Сожжённые догматы

Обуявшее все существо отвращение понесло Грега напролом. Он дёрнул падре вверх, словно нашкодившего щенка, и, заламывая ему руки за спину, прорычал, с трудом сдерживая гнев: - Ублюдок. - Постой, Грег. Ты не понимаешь… - зачастил Джим, но Коулман, не желая выслушивать от начала и до конца насквозь пропитанные ложью объяснения, вывернул его руку так, что тот завопил от боли, складываясь пополам. - Заткнись! – и, наклонившись к нему, добавил: - Ещё слово, всего одно слово - и, клянусь Богом, я тебе её сломаю, - отстранившись, он одной рукой продолжал удерживать красноречиво молчащего, но не сопротивляющегося священника, а второй – шарил по полкам, расположенным по правую руку от него, в поисках чего-нибудь, что можно было использовать в качестве наручников. – Твою мать, как ты мог?! – все же сорвался Коулман. - Я тебе верил! – как бы он не старался выключить эмоции и действовать профессионально, но у него в очередной раз ни черта не получилось. - Грег, я… - вновь предпринятая попытка оправдаться закончилась противным хрустом и коротким вскриком. Джим сцепил зубы, преодолевая острую вспышку боли, огнём прошившую его плечо, и выдавил из себя: - Он… жи…в. Грег замер и посмотрел на тело у их ног. На шею Энцо была наложена довольно по-дилетантски, но все же повязка, сквозь которую отчётливо проступали ватные тампоны, напитавшиеся кровью. Молодой мужчина с обычно на зависть здоровым цветом лица сейчас был мертвенно бледен, но было не понятно, находился ли он без сознания или действительно умер. - Ещё жив, - вновь напомнил о себе Джим. Переключив на время своё внимание на жертву, Коулман ослабил хватку, тем самым дав небольшую передышку падре. Поспешив устранить допущенную им оплошность, Грег выкрутил ранее пострадавшую руку Мейси таким образом, что боль в травмированном суставе вспыхнула с новой силой. - Черт, проверь сам, - прошипел священник и, чудесным образом изловчившись, выдернул из захвата почти онемевшие от боли руки. – Я вызвал скорую помощь, - развернувшись к Коулману лицом, он, морщась, массировал безжалостно вывихнутое плечо. Грег больше не пытался удерживать его силой. Было очевидно, что бежать Джим не намерен. Опустившись на пол, он приложил два пальца к запястью Джентели, прислушиваясь, а затем резко поднял глаза на падре. Слабый, едва прощупываемый, но пульс был. Мейси вопросительно приподнял брови. - Жив, - ответил Грег на немой вопрос. - У него повреждена трахея, но артерии не задеты, - пояснил Джим и, замявшись, добавил: - Насколько верно я могу судить. Коулман продолжал смотреть на священника снизу вверх. - Ты это сделал? - Нет, - коротко ответил тот и, присев рядом на пол по-турецки, зашуршал в порядком развороченной аптечке, которую Грег только сейчас заметил. - Тогда кто? – сглотнув, задал вопрос Коулман, которому почему-то стало неловко. Мейси все копался, неизвестно, что ища среди медикаментов, не поднимая головы. - Джим? Молчание. - Джим?! – он подался вперёд и, схватив того за футболку, дёрнул на себя. Против воли, но падре пришлось посмотреть на него. Лицо священника отражало невообразимый коктейль из эмоций: обречённость, равнодушие, надежда и долгожданное облегчение. Именно последнее помогло Грегу утвердиться в его догадке - Джим с самого начала если уж не знал наверняка, то подозревал, кто убийца, но по какой-то неведомой пока причине покрывал его, и тем самым подставлял себя. - Хватит. Водить. Меня. За нос, - медленно выговаривая каждое слово, процедил он сквозь зубы, а потом сорвавшись, бросил священника спиной на пол и хорошенько тряхнул. - Говори, сукин ты сын! В глазах развязного, но обычно довольно кроткого падре вспыхнула ярость. Схватив в миг обескураженного подобным явлением Грега за запястья, он сбросил его руки со своей груди, а затем приподнялся на локтях и, опрокинув инспектора на пол, навалился сверху. - Ты же все понимаешь! - с плохо скрываемым бешенством в голосе прошипел он. Сбитый с толку Коулман даже не успел определиться, что именно тот имеет в виду, и как ему реагировать, как Джим, подобно ящерице-хамелеону, снова сменил личину. Губы его растянулись в знакомой плутовской улыбке, которую иначе, как кричавшую об его аморальности провокацию, расценить было бы невозможно, если бы не отпечаток грусти, затаившийся в уголках потеплевших глаз. - Не надо, Грег, - остерегающе покачал он головой. – Не уподобляйся Энцо. Идеализируя меня или топя в дерьме сложившихся обстоятельств, в надежде побороть своё влечение ко мне, ты вредишь только себе. Коулман смотрел на него несколько долгих секунд, но, не сумев подобрать хотя бы пары слов, опровергающих столь смелые утверждения, он оттолкнул Джима в сторону. Поднялся и исчез в тёмном коридоре. - Ты сам знаешь, что это он! – вслед ему прокричал Мейси и, обратив свой взгляд на находящегося на волосок от смерти Джентели, беззвучного прошептал одними губами: - И я это знал… - он опустил голову вниз и, обхватив её ладонями, начал тихо раскачиваться.

