Одно лицо

Дверь обветшалой лачуги едва держалась на петлях. Не было нужды её запирать — красть всё равно нечего. Геллари вошёл внутрь и рухнул на набитый соломой прелый матрац, служивший постелью долгое время. Алкоголь притупил боль в плече. Слова Базили стояли в ушах, вопрос Гро остался без ответа. Все обсуждения свелись к догадкам, как вышло, что два разных человека могли быть настолько похожими. Геллари знал ответ, но молчал, не желал выкладывать правду о своём происхождении. Для всех он Геллари Хвиске — вор, сын блудницы, скончавшейся от дурной болезни. Никто не проверял правдивость слов, узнать правду трудно. — Боги определённо насмехаются — Раффи угораздило поселиться именно здесь, в Нерале! — Геллари усмехнулся и повернулся на бок. В нос ударил крепкий запах пота, пропитавшего подстилку на матрасе, плечо заныло от резкого движения. Хотел ли Геллари встречи с Раффи Лучесом? Хотел ли взглянуть в лицо, точь-в-точь такое же, как у него самого? И на этот вопрос он ответить не смог. Смотреть на брата-близнеца — всё равно что на себя самого в зеркало. Разве что нравы у братьев отличались, способности — тоже. Если Раффи тяготел запечатлевать прекрасное углём на бумаге, то Геллари тянуло на не менее прекрасное — то, чем хотелось завладеть и хотя бы недолго подержать в руках. Понятия о прекрасном у близнецов разные. Геллари вспомнил ухмылку главаря. — Такое сходство нам может пригодиться! — Гро погладил шрам. У Геллари не осталось сомнений, что, несомненно, однажды ему придётся выдать себя за художника. Или не однажды? Сердце ёкнуло. Раффи мог погибнуть. Геллари не желал смерти брату — тому, у кого — его лицо. Из-за дурных мыслей сон не желал приходить. К счастью, Базили не догадался выведать, где живёт художник. Следовало его опередить. — Хотя кому я лгу? Мы так давно не виделись, Раффи! — Геллари давно перестал считать время. Пусть он привык жить в одиночестве, но чутьё порой напоминало, что у него есть брат. Однажды из-за лихорадки, возникшей при отличном самочувствии, он не смог встать на ноги. Геллари знал — плохо не ему, а брату — тому, с которым он был связан общей утробой матери; тому, с кем рождён в один день и час. Геллари смежил веки и натянул шерстяное, изъеденное молью одеяло на голову. Сейчас, когда стояла глубокая ночь, что-либо предпринимать бессмысленно. Даже беспризорники давно спали. — Не спишь, Раффи. Почему? — сонно пробормотал Геллари. Пусть братья не виделись много лет, но невидимая связь осталась.

***

Тьму разгонял свет лампады. Раффи любил это время суток. Именно ночью вдохновение как никогда яркое, а портреты выходили изумительными. Он улыбнулся и полюбовался плодом своих трудов. В блёклых глазах герцогини он сумел отразить то, что заметил — скрытую страсть. Даже на незавершённом портрете глаза жили. Трудно представить, что получится. Пусть Раффи любил своё дело, но глаза слипались от усталости. От смеси запахов масел, олифы и скипидара заложило нос. Раффи подошёл к окну и взялся за щеколду, но едкое чувство страха заставило передумать. — Вдруг вор влезет? — решил он. — Хотя вряд ли он позарится на краски и холст. Осторожность перевесила желание вдохнуть свежий воздух, и Раффи оставил всё как есть, лишь сбросил тунику, в которой всегда работал, и остался в облегающих бежевых штанах. Краска непонятным образом попала даже на грудь. Раффи смочил тряпку скипидаром и потёр пятно. От усилия смуглая кожа раскраснелась, случайно задетый сосок затвердел. Раффи запер мастерскую и удалился в спальню. Штаны жали, и он расстегнул и стянул их. Одежда с тихим шелестом свалилась на пол. Раффи не стал тратить время на ночную сорочку и улёгся в постель в чём был — только в брэ. Не сразу удалось уснуть. Ныло левое плечо. Раффи потёр его и упрекнул себя за беспечность и устроенный ранее в мастерской сквозняк, чтобы краска поскорее выветрилась. Он спал без сновидений. Он редко видел сны и всегда об этом жалел. Яркий красочный сон порой превращался в явь и запечатлевался на бумаге пастельными карандашами. Раффи считал, что именно пастель должна запечатлеть иллюзии. На этот раз он занимался любимым делом даже во сне. Раффи делал мазок за мазком, выбирал тёплые оттенки. Он макал кисть в жжёную умбру и подносил к портрету. Рука опустилась. Раффи полюбовался изображением темноволосого смуглого человека в вишнёвом берете, украшенным пером. Карие глаза с опущенными уголками насмешливо взирали на портретиста, словно говорили: «Не сможешь», а тонкие усики подчёркивали красивой формы губы. Разве что нос смотрелся нелепо — маленький, вздёрнутый, он украсил бы лицо девушки, но не мужчины. Во сне Раффи сделал то, что никогда не давалось ему в жизни. Он написал собственный портрет. Или не свой, а того, у кого с ним — одно лицо? Ответить не смог бы даже он сам.

