often a sweetness

Кто-то толкает Хосока в плечо, и, когда он отмахивается, неуклюже отводя руку в сторону, его пальцы неожиданно встречают мягкую и тёплую ткань, похожую на хлопок. Его вновь пихают в бок и потряхивают до тех пор, пока Хосок больше не может притворяться, будто ничего не чувствует. Он устало стонет, отворачивая голову от мнимой неприятности, пряча лицо в подушку. — Почему ты спишь здесь? — спрашивает голос его сестры. Чужая рука греет хосоково плечо прикосновением сквозь тонкую ткань его футболки. — Хосок-а, что стряслось? Хосок промаргивается, открывает глаза и приподнимает голову, чтобы увидеть Давон, обеспокоенно глядящую на него сверху вниз, ещё одетую в праздничное платье. Опираясь руками о диванную подушку, он сажает себя прямо. И, словно по велению некого переключателя, события прошлой ночи проносятся в его памяти, с силой несущегося поезда ударяя по сознанию. Хосок вдруг ощущает себя оголенным проводом — болезненно и гиперчувствительно. Он снова замученно воет, закрывая лицо ладонями, когда чувствует, как на глазах наворачиваются слёзы. Давон присаживается на место, освобожденное Хосоком, и он прячет лицо в её плече. — Блядь, я все испортил, нуна, — шепчет он. — Облажался по полной. Не мешкая, Давон обхватывает Хосока рукой, притягивая его ближе, и мягко треплет по волосам. Она ничего не говорит, но ей и не нужно: хотя он отчетливо чувствует её немой укор, он также прекрасно знает, что это нисколько не умаляет её любви к нему. — Нуна, скажи, ты все ещё любишь меня? — спрашивает её Хосок спустя несколько долгих минут тишины. Его голос обрывается, и он укладывает щеку обратно на её плечо, всё новые слёзы скатываются по его щекам. Давон единожды кивает, утягивая его в объятия, так что он почти наполовину оказывается на её коленях, а она удерживает его в своих руках — совсем как делала их мама, когда они, еще будучи маленькими, бывало расстраивались из-за чего-нибудь. Хосок невольно начинает расслабляться и почти перестает ощущать что-либо. — Я всегда буду на твоей стороне и поддержу тебя, — пылко шепчет Давон. Она целует брата в макушку. — Неважно что такого глупого ты натворил. Хосок фыркает от смеха; этот звук совсем слабый и ещё переполнен слезами, но он уже чувствует себя лучше. Давон потирает его плечо и поднимается на ноги: — Пошли. Поднимайся и помоги мне с завтраком для всех. Это сработает. Хосок встает, ворча вполголоса и вытирая влажные щеки воротом своей футболки, пока следует за сестрой на кухню. Чувствуя себя ещё бодрей после чашки кофе, он занимает место у разделочной доски и измельчает всякий ингредиент, передаваемый Давон ему в руки. Пока они заняты делом, слушают музыку и устраивают соревнование на звание худшего каламбурщика песенных текстов. К моменту, когда их суп уже закипает на плите, Хосок удивляется тому, насколько иначе он себя ощущает. Отвлекающий маневр в виде занятия чем-то полезным вместо томления в собственных мыслях помог вырвать его из окутавшего чувства безнадежности и притупить боль, охватившую его сердце, по крайней мере, на некоторое время. Пляски по всей кухне и исполнение песен АОА со своей уже взрослой сестрой, впрочем, тоже помогли. Когда завтрак практически готов к сервировке, на кухню забредает Юнги, жмурясь от яркого света, заливающего комнату. Он одет в пижаму и выглядит совершенно очаровательно и слегка помято после сна, его волосы забавно примяты на затылке. Улыбка расползается на его губах, когда он наблюдает за Хосоком, пытающимся помочь Давон выполнить пируэт посреди кухни. Всё перед хосоковыми глазами плывет от вновь подступающих слез. Он отворачивается обратно к доске, запрокидывая голову и быстро моргая, стараясь собраться с мыслями. В итоге Хосок вынимает из открытого шкафа одну из кружек, наполняет кофе свою до краев и следом — чистую. Он поворачивается боком, передавая чашку Юнги, с особой осторожностью избегая прикосновения к его пальцам. После он накрывает на стол и уходит прочь по коридору будить своих родителей и бабушку. Когда он со всем справляется и возвращается обратно, обнаруживает Юнги за столом рядом с Ёндже. Они оба выглядят усталыми, измотанными справленной свадьбой и вечеринкой и разговаривают тихими голосами с улыбками на лицах. Хосок роняет себя на стул рядом с отцом и дарит ему теплую улыбку. После того, как Давон ставит в центр стола посуду с хэджангуком*, она присаживается по другую сторону от брата. Трапеза проходит хорошо, и Хосок чувствует себя лучше с каждой новой ложкой. Суп сытный и горячий и, как и задумывалось, прогоняет большую часть сохранившихся симптомов похмелья. Бабушка и мама окидывают Хосока и Давон понимающими взглядами. Невзирая на съеденный суп, Хосок по-прежнему изображает дурное самочувствие, используя это в качестве оправдания своему подавленному состоянию. После совместной уборки посуды Хосок поднимается обратно в свою комнату, чтобы собрать чемодан. Когда он