***

Амадео рано лишился родителей и совсем не помнил их. Всю своё сознательное детство, отрочество и юность он провёл при монастыре святого Михаила Архангела, расположенного на севере Италии. Тихого, скромного и послушного мальчика сторонились все обитатели приюта и монастыря от мала до велика. Трудно было сказать, в чем причина подобного отношения к осиротевшему, ничем не примечательному мальчишке с юга. Невозможно отлить в словесную форму инстинкты самосохранения, просыпающиеся в каждом из нас с момента первого вздоха и угасающие с последним. Так же, как и здоровые новорожденные дети при перевороте их на живот рефлекторно поворачивают голову в сторону, контролируя доступ кислорода к своему ещё такому хрупкому телу и разуму, так и у всех обитателей приюта при нечаянной встрече с обладателем мертвых, почти неподвижных глаз, в которых не отражалось ничего, кроме пугающей в своей абсолютности пустоты, все чувства будто обострялись, истошно сигнализируя об опасности. Лишенный вербального общения набожный мальчишка проводил все свободное от тумаков и тяжёлой работы время наедине с Богом и самим собой. Найдя утешение в вере, он исправно молился и смиренно принимал все тяготы своей отнюдь не счастливой жизни, со временем твёрдо уверовав, что именно лишения гарантируют ему место по правую руку от Господа нашего. Естественный процесс взросления и полового созревания внёс понятные коррективы в его мировоззрения. Понять то, что с ним происходит ему помогла наблюдение за тем, что происходит вокруг него. Ежедневные перешёптывания воспитанников с горящими от возбуждения глазами перед отходом ко сну, приглушённые смущенным хихиканьем, иногда срывающимся на взрывы смеха, а после, под покровом ночи не дающие уснуть звуки возни, шуршание грубого постельного белья, сопровождаемые тихими протяжными стонами в подушку, были весьма красноречивы. Его ночные поллюции, кроме дискомфорта от контакта кожи с влажным липким бельём и омерзения к собственным слабостям, не вызывали в нем более никаких чувств. Грёзы наяву о девушках и женщинах жёстко и успешно пресекались видоизменённым сознанием, но во сне естественные потребности тела контролировать было невозможно. В предрассветных сумерках, стоя голыми коленями на каменном полу перед распятым Христом, он, дрожа от недавно пережитого оргазма и ночного холода, неистово возносил молитву, каясь и прося сил для борьбы с искушением. Но Господь, видимо, так и не внял столь жарким молитвам сына своего, и все повторялось вновь и вновь. Невозможность преодолеть заложенное матушкой природой естество мужчина привело к тому, что Амадео возненавидел всех представительниц женского пола в одночасье. В его представлении они все являлись шлюхами, прислужницами Сатаны, толкающими мужчин на грех, окутывая своими сетями и развращая. Это случилось по пути из Тосканы в Апулию. Холодный встречный ветер свободы был так же неприветлив с ним, как и все те, кто встречался на его коротком жизненном пути. Сама природа будто ополчилась против юного итальянца, взывая на помощь силы стихий. Ветер протяжно и зловеще завывал на бескрайнем открытом пространстве, тревожа водную гладь, играючи бросая с волны на волну небольшое судно, следующее до Бари. Морской воздух, оседающий солью на потрескавшихся от ветра губах, разбавило лёгким цветочным ароматом девичьих духов. Маленькая сучка с небесно-голубыми глазами и губами, подобными алым, налившимся созреванием бутонам роз, готовым вот-вот раскрыться навстречу рассвету, невесть который раз за этот день прошла мимо него. Чистое очарование и невинность с высокой грудью, теснящейся в узком платье, сквозь тонкую ткань которого отчетливо прорисовывались ореолы темных сосков. Искусная дрянь. На дне взгляда