***

Геллари подошёл к деревянному ведру, набрал пригоршню воды и умылся. Сон мгновенно улетучился, но после вчерашней попойки хотелось пить. — Ну вот и хорошо, что соображать можешь, — раздался голос Гро. Геллари не помнил, когда тот вернулся. Казалось, что главарь проспал полдня — так бодро он выглядел. — За тобой должок. Помнишь? Геллари не помнил, но понял. — Сколько? — О! Сразу к делу. Хороший мальчик! — Гро засмеялся. — На этот раз твои навыки пригодятся. Художник наш — ранняя пташка. Снова захаживал на рынок — уже к мастеру Леони. Кисти заказывал и обмолвился, что для портрета герцогини ему нужны лучшие. Как пить дать Герцогиню де Геонор малюет. — И что? — Геллари ничего не понял. — То, что в герцогской семье есть чем поживиться. Художник наверняка вхож в их особняк. Пока я не придумал, как всё провернуть, но сходство нам на руку. Ты побудешь художником. — Я?! Да я кисть никогда в руках не держал! — Геллари усмехнулся, набрал в ковш воды и с жадностью выпил. — Зачем её держать? У художника, разумеется, есть мастерская или что-то в этом роде. Базили пошёл за ним. Скоро мы узнаем, где он живёт, а ты проникнешь в его дом и поглядишь, насколько готов портрет. Когда закончит, воплотим в жизнь вторую часть плана. Доставишь портрет ты. Это пока не окончательный план. Сначала выясним, насколько он дружен с Геонорами. Геллари был уверен — Раффи вхож в герцогскую семью. Геонор славился подозрительностью и педантичностью. Он старался выбирать самых лучших мастеров, лекарей и повитух. Одна женщина из трущоб устроила свою жизнь и купила домик пусть не в знатном квартале, но и не в низах города. Каким образом герцог де Геонор сумел разнюхать о нищей повитухе, осталось загадкой, но отныне та принимала роды у знатных рожениц. — Не думаю, что я так сильно похож на того художника, что сам Геонор не заметит подлог, — попытался оправдаться Геллари. — Пф! Я сам его видел, повторяю, дурачина! — Гро заметно злился. Щёки побагровели, шрам стал куда более отчётливым. — Вас не отличить. Честное слово, словно близнецы… Или близнецы? Может, твоя матушка одного из вас вышвырнула? — Вряд ли! — Геллари пожал плечами. — Тогда как это объяснить? Геллари промолчал. Рассказывать главарю о брате не было желания. Ходили слухи, что Гро сбежал из столичной тюрьмы, в которой оказался из-за убийства родного отца, поэтому пристроился на первое попавшееся пиратское судно. Так это или нет, Геллари не знал, но сомнений в том, что Раффи в большой опасности, не возникло. — Давай дождёмся Базили. Я пока приду в себя. Голова не варит, — сменил тему Геллари. — Держи! — Гро протянул бутылку, в которой на дне плескались остатки дешёвого вина. — Негусто, как раз хватит, чтобы полечить голову, но не потерять её. Геллари припал губами к горлышку со сбитыми краями и в несколько глотков осушил. Тяжесть