переодевается из пижамы, замечает оставленные Юнги синяки и чёткие отметины на тазовых косточках — десять ноющих полумесяцев, глубоко впечатавшихся в кожу, чувствительных к прикосновению. Этим утром Юнги перестелил постель практически так же, как мама Хосока пять дней назад, когда они только приехали. Хосок вперивается взглядом в свежие гладкие простыни, расстеленные поверх матраса, и внутри него всё оседает. Верх от пижамы выпадает из рук в раскрытый чемодан, и он нервно облизывает языком губы, еще саднящие от поцелуев. Он обеспокоен мыслями о том, как все могло бы закончиться прежде, чем это случилось между ними прошлой ночью. Что бы произошло, прислушайся он к тому неспокойному чувству и останови Юнги, до того как они совершили столь роковую ошибку? Может, ему не было бы сейчас так больно, но он бы по-прежнему наивно полагал, что у него есть хоть какой-то шанс на отношения с Юнги. Неважно. По крайней мере, теперь-то он знает правду. Стараясь выкинуть из мыслей каждое событие, произошедшее между ними за эту неделю, Хосок ведет Микки на изнурительную прогулку, чтобы достаточно утомить пса для грядущей долгой дороги домой. К тому моменту, как он с питомцем возвращается обратно к дому, чувствует себя куда спокойней, а Юнги уже уложил их чемоданы и костюмные сумки в машину. Переноска Микки открыта и ждет пса на заднем сидении. Хосок засовывает его внутрь, закрывает щеколду на клетке и захлопывает дверь машины. Его семья выстраивается на крыльце, и Хосок обнимает их всех по очереди и произносит каждому свои ответные прощания. Юнги проделывает то же самое, получает поцелуи в щеки от хосоковой мамы и бабушки и тёплые объятия и обещания оставаться на связи от отца Хосока и Ёндже. Резкий контраст — объятие, которое дарит ему Давон, — краткое и отстраненное, глаза девушки прищурены, а её взгляд подозрителен. Юнги на это остаётся только неловко переступать с ноги на ногу, опустив руки в карманы. Как только они усаживаются в машине, ни Хосок, ни Юнги не говорят друг другу ни слова. Хосок располагается на сидении, наполовину свернувшись клубком, с коленом, упирающимся в его пассажирскую дверь, и наушником, вставленным в одно ухо; он наблюдает за сменяющимся пейзажем за окном. Когда Юнги сворачивает на шоссе, Хосок вздыхает: — Спасибо, что спустил мои вещи вниз, — говорит он, мельком глядя на Юнги. — Мог бы не утруждаться. Юнги пожимает на это плечами, отрывая одну руку от руля и потирая шею. Он берет свою дорожную бутылку, наполненную кофе, и делает глоток, прежде чем ответить. — Нет проблем, Хосок-а. Он пристально смотрит на парня, его брови хмурятся — выглядит как подлинное смятение на его лице. — Ты помнишь, как мы вчера вечером добрались домой? Последнее, что я помню, — как танцевал с твоей сестрой, после всё как в тумане. Наверное, я слишком много выпил. Хосоково сердце сжимается от боли. — А, ну, ты вызвал такси около часа ночи, — отвечает младший, прокашливаясь, чтобы прочистить горло, и весь подбирается на сидении, ещё больше отворачиваясь к окну. В такой позе давление на его синяки становится сильней, но он даже благодарен этой пульсирующей боли — это неприятное ощущение откликается острым напоминанием о том, что никогда не будет ему принадлежать. — Ты выпил слишком много и чувствовал себя неважно, — врёт он, позволяя глазам закрыться. — И я отвёз тебя домой и уложил спать. Сам лег на кушетке. Я очень устал, хён, я почти не спал. — О, — отзывается Юнги, перестраиваясь в ряду, чтобы обогнать медленно идущую машину. — Ну, спасибо. После они не слишком много разговаривают, несмотря на то, что останавливаются по дороге несколько раз, выпуская Микки побегать по округе и справить свои дела. В третьем часу дня они уже едут в черте Сеула, и спустя долгие сорок минут в пробке Юнги высаживает Хосока напротив его дома. — Ещё раз спасибо, что согласился быть моей парой на свадьбе, — говорит Хосок, облокачиваясь на раму машины с водительской стороны, говоря через наполовину опущенное окно. Он с глухим звуком легонько ударяет дверь авто костяшками пальцев. — То, что ты был там со мной, многое значит для меня, хён. Юнги поднимает на Хосока глаза, его губы раскрываются, будто он хочет что-то сказать. Но вместо этого он мотает головой. Его взгляд падает вниз, на собственные колени. Хватка на руле усиливается до такой степени, что костяшки пальцев белеют под натянутой кожей. — Ага, — отвечает он. — Да, было весело, и, ты знаешь, я люблю твою семью. Увидимся, Хосок-а. — Точно, — откликается Хосок, поднимая с тротуара свой багаж, сумку с костюмом и переноску. — Увидимся, хён. Он смотрит, как Юнги уезжает прочь. Когда машина скрывается за поворотом, Хосок отворачивается спиной к дороге и открывает дверь своей парадной. Выходит, Юнги не помнит, что случилось прошлой ночью. Хосок предполагает, что это к лучшему. Теперь ему всего лишь нужно приложить все усилия, чтобы тоже это забыть. (Легче сказать, чем сделать).