мертвых глаз, устремлённого вслед удаляющейся к каютам девушке, вспыхнул огонь, а собственная кровь разом хлестнула к низу живота. Они встретились в полутёмном узком и безлюдном коридоре. От лицезрения страха, отразившегося в расширившихся глазах девушки, член дёрнулся в первом мучительно-сладком спазме. Амадео схватил её и затащил в первую попавшуюся дверь, подавшуюся лёгкому напору толкнувшего её плеча. Каюта служила чем-то вроде подсобного помещения. Полками с тряпками и чистящими средствами было заполнено практически все малое пространство, но оставшихся не занятыми пары квадратных метров площади было вполне достаточно для сходящего с ума от желания парня поквитаться с источником того самого грязного и мерзкого, что управляло сейчас им. Скромное декольте было разорвано. Одна рука шарила по упругой груди, а вторая – зажимала рот. Не в силах устоять Амадео терся изнывающим членом о ягодицы девушки, с которыми соприкасался через слои одежды. Задрав платье до талии, он с жадностью обхватил тёплые бархатистые бёдра, шумно дыша. Находящаяся в ступоре от ужаса происходящего девушка коротко вскрикнула, когда его пальцы проворно поддели край трусиков и проникли во влагалище. Отзвук тонкого голоса, приглушённый крепкой ладонью, утонул в самом дальнем уголке судна, распалив насильника ещё сильней. - Шлюха, - с шипением выплюнул он ей в ухо . – Сатанинская подстилка! Амадео оттолкнул девушку от себя и та, не удержав равновесия, упала навзничь, ударившись головой о выступающий металлический уголок навесной конструкции. Безвольное, практически ничем не прикрытое тело под его ногами лишило остатков рассудка. Парень непослушными пальцами разделался с ширинкой штанов и стянул их вниз вместе с трусами до колен. С невообразимой жадностью он обхватил набухший член и первый раз осознанно начал ласкать себя. Быстро и грубо, почти до боли он дёргал рукой, не отводя глаз от промежности девушки, беззащитно подставленной под его пьяный от похоти взор. С диким стоном он извергнул из себя раскалённую густую струю спермы на обнаженные девичьи бедра. Обессилено привалившись к стене, он пытался восстановить основательно сбившееся дыхание, ожидая пока размытые контуры предметов с вкраплением прыгающих перед глазами черных точек наконец обретут чёткость, как слуха его достиг глухой стон. Потерявшая от удара сознание девушка начинала приходить в себя. Она оторвала голову от пола и попыталась осмотреться, явно не понимая, где она находится, и что с ней произошло. Стоило ей повернуть голову в его сторону, как воспоминания накрыли несчастную волной испуга. Амадео так и стоял со спущенными штанами и опавшим членом, прожигая перепуганную насмерть девушку ненавидящим взглядом. От накатившего ужаса лицо бедняжки искривилось, а последующий пронзительный крик ещё некоторое время стоял звоном в ушах насильника. Жертва отскочила в сторону и прижалась к металлическим ножкам шкафа. Она не успела ни позвать на помощь, ни попросить о пощаде, ни издать и звука, прежде чем убийца сдавил сонную артерию на её шее, лишив сознания, а через пару минут – жизни. Он уже почти ушел, как чувство самосохранения напомнило о себе. Он вернулся к убитой, стёр сперму с её ягодиц и задвинул тело под нижний ряд стеллажей. Поняв, что он не сможет бороться с искушением, когда его член начинал сочиться от желания оказаться между призывно покачивающимися округлыми бёдрами, почувствовать на нем сомкнутые нежные губы или полные груди, Амадео твёрдо уверовал в то, что совершил хороший поступок: очистил душу этой падшей женщины от скверны через страдания и освободил, взяв на себя тяжкий грех убийства, но, когда пробьёт час страшного суда, Бог отпустит его прегрешения, совершенные во спасение заблудшей души.