в голове сменилась лёгкостью, ломота прошла, по жилам растеклось долгожданное тепло. Стало легче. Гро сидел, ссутулившись и наморщив лоб. Он не верил в совпадения. «Что-то ты не договариваешь, молокосос!» — мысленно выругался он. Гро не стал бы главарём шайки воров, если бы не был проницательным. Он догадывался, что художник — брат-близнец Геллари. Возможно, тот не знал о родственнике. Некоторые приверженцы старой веры до сих пор считали появление двойни на свет проклятием, иные избавлялись от «лишнего» ребёнка или двоих сразу. Возможно, мать Геллари так и поступила, но не стала убивать второе дитя, а подбросила добрым людям, и те растили подкидыша как родного. — Теперь можно дождаться Базили. — Геллари откинулся на постели и закрыл глаза. — Эй, не вздумай спать, — приказал Гро. — И не собирался. Мне ещё побриться хотя бы надо. — Красавчик! — Гро хрюкнул от смеха. — Мечта местных потаскух, но разбиваешь их сердца своей тягой к… Геллари сел. — Да, я люблю мужчин. И что, это кому-то мешает? — съехидничал он. — Нет, но тех, кто снизу, не очень-то жалуют. Геллари сжал губы. Он не хотел разводить спор, что в каждой позиции — своё преимущество и своя прелесть. Гро не поймёт. И уж тем более Геллари не собирался делиться самым сокровенным — тем, что отдавался мужчинам, смуглым, темноволосым и кареглазым, похожим на него самого. И брата. «Как некстати!» — мысленно разозлился Геллари, чувствуя, что плоть пробудилась. Давненько у него никого не было, и утром член частенько беспокоил его. — Схожу-ка отолью, — решил он и встал. Широкие штаны не смогли скрыть возбуждение, и Гро усмехнулся, глядя на ширинку. Геллари вышел из лачуги и вдохнул успевший раскалиться от зноя пыльный воздух, после пошёл за угол. Опустевший мочевой пузырь унял так некстати расшалившееся возбуждение ровно тогда, когда Геллари заметил Базили. Тот спешил к лачуге. «Значит, есть новости», — догадался Геллари. Базили отпрянул, когда Геллари внезапно выскочил из-за угла. — Тьфу! — сплюнул он. — Сначала я всё утро пасу твоего двойника, а теперь и ты… — Пойдём, — перебил Геллари и отворил дверь. Ему не терпелось узнать новости. Едва сдерживался и Гро, но молча ждал, когда Базили заговорит. — Узнал, — коротко пояснил тот. Гро довольно засмеялся, Геллари же было не до смеха. «Главное — успеть предупредить», — понадеялся он. Главное, чтобы портрет герцогини был далёк до завершения, а брата можно убедить покинуть город. Гро выслушал доклад Базили. С сурового лица не сходила улыбка. Геллари жадно впитывал слова и старался запомнить ориентир. — Бедно живёт художник наш. Квартал незнатный, — заключил Гро. — У них, художников, всегда так, — пояснил Геллари. — В худшие времена они нищие, в лучшие — богаты. Порой даже гении предаются забвению. — Слишком много знаешь о них, как погляжу! — Гро прищурился. — Немного. То