Ершистый нянь

Рон не спал вот уже несколько суток. Рон не чувствовал даже своего тела. Рон не знал, куда деться от тупой, ноющей головной боли, давящей на виски. Рон не мог найти выход… На столе, уже опушенном тонким слоем пыли, лежало какое-то барахло: свитки, сломанные перья, старый вредноскоп, пробки от бутылок с огневиски… Только один предмет был идеально чист, любовно вытерт от мельчайших грязинок. Портрет молодой улыбающейся девушки, лукаво и весело глядящей из-за стеклянного препятствия рамки. Портрет его невесты. Гермионы Грейнджер. Спутанные, непослушные волны волос лежали на худых плечах, на подбородке — тонкий короткий шрам от осколка хогвартских стен, губы, как всегда чуть-чуть обветренные, без следа губной помады, изогнуты в жизнерадостной улыбке, карие глаза блестели задором и неистощимой жаждой жить. Наверное, за эти глаза Рон когда-то и полюбил ее, за желание всем помочь и всех всему научить, поделиться последним и добиться справедливости несмотря ни на что. Он любил даже то, как она сердилась и, задрав и без того курносый нос к потолку, уходила, демонстративно отвернувшись; любил даже ее занудство и желание быть во всем правильной и примерной. Любил ее страсть к книгам, глупый пушистый халат с кроликом, в котором она ходила дома; любил, когда она краснела до самых кончиков волос, услышав хоть маленькую похвалу в свою сторону. Любил ее яблочный пирог, который всегда чуть-чуть подгорал, но Рон не замечал этого. Не замечал недостатков. Потому что любил. Любил совершенно определенно и безнадежно. И Гермиона любила. Любила даже тогда, когда Рон не видел в ней девушку, а лишь подружку детства, у которой можно списать уроки и которая вытащит их с Гарри из любой передряги. Она любила, наверное, то, что Рон был легок на подъем, ироничен, сумасброден и хоть и вспыльчив, но отходчив. Любила за то, что, когда уходила, нахмурившись и разобидевшись на весь свет, он легко ее останавливал, улыбаясь, и обнимал. За то, что терпел ее кулинарные изыски (и это-то после стряпни миссис Уизли!), оттаскивал от книг и вел гулять по парку, дарил, быть может, иногда глупые, но милые мелочи. Любила его находчивость и отсутствие себялюбия. Они были вместе с одиннадцати лет. Шутили, учились, смеялись, влюблялись, обижались, мирились, рисковали… Всегда вместе. Даже тогда, когда между ними пробегала черная кошка. А теперь Рон был один. В детстве ему казалось, что у него нет личного пространства из-за большой семьи. Братьев постоянно ставили в пример, кто-то вечно путался под ногами, его не видели среди таких же рыжих макушек и усыпанных веснушками лиц… Сейчас он вырос. Сейчас он один. Огоньки окон отчего дома еще горели где-то там, впереди, но теперь у всех были свои заботы и проблемы. Некому больше было его дразнить и разыгрывать, никто не станет копаться в личных вещах, никто не толкнет… И никто больше не обнимет в минуты страшного горя, не подставит свое плечо в это сложное время. Все разлетелись по свету. Рон не винил, он и сам обзавелся собственным домом, переехал в него с Гермионой. Но как же сейчас не хватало уютной гостиной, маленькой комнатки, оклеенной плакатами команды «Пушки Педдл», завываний упыря на чердаке, вязаного свитера с большой буквой «R», гномов в саду… Не хватало. А без Гермионы в новом доме было так пусто, так тоскливо, что дышать не хотелось. Рон, облокотившись на спинку кресла, лениво потер горлышко бутылки с огневиски, но отпивать не стал. Интересно, что сказала бы Герми на эту его одинокую попойку? Кто-то бы явно на несколько ночей переселился из спальни на довольно неудобный диван в гостиной. От этой мысли Рон почему-то невесело усмехнулся. Все бы он отдал, чтобы его девушка снова вернулась к прежней жизни, а не прозябала в замке с чокнутым Малфоем, у которого, похоже, от одиночества крыша поехала. Уизли бы отдал все. Только вот к кому обращаться, кого умолять? — Рон, мне не нравится твой настрой. Гарри появился так же неожиданно, как и всегда, только камин моргнул ярче. Машинально отряхиваясь от золы, стремительно шагнул из камина и вырвал из рук друга бутылку. — Я не пью, — прохрипел Рон, садясь чуть прямее; увы, его помятый вид был явно не в его пользу, и Гарри поморщился. — Серьезно. Просто так тошно стало. — А кому сейчас легко? Молли в истерике бьется от того, что ты с собой вытворяешь. Ты мог бы быть сильным ради нее, — укоризненно сказал юноша, садясь на подлокотник кресла. Он машинально оглядел беспорядок, учиненный приятелем, и снова горестно вздохнул. — Гарри, ты очень удивишься, если я напомню тебе, как ты реагировал на подобные речи в свой адрес? — в голосе бледного Рона не было даже яда, так он ослаб. — Не учи меня. Обойдемся без наставлений. Ведь ты же должен меня понимать, каково это. Ты же ее тоже… любишь. — Люблю, — после некоторого молчания кивнул Гарри, глядя на тлеющий камин, являющийся единственным источником света в грязной комнатушке. — У меня слишком мало людей, которым я бы мог сказать такое. Но именно поэтому я сейчас здесь, а не за бутылкой огневиски. Мы должны попытаться. Мы должны прошерстить каждый переулок в поиске мрази, которая сотворила с нашей Гермионой такое, — бледное, осунувшееся лицо его дрогнуло от ярости. Рон поковырялся в кармане и достал засаленный листок. Гарри с недоумением взял его и прочитал: «Переулок Эйзенхауса, 47». — И что это? — зеленые глаза блеснули из-под стекол круглых очков. — Наша точка отправления, — пожал плечами Рон и впервые посмотрел на друга осознанным, горящим нетерпением взглядом. — Если ты думаешь, что я сдался, ты глубоко ошибаешься.