***

Грег вылетел из комнаты и, промчавшись вниз по лестнице, оказался на первом этаже. Определив по наитию месторасположение комнаты служки, но не застал того на месте. Беглый осмотр аскетичной обстановки комнаты, вмещающей в себя один платяной шкаф, кровать и тумбу, занял меньше минуты. Заметив, что свои нехитрые пожитки мужчина забрал с собой, Коулман, не теряя времени, бросился на улицу. Хлеставший стеной дождь обрушился на него, словно кара небесная. Видимость свелась к нулю, а сам инспектор вымок до последней нитки в считанные секунды. Стоя посреди церковного двора, Грег воздел глаза к сине-черному небу с нахмурившимися низкими облаками и богохульно задумался о том, за что же Создатель так разгневался на этот город, его жителей и на него самого. Ответа на свой вопрос он, разумеется, не получил, но заметил свет фар и вой сирен приближающегося к базилике специализированного транспорта. Разглядеть, кто именно подоспел - полиция или медицинская служба - было пока невозможно, а ждать времени не было, но Коулман надеялся, что первыми прибыли все-таки медики. Не желая терять времени на объяснения, Грег поспешно скрылся от вновь прибывших средь кроны развесистых многолетних деревьев, произрастающих вдоль стен церкви. Наверное, кто-то там наверху услышал его не произнесённые вслух вопросы и задумался, так как стоило ему свернуть на первую же узкую улочку Остуни, как он увидел впереди спешившую куда-то знакомую фигуру в дождевике и с чемоданом в руках. То, что это был именно искомый служка, никаких сомнений не вызывало. Он сразу узнал его по неуклюжей походке и слишком тяжеловесной фигуре для человека столь небольшого роста. - Стой! – стараясь перекричать шум дождя, выкрикнул Грег что есть мочи и привалился к стене дома, переводя дыхание. Часто посещающая его в последний год мысль о том, что было бы не плохо бросить курить, сейчас казалась злободневной, как никогда прежде. - Куда же вы собрались в столь поздний час? – продолжил свой монолог на бегу Грег, как только итальянец испуганно обернулся и, заметив преследующего, прибавил скорости. Поняв, что гонка рискует затянуться, а Амадео, как местный житель, имеет реальные шансы запутать его в извилистых улицах и уйти, Коулман решил прибегнуть к более решительным методам. - Стой или буду стрелять! – выкрикнул он в мельтешащий перед глазами желтый дождевик, но не успел исполнить обещанное, так как неожиданно для обоих, судя по растерянному виду служки, они оказались в одном из тупиков Сассо. Амадео обернулся к инспектору и осклабился, обнажив желтоватые крупные зубы. - Падре сам виноват, - с вызовом заявил он. - Я пытался ему помочь, но он сделал свой выбор. Неверный выбор, - в мутноватых глазах вспыхнул блеск безумия, а неприятная улыбка превратилась в оскал. Он смотрел на Грега с только ему понятным торжеством. - Сколько их было, Амадео? – спросил Грег, чтобы потянуть время, в надежде на то, что местная полиция проявит чудеса профессионализма и выйдет на них до того, как он будет вынужден применить силу. Его мало интересовало количество жертв, он и так по ряду признаков понял, что их было много больше, чем два убийства, совершенных в Остуни. Перед ним совершенно точно стоял маньяк, который годами совершенствовал своё мастерство и входил во вкус. Он был уверен, что служка знал количество убитых доподлинно. Он наверняка вёл счёт с маниакальным педантизмом, будто от числа убиенных им напрямую зависело количество парчовых подушек в заготовленной для него ложе в Раю. Позаимствовав пистолет у Джентели, находящегося в бессознательном состоянии, Коулман планировал его использовать в качестве весомого аргумента сдаться. Вершить сомнительное правосудие своими руками на территории чужой страны и не при исполнении не входило в его планы, но... Грег не позволил додумать внезапно пронзившую его мозг мысль до конца… Прислужник успел сделать шаг вперёд и замахнуться, как глаза его, мгновение ранее пылающие ненавистью и решимостью, изумлённо округлились, а затем недоумевающий взгляд упал на все ещё выставленную вперёд руку Коумана, сжимающую пистолет. Брови служки нахмурились, когда он осознал причину своего собственного промедления. Опустив голову вниз, он заметил струйку тёмной крови, сочащуюся из пулевого отверстия в груди. Амадео поднял на него глаза и, криво ухмыльнувшись, рухнул на землю. Грег не слышал приближающегося топота множества ног. Звук выстрела заглушил все прочие звуки, а почти моментально наступившая смерть в рамках реального времени навсегда запечатлелась в его памяти множеством мельчайших мимических изменений и микро оттенков предсмертных эмоций, заключённых в глазах убийцы. Он пришёл в себя, только когда услышал спокойный голос позади, буднично произнесший следующее: - Опустите пистолет, он мертв. Дождь закончился. Раздался щелчок зажигалки, и запах хорошего табака достиг его чуткого носа. Грег последовал указаниям: опустил оружие, развернулся и вложил пистолет в протянутую руку одетого в штатское человека средних лет, в котором Грег безошибочно угадал представителя власти. - Не угостите сигаретой? Навалившаяся вдруг апатия усугубилась абсурдностью ситуации. Он только что убил человека из табельного оружия, украденного у полицейского, а детектив спокойно, будто они были лишь прохожими, встретившимися на улице, протянул ему открытую пачку сигарет. - Франческо, давай сюда эксперта, - махнув головой в сторону трупа позади заезжего туриста-инспектора, мужчина продолжил, обращаясь непосредственно к Грегу: - Пойдёмте, нам с вами предстоит долгий и обстоятельный разговор, синьор Коулман.