же, что всем известно. — Мне об этом неизвестно. — А мне — известно, — вмешался Базили. — Это всем известно. Гро, ты не рождён ценить искусство. Вспомни: тебе что фальшивящая певичка, что прекрасное сопрано — лишь бы сиськи побольше. Геллари хохотнул. Язвительные слова пришлись как нельзя кстати. — Сиськи пощупать можно. Что голос? Его не потрогаешь, — внезапно добро отозвался Гро. — Ладно, хватит. Пожрать что-нибудь есть? Я подыхаю с голода. — Геллари прекрасно знал, что есть нечего, что идти придётся на рынок, чтобы купить пару сочных, только что из печи, пирожков — лучше с мясом, хотя и с яблоками вполне подойдут. С яблоками любил Раффи. Мать их редко пекла, и такое лакомство для близнецов было высшим наслаждением. Геллари вспомнил, как они с братом любили бросать пирожки с разными начинками в одну корзину, после — доставать и угадывать, что внутри. Кто не угадал, тот исполнял желание другого. Близнецы так забавлялись даже тогда, когда выросли, разве что желания стали куда непристойнее. Однажды в шутку Раффи предложил сыграть на поцелуи. Геллари, будучи уверенным, что с возрастом брат научился различать начинку в пирожках, согласился. Раффи проиграл, и Геллари невольно пришлось подставить губы для поцелуя. Близнецов часто путали, и Геллари знал, что у него и брата губы одинаковой формы. Он понимал и то, что Раффи целуется точь-в-точь как он сам. Геллари стало интересно узнать о себе со стороны. Приятны ли его поцелуи, или после них оставалось противное ощущение вязкой слюны? Тверды его губы или мягки, словно у девушки? Губы Раффи оказались в меру твёрдыми. Тот осторожно прикоснулся ими к губам Геллари, несмело, словно поцеловался впервые. Или впервые? Братья скрывали друг от друга непристойные похождения, и этот момент — неприемлемый — стал первым, что они узнали друг о друге. Раффи, не встретив сопротивления, настойчиво сунул язык в приоткрытый рот, тёплый, влажный. Геллари никогда бы не подумал, что узнает, как целуется он сам. Целовался он хорошо, во всяком случае, поцелуй ему понравился — настолько, что он прижался всем телом к брату и погладил рукой спину. Вторую запустил в волосы — мягкие, по ощущениям похожие на его собственные. Геллари был готов пойти куда дальше и пошёл бы — он чувствовал, как напряжена плоть — если бы не хлопнула входная дверь. Мать вернулась не вовремя от соседки. Или вовремя? Отношения между мужчинами недопустимы, между братьями — и подавно. Раффи резко отстранился и утёр рот. Губы припухли и порозовели. Геллари узнал, как выглядит после поцелуя. — Жрать нечего, — прервал Гро воспоминания. — Поищи на рынке, только прикрой голову и спрячь лицо. Не хватало, чтобы кто-то принял тебя за художника. Да, и не подходи близко к лавке Леони. Геллари немало обрадовался. Уже сегодня он увидит брата после долгой разлуки.