***

Когда вечером того же дня Хосок возвращается в офис, он тут же бросается в омут с головой. Прежде, чем он взял свои пять дней отпускных, его босс уже начал готовить масштабное дело против гендиректора могущественной корпорации, подозреваемого в мошенничестве и растрате средств от тысяч инвесторов. Хосок обнаруживает себя копающимся в нескончаемых файлах, заполненных старыми документами, выискивая любые финансовые расхождения, которые помогли бы прижать этого ублюдка к стенке. Он работает часами напролёт всю неделю, покидая свой пыльный маленький офис, заставленный коробками, лишь глубокими ночами. В эти выходные Хосок видит фотографии с церемонии пэбек своей сестры в социальной сети. Молодожёны и их матери облачились в ханбок*, остальные же приглашенные предпочли одеться полуофициально. Юнги, запечатлённый на нескольких фотографиях с Давон и Ёндже, выглядит потрясающе в накрахмаленной белой рубашке и паре черных брюк. Они втроем строят грустные лица на половине фотографий, с подписями, что мечтают видеть Хосока рядом с ними. Несмотря на все произошедшее на вечеринке, Хосок не может сдержать на это улыбки. Пока он занят отработкой надбавленных часов, его сестра и новоиспечённый зять соглашаются присматривать за Микки. Однако после церемонии Давон с Ёндже оправляются в свое двухнедельное свадебное путешествие в Бора-Бора. И Хосок, совсем забыв об этом, обращается к Юнги за помощью. Невзирая на их неопределенные и странные взаимоотношения, Юнги соглашается. По крайней мере, ему все еще нравится хосоков пёс. Юнги ухаживает за Микки, как только освобождается с работы в архитектурной фирме. Поскольку их офис находится в каких-то десяти минутах на поезде от хосоковой квартиры, ему не приходится проделывать излишне большой путь каждый раз. Хосок уверяет старшего, что тот может спокойно готовить себе ужин из всего, что найдётся в холодильнике, или заказывать еду к нему на квартиру. Обычно Юнги кормит Микки, прежде чем вывести его на долгую прогулку в парке для собачников в нескольких кварталах оттуда. Спустя неделю такого распорядка Хосок начинает привыкать возвращаться домой поздно и находить Юнги где-то в пределах своей квартиры, играющим с Микки или развалившимся на его узком диване. Это уже походит на рутину. С привкусом того, что Хосок мог бы иметь, если бы он был смелее и признал что-либо, если бы Юнги ответил на его чувства; боль от того, как естественно Юнги вписался в его повседневную жизнь, оказывается для Хосока практически невыносимой. И однажды ночью, в третьем часу, Хосок возвращается домой, где обнаруживает свежевымытого Микки, его шерстка пушится и блестит. Юнги же дремлет на диване под тихий шум телевизора, где идет повтор старой тв-драмы. Хосок замирает на пороге, стянув только один ботинок, и с открытым ртом рассматривает открывшуюся ему картину, и от несправедливости всего этого он почти забывает, как дышать. Парень опускается на корточки, чтобы поприветствовать своего пёсика, почесывая того за ушком и извиняясь за то, что возвращается так поздно. Выпрямляясь обратно, Хосок некоторое время собирается с мыслями, не отрывая глаз от гостиной, где лежит Юнги, распластавшись на диване. На его волосах остался ворох пудры, из которой взбивается мыльная пенка для купания Микки. Во что такое умудрился вляпаться его пёс, что Юнги пришлось экстренно его мыть? Глубоко вздыхая, Хосок скидывает свою сумку на пол, снимает с себя костюмный пиджак, бесцеремонно бросает его на кухонную стойку и, пройдя вглубь квартиры, наконец оказывается в гостиной, растягиваясь на диване рядом с Юнги. — Тяжелый день в офисе, дорогой? — спустя некоторое время бормочет старший, его голос кажется довольным. Юнги подсаживается немного ближе, сворачиваясь бочком