечно заложив руки за спину, оставив ее наедине со своими мыслями… «Хватит». Открыв глаза и решительно поднявшись на ноги, Сангуэла одернула платье. Сколько бы она здесь ни просидела, любая мысль будет лишь мучительно разрывать ее изнутри, а потом наступит утро и она возненавидит себя за нерешительность. Быть может, если она останется сейчас в спальне, она будет жалеть об этом всю оставшуюся жизнь… Осторожно выйдя из комнаты и бесшумно затворив за собой дверь, княжна скользнула к лестнице.

***

Ксеон обладал ей властно, грубо; тихонько порыкивая и кривя губы в каком-то озлобленном оскале, он вколачивался в ее тело с таким остервенением, что, казалось, хочет пробить ее насквозь. На этот раз он не стал церемонно ее раздевать, подхватывать на руки, укладывать на живот — он просто подтащил ее к постели и, опрокинув на меховые одеяла, задрал ее подол. Несколько раз князь прерывался, чтобы освободить ее или себя от одежды, и наконец они оказались в постели совершенно обнаженными. Сангуэла, обхватив широкую спину скорее инстинктивно, чем от нежности или страсти, чувствовала, как боль внизу живота отступает — или же просто становится привычной и незаметной. Широко распахнутые голубые глаза смотрели ей в лицо и в то же время куда-то сквозь него, и оттого казались будто бы неживыми. Все эмоции князя в этот момент выражал только оскаленный рот… Огонь. Снова огонь. Снова Сангуэла металась от одного яркого зарева к другому, пытаясь выбраться, спастись, пытаясь найти дорогу — но дороги не было. Горело все. Горела дверь родительской спальни, и из-за нее раздавались сдавленные крики — отчего по щекам девочки текли слезы нескончаемым потоком. Горела лестница, единственное спасение. Горели ковры у окон, не позволяя подступиться даже к ним — хотя княжна была уверена, что, даже если бы проход к окнам был открыт, она не решилась бы выпрыгнуть с третьего этажа. «Мама! Папа!» — закричала она и тут же закашлялась, почувствовав, как горячий воздух обжег ей горло; дым, заполняющий все вокруг, застилал глаза, и коридор превратился в яркое оранжевое полотно, обдающее кожу болезненным жаром. Поздно, слишком поздно она осознала, что горит ее платье, и начала беспорядочно хлопать руками себя по бокам. Ноги, ищущие выход, никак не желали останавливаться, подол платья тоже загорелся, но, покуда пламя не подобралось к коже, она не придавала этому значения. И наконец ноги подвели ее — запнувшись, она полетела прямо навстречу пламени… Первым ее инстинктом было — закрыть лицо. Закрыть лицо, потому что огонь не может лишить ее лица! Густые темные волосы, разбросанные по плечам, вспыхнули, заполняя воздух терпким, пугающим, но странно-притягательным запахом. Сангуэла задержала дыхание, боясь сделать вдох, и выкатилась из огня, ощущая, как с бедра на спину словно перебирается волна расплавленного воска. Обессиленными ладонями она все еще пыталась уничтожать языки пламени, бегущие по одежде, но их было слишком много, они были повсюду — и она бы заплакала от отчаяния, если бы в ее теле осталась хотя бы капля влаги. Девочка с тоской взглянула в сторону лестницы — она ее даже не видела, потому что все застилал густой дым, но она знала, помнила, чувствовала, что она там, эта лестница — спасение, но спасение недосягаемое… Или…? Бесконечно длинные секунды, пока Сангуэла не дышала, схватившись за горячие щеки, медленно утекали, растворялись в дыме, и нужно было решаться — решаться, пока она не вдохнула этот густой дым полной грудью… Еще раз перекатившись, княжна едва не взвыла, чувствуя, как огонь опалил и без того обожженное бедро, но взвыть без воздуха в легких она не могла — и потому, стиснув зубы, она просто поднялась и побежала к лестнице. Сквозь дым, сквозь огонь, отмахиваясь от жадных языков пламени и изо всех сил пряча от огня прекрасное лицо, она почти покатилась по лестнице, и только внизу, там, где огонь еще не бушевал так ярко, она наконец сделала вдох… Сангуэла сделала вдох и взглянула в лицо князя — сосредоточенное, молчаливое. Он двигался уже невообразимо быстро, вынуждая ее дышать прерывистыми