***

Всё утро у Раффи было ощущение, что за ним кто-то следит. На рынке трудно узнать точно — сотни пар глаз провожали его взглядами. Он побеседовал с мастером Леони, затем растворился в толпе. Это удалось сделать ненадолго. Раффи бросил монету просившему подаяние мальчику и покинул рынок. Чувство преследования пропало, но всё равно было не по себе, особенно тогда, когда у сквера Раффи увидел давешнего ребёнка. Тот словно преследовал его и ходил по пятам. «Брось. Может, они близнецы», — успокоил он себя. Удалось это с трудом. — Дяденька, подайте монетку, — попросил малец и низко опустил голову. Чёрные сальные пряди упали на лоб. Раффи заметил, как по волосам пробежала вошь. — А ну прочь отсюда, беспризорник! — прикрикнул стражник, патрулировавший улицу. Мальчишка юркнул в сквер — только и видели его между деревьями. Раффи вздохнул и направился домой, чтобы продолжить писать портрет герцогини. Ему хотелось поскорее закончить работу и получить вожделенное золото за труды и славу. Для этого требовалось много времени и терпения. На время придётся отложить праздное безделье — такое, как прогулка по скверу. Раффи хотелось окунуться в тень деревьев и спокойно посидеть на скамье, ни о чём не думая, представляя, как очередной куст запечатлится на холсте. Или портрет беспризорника. В память Раффи врезались яркие голубые, словно небо, глаза мальчишки, обрамлённые редкими короткими ресничками; нос, казавшийся крупным на худом лице и прядь чёрных сальных волос с бежавшей по ним вошью. Мальчик, бесспорно, вырастет в интересного мужчину, если не умрёт от голода, холода или дифтерии, порой уносившей жизни целой семьи. Как ни странно, бездомные дети куда крепче холёных малышей из знатных семей, хотя терпели нужду. «Словно боги дают что-то одно — либо детей, либо роскошь», — подумал Раффи. В мыслях он не заметил, как ноги сами понесли его в сквер. Он решил не сворачивать и пройтись по дорожке, вымощенной булыжником. Раффи пожалел, что не догадался заглянуть к булочнику. Как назло, голубей было как никогда много. До ушей доносилось воркование. — Кого я вижу? Раффи Лучес! — окликнул кто-то. Он обернулся — и ему стало не по себе. Высокий мужчина в бежевом берете подошёл к нему и протянул руку. Раффи пожал её. — Дорьяни! Рад тебя видеть! — радость в словах прозвучала неискренне. «Вот на кого ты меня променял!» — мысленно упрекнул Раффи, разглядывая спутницу Дорьяни — молодую полную женщину. Он присмотрелся и понял — то не полнота. Женщина носила ребёнка. — Как ты, друг? — поинтересовался Дорьяни. — Позволь представить тебе мою жену — Лучеллу Дорьяни. В этом был весь он — предпочитал, чтобы все обращались по фамилии, а не имени. Собственное имя он не любил, хотя Раффи не знал почему. Лекси — такое имя он носил. Раффи не раз смаковал его на устах, хотя Дорьяни сердился. Вспомнилось лицо, красневшее так, что веснушки переставали быть заметными. Тогда он крепко обнимал любимого и целовал в горячие губы, после дожидался, когда румянец сойдёт, и долго любовался россыпью мелких пятнышек на носу и скулах. Встречи были недолгими. Отец Лекси едва не прознал про позорную связь, и Раффи предпочёл смириться и порвать отношения — что угодно, лишь бы честь любовника не запятналась. Да и судья, которому Лекси приходился сыном, не спустил бы с рук позорное увлечение и постарался бы избавиться от Раффи. — Со мной всё в порядке, — сухо отозвался тот. — С тобой — тоже. Скоро первенец появится, как погляжу. — Уже второй, — поправил Дорьяни. — Первая у нас дочка. Надеемся, что на этот раз будет мальчик. Второй! «Сколько же я не виделся с Лекси? Время, куда ты торопишься, беспощадное?» — вгрызлась в голову мысль. Словно только вчера молодые люди расстались. Оказалось, Дорьяни скоро станет отцом двоих детей. — Повитуха говорит, возможно, будет двойня, — встряла Лучелла. — Боги, спасите от такого! — Если будет двое — так тому и быть. Я буду только счастлив. Да и ты сама представь: два прекрасных, одинаковых — может, разных — на лицо ребёнка. Двойная радость! — восторженно произнёс Дорьяни. — Да, но не все поймут. Ещё решат, что наша семья проклята! — Лучелла не разделяла радость мужа. В своё время Раффи делился с Лекси наболевшим — тем, через что пришлось пройти им с братом, чтобы доказать — они не прокляты, они такие же, как все остальные люди. Только Дорьяни знал, что у него есть брат-близнец. — Прошу прощения, но я тороплюсь. У меня ещё портрет неоконченный, — поспешил распрощаться Раффи и развернулся в сторону выхода. — Прощай, Раффи! — услышал он напоследок. Проклятое чувство преследования донимало до самой мастерской, но Раффи отмахнулся от него. Не до безумия. Хотелось как можно скорее попасть домой.