и пряча руки между своих задранных коленей. — Да, — отзывается Хосок, потирая лицо отяжелевшей ладонью. — У нас осталось меньше двух месяцев, чтобы доказать, что они подделали документацию, и заставить их дать нам доступ к финансовой базе данных компании. Если мы вовремя не найдем подтверждения, этот отморозок может уйти с почти девятьюстами миллиардами вон*, спертых у тысячи с лишним инвесторов. Юнги ёрзает на месте, располагаясь удобней. — Вот чёрт, Хосок-а. Повезло с чем-нибудь? Хосок вздыхает: — Пока нет. — Хреново, мне жаль, — старший тычет Хосока в ребра носком ноги. — Выглядишь измотанным, тебе надо увольняться оттуда. С громким зевком и ещё одним толчком в хосоков бок, когда он протягивает ноги, Юнги поднимается с дивана. Проходит где-то полсекунды, и он валится обратно, сворачиваясь в ту же позу и бормоча: — Может, через десять минуток. Хосок начинает смеяться. — Ты можешь спать тут, если хочешь. В любом случае, ты уже наверняка опоздал на свой последний поезд. Юнги ворчит что-то вполголоса, а Хосок чувствует себя слишком выжатым, чтобы концентрировать своё внимание и выслушивать, что тот пытается возразить. — Просто заткнись и спи на моем диване, большой ребёнок, — говорит он, похлопывая кончиками пальцев по чужому бедру. — Ты же знаешь, что я не против, чтобы ты остался на ночь. Если тебе повезёт, я, может, даже приготовлю тебе завтрак утром. Его рука спускается ниже, к колену Юнги, и вниз по голени, останавливаясь на худой щиколотке. Хосок тяжело вздыхает и отворачивает лицо. — Я больше не могу нормально спать в одиночестве, — отмечает он спустя долгое время в натянутой тишине, разглядывая отражение комнаты в темном окне; слишком честно для того, чтобы он мог произнести это вслух. Он слишком устал, чтобы сдерживать свою оборону, слишком одинок и расстроен, чтобы сохранять безопасную дистанцию. Не этой ночью. Не с Юнги, столь близким к прикосновению. — Я привык делить с кем-то постель. Он вздыхает. — Может, мне стоит снова начать встречаться — уже достаточно времени прошло после Хёджин. Что думаешь, хён? Я готов?

Я должен двигаться дальше, так? Ты же абсолютно ясно дал мне понять, что видишь во мне лишь завоеванный трофей.

Юнги не отвечает, его дыхание глубокое и различимое. Он, должно быть, уже окончательно заснул. Хосок закрывает глаза. Несмотря на всеобъемлющее разочарование, глубоко внутри Хосок чувствует тревогу — малая часть его совершенно не готова к тому, как Юнги может на это ответить. — Ага, — тихо произносит старший после целой минуты абсолютной тишины, и это так неожиданно, что Хосок удивлённо втягивает воздух одними губами; он поворачивает голову на голос, чтобы взглянуть на Юнги. Его веки сомкнуты, а губы раскрыты так, что в кромешной темноте комнаты Хосок может рассмотреть только блик на кромке его верхних зубов и розовом языке. — Да, ты готов, — голос Юнги такой слабый, что Хосок с трудом может расслышать его за пульсом, грохочущем у него в ушах. Он звучит ободряюще, но словно находится на грани. Будто слова оставляют во рту горький привкус, когда он произносит: — Уже несколько месяцев как, Хосок-а. Его веки трепещут, и он вздыхает, вжимая лицо в подушку. Блядь. Хосок ждёт, когда дыхание Юнги вновь выровняется, и после поднимается, чтобы достать из шкафа одеяло и укрыть им Юнги. Кончики его пальцев смахивают мыльную присыпку с чужих волос. — Ты никогда не играл честно, — шепчет он и покидает комнату готовиться ко сну, Микки следует за ним по пятам. Наутро он выходит из своей спальни, чтобы застать квартиру пустой. Одеяло неуклюже разложено на диване, словно отпечаток — ровно на том месте, где лежал Юнги. Хосок некоторое время пристально разглядывает покрывало, прежде чем отвернуться и уйти на кухню, заваривать кофе.