вздохами, но боли она уже не чувствовала — честно говоря, она не чувствовала ничего. Ничего. Ни боли, ни радости. Она просто лежала послушной куклой, разведя в стороны колени, и молча смотрела в безжизненные голубые глаза, которые то широко распахивались, то щурились. «Ну же, — внутренне потормошила она себя. — Почувствуй что-нибудь. Это же Ксеон! Ты ведь пришла сюда… чтобы почувствовать?» Нет. Не почувствовала. Странно выгнувшись и выдохнув ей в лицо, Ледяной князь замедлился и обессиленно упал на спину рядом с ней. Он тяжело дышал, прикрыв глаза, бесстыдно развалившись на кровати и даже не думая чем-нибудь прикрыться. Приподнявшись на локте, княжна с замиранием сердца начала изучать его бледное тело. Одновременно она почувствовала некоторое смущение, а в горле застрял невысказанный, но мучивший ее вопрос — но задать его вслух было слишком сложно… Наконец она решилась. — Князь, — Сангуэла села на постели, подтянув к себе одну из меховых шкур и кое-как прикрыв тело. — Князь, что если… Что если у нас будет ребенок? Он медленно повернул голову, слегка приоткрыв один глаз. — Ребенок? Бедное милое дитя, ты знаешь, как появляются дети? Сангуэла почувствовала, как щеки заливает краска, и закусила губу. Конечно же, она знала. Во-первых, об этом ей рассказывала еще мать как-то давным-давно. Во-вторых… — Самое главное, княжна, что нужно помнить, — заговорщицким шепотом произнесла Феста, — если не хотите раньше времени подарить родным маленьких князей — нельзя, чтобы мужик кончал внутрь. — Кон… кончал? Внутрь? — Юная княжна не понимала значения этих слов, но чувствовала, что это нечто постыдное, а потому повторила это настолько тихо, насколько могла, чувствуя, как щеки начинают гореть. — О, княжна, вы такая невинная, — помощница кухарки, тогда тоже совсем еще юная девушка, умиленно прижала ладони к щекам. — Сейчас я вам все расскажу… Сангуэла зажмурилась и слегка помотала головой, отгоняя воспоминание. — Если Мать… Если Мать должна зачать ребенка… — выдавила она из себя услышанные когда-то от матери слова. — Отец… изливает в нее свое семя… — выдохнув, она почувствовала, как задрожали ее колени. — Ну… В общем, верно, — Ксеон посмотрел на нее с какой-то насмешливой жалостью. — Так вот, юная княжна, я ничего в тебя не… изливал. Можешь быть спокойна. — Почему? — девушка не удержалась от вопроса. Ведь, если Феста рассказывала все правильно, без этого не стоило и начинать. — О, Отец, любопытное ты созданьице, — Ксеон закатил глаза и помолчал. — Слишком… слишком много эля. А впрочем… Как обычно, — махнув рукой, князь отвернулся. Ксеон натянул меховую шкуру по пояс, оставляя спину обнаженной, и теперь прямо на Сангуэлу из темноты смотрело его бледное плечо. И совершенно неожиданно ее былое равнодушие куда-то исчезло, вынимая из глубин сознания все те чувства, что терзали ее в прошлые ночи. Волна эмоций накрыла девушку с головой. Княжна тихонько сглотнула, пытаясь дышать как можно тише. — Уходи, — услышала она ровный голос, оглушающий в наступившей тишине. Несмело вытянув руку, Сангуэла тихонько провела по плечу Ксеона кончиками пальцев. Почувствовав прикосновение, князь раздраженно дернулся. — Я сказал уходи, — бросил он, не поворачиваясь. — Или ты хочешь, чтобы твой братец нас застукал? Скоро утро. Стиснув зубы, девушка выпуталась из покрывал и спустила голые ступни на ковер. Долго — по крайней мере, ей так казалось — копалась в разбросанной одежде, натягивала платье, дрожащими пальцами застегивала его на все пуговицы. Ей казалось, что вот-вот Ксеон, уставший от ее долгих сборов, скажет еще что-нибудь резкое, обидное — и она, не выдержав, зальется слезами, но он молчал и лишь прерывисто дышал. Краем глаза княжна заметила лежащий на столе меч и облизнула губы — ах, если бы только взять этот меч в руки, показать Ксеону, что она тоже чего-то стоит! — но, отбросив безумную мысль, она лишь бесшумно скользнула к двери. Выходя в коридор, Сангуэла обернулась, прожигая Ледяного князя ненавидящим взглядом. Скрытая во тьме ночи, она едва заметно пошевелила губами. «Будь ты проклят, Ксеон».