***

Гро наставил Геллари, поэтому тот терпеливо дожидался темноты. Бойкие хозяйственные бабы, развешивавшие во дворе бельё на просушку, подозрительно поглядывали на незнакомца в плаще цвета лесных каштанов. Геллари ниже натянул капюшон. Женщины — наверняка соседки Раффи. Их смутит появление художника в таком странном одеянии. Вдобавок Раффи мог выйти на улицу, и тогда будет трудно объяснить появление двоих совершенно одинаковых с лица мужчин. Геллари поспешил удалиться. Он знал, где живёт брат, и надеялся, что застанет его ночью. Одного. От мысли, что у Раффи кто-то есть, стало не по себе. «Художник живёт один», — так сказал Базили. Женщина, вхожая в его дом — немолода и некрасива. Наверняка она просто служанка. Геллари полез в сумку и достал свёрток с пирожками. Пусть он любил с мясом, но всё-таки купил несколько с яблоками — напомнил себе о брате. На этот раз попался с яблоками. «Значит, судьба нам свидеться, Раффи», — обрадовался Геллари примете, придуманной самими братьями ещё в детстве, и надкусил пирожок. Начинка вылезла наружу, кусочек яблока вывалился и шмякнулся на землю, оставив дорожку на плаще. Геллари скривился. Яблоки оказались кислыми, а у бедной торговки не было денег на сок сахарного тростника. У матери братьев Лучесов пирожки выходили куда вкуснее. Хотя яблоки были одинаковыми, но руки женщин — разными. Торговка выпекала пироги, чтобы заработать хоть пару монет, мать — просто так, чтобы побаловать детей. Геллари не мог сказать, что послужило разлуке с братом. Смерть матери развела их по разные стороны жизни. Сейчас — вот-вот — они воссоединятся. Геллари почувствовал, как часто бьётся его сердце от предвкушения встречи. Как Раффи примет его? Возможно, попросит грязного вора покинуть его мастерскую. И его жизнь. Геллари не заметил, как забрёл слишком далеко. Когда придёт назад, вероятнее всего, стемнеет. Осталось надеяться, что Раффи дома.

***

Ничего не выходило. Раффи отложил кисть в сторону. Лучше затянуть с портретом, чем испортить собственный труд. Мысли о сегодняшней встрече не давали покоя. Лекси — тот, в чьих объятиях он провёл не одну ночь — счастлив и, скорее всего, постарался забыть о постыдной связи с мужчиной. «Он — смог. Я — нет!» — Раффи глубоко вдохнул спёртый, пропитанный запахом масел воздух мастерской. Впервые за долгое время он почувствовал себя одиноким. Ни семьи, ни детей. Ни даже брата. Все близкие люди исчезли из его жизни. Раффи подошёл к окну. В который раз ему захотелось его открыть, но он побоялся это сделать. Казалось, что кто-то наблюдал за ним с улицы. — Брось, полоумный, кому я нужен? — Раффи усмехнулся. Один ус дёрнулся. — Ну вот, уже сам с собой разговариваю. Раньше он беседовал с братом — с тем, чей голос похож на его собственный. Как и лицо. Духоту терпеть невмоготу, и Раффи убедил себя — красть у него нечего, а покушаться на жизнь одинокого художника никто не станет. Прохладный воздух обдал лицо, когда створки распахнулись. Раффи в неге закрыл глаза и глубоко вдохнул ночную свежесть. Головная боль стала отступать, появилось желание творить. Раффи подошёл к мольберту и взял в одну руку палитру, в другую — кисть, внимательно взглянул на начатый портрет. Вышло неплохо — так, как он хотел. Именно в эту пору — ночью — частенько рождались великолепные картины. В памяти всплыло лицо беспризорника и то, похожее как две капли воды на лицо Раффи. Вспомнился сон — и ему захотелось попробовать написать самого себя. Или брата? Скорее самого себя. Геллари вполне мог стать другим. Жизнь наверняка наложила отпечаток на лица близнецов — такой, что они перестали быть похожими. Раффи наносил один слой краски за другим. Он не жалел масла для лампад, чтобы тона вышли такими, какими он задумал изначально. Помешал только порыв ветра, пошевеливший створки, отчего те скрипнули. Раффи вздрогнул. Он вовремя убрал кисть, поэтому дрожь в руке не испортила картину. Увлечённый, Раффи не сразу заметил, что не один. Он вытаращился в сторону окна и выронил палитру. Как назло, та свалилась красками вниз и запачкала унылый дощатый пол всеми возможными оттенками, с которыми он работал. Дыхание перехватило. Раффи безоружен. Хотелось закричать, позвать на помощь и надеяться до последнего, что патруль окажется поблизости, но крик так и не вырвался. Незнакомец снял капюшон, и Раффи увидел его лицо. Точнее — своё собственное.