Путь к тебе

      Изуку сидит в компьютерном кресле и крутит нанизанный на палец CD-диск, рассматривая радужное отражение света уличного фонаря, заглядывающего через незашторенное окно. На столе едва слышно жужжит раскрытый ноутбук, но его экран погашен: машина недавно ушла в энергосберегающий режим, погрузив комнату в полумрак.       Изуку ловит особенно яркий блик поверхностью диска, морщится от белой вспышки перед глазами и часто моргает, сгоняя выступившие слёзы. Потом с усталым выдохом трёт веки, откидывается на спинку кресла. Он измотан, и хоть над ним знатно поколдовала Исцеляющая Девочка, спину до сих пор ломит, но Изуку позволяет себе подбодриться мыслью о том, что он ещё легко отделался. Им с Кач-чаном достался, без преувеличения, самый грозный противник из возможных, так что пройти экзамен без единого перелома это уже достижение, не так ли?       Кряхтя, он подкатывается к столу, подтянув себя за его край, потирает отозвавшуюся болью поясницу и даже испытывает в этот момент толику жалости по отношению к тем, кому довелось испытать на собственной шкуре всю мощь несдерживающегося Всемогущего. Хотя, наверное, это можно сравнить с тем, когда та же мощь дробила его руки, так что Изуку может официально считаться человеком, испытавшим разрушительность этой силы, так сказать, «изнутри и снаружи». Непрошеное воспоминание о том, как Всемогущий предупреждал, что неподготовленное тело взорвется от использования Один-за-всех, рождает холодящую догадку о том, каким именно путем могло быть выявлено такое влияние этой причуды. Диск в руке врезается острой гранью в кожу, и Изуку быстро разжимает неосознанно сжавшиеся пальцы. Мотает головой, гоня нездоровые мысли прочь, ещё раз смотрит на диск, потом поднимает взгляд на чёрный прямоугольник экрана ноутбука и в предвкушении жмёт на клавиатуру.       Ноутбук радостно пиликает, пробуждаясь, Изуку быстро делает звук тише, морщась с непривычки от яркого света и надеясь, что не потревожил рано уснувшую маму в соседней комнате. Подумав, он подключает наушники, открывает дисковод, и машина с готовностью проглатывает диск.       Первый видеофайл просматривается Изуку больше пяти раз, изучается и тщательно конспектируется в тетради в виде текста и таблицы с выявленными ошибками и полезными замечаниями. Лишь когда цифры на электронных часах сменяются на четыре нуля, Изуку наконец заканчивает с анализом своего практического экзамена, заснятого на многочисленные камеры полигона Академии. Он с удовольствием потягивается и собирается отправиться спать, когда название второго видеофайла, старательно проигнорированное им до этого и бросившееся в глаза после закрытия окошка проигрывателя, заставляет сердце ёкнуть.       «1-А_Тодороки_Шото/Яойорозу_Момо_Х_Сотриголова»

***

      Он уже покидает медпалатку Исцеляющей Девочки после окончания практического экзамена, когда она окликивает его и, проделав какие-то короткие манипуляции на своей панели, забирает выплюнутый из прорези CD-диск и кладет его в пустую коробочку. Крутанувшись на скрипнувшем кресле, она протягивает диск Мидории и сообщает, что на нём запись его экзамена, и что точно такие же записи получат все ученики. Поблагодарив её и переняв коробочку, Изуку предпринимает ещё одну попытку покинуть палатку, в радостном предвкушении прикидывая, застанет ли он в больничном крыле друзей, чтобы обсудить их результаты, когда догнавшие его уже в спину слова пожилой героини делают его следующий шаг нетвёрдым:       — Да, и ты ведь пропустил бой команды Тодороки и Яойорозу против Айзавы, так что его я тоже записала на твой диск.       Возможность посмотреть на сражение Айзавы-сенсея это действительно стоящая вещь, особенно если учесть, что он всегда редко попадал в объективы камер даже во времена пика своей геройской деятельности на улицах города, оставаясь одним из немногих героев, предпочитающих избегать шумихи вокруг своей персоны, а потому роликов с ним на ЮТубе всего-то по пальцам одной руки можно пересчитать. Но теперь у Изуку есть возможность лишний раз проанализировать его технику боя.       А ещё теперь он может собрать побольше информации о созидательной причуде Яойорозу-сан, ведь пока что все его наблюдения ограничивались лишь мельком увиденным на практических занятиях и теми эпизодами, когда одноклассница прямо на уроках пользовалась своей причудой, снабжая рассеянных учеников, вроде Каминари-куна, карандашами и ластиками, но применение подобных способностей в бою всё же должно иметь свои отличия, так что эта запись несёт в себе повышенную ценность.       И — его сердце делает более сильный удар — на записи присутствует Тодороки-кун, и, конечно же, его причуда так же требует более детального анализа, пусть Мидория и заполнил своими наблюдениями уже около пяти листов, а это значительно больше, чем он потратил в случае с другими своими одноклассниками, но ведь причуда Тодороки-куна многогранна и включает в себя сразу две противоположные, но умело дополняющие друг друга стороны, а это редкий случай, именно поэтому Изуку предусмотрительно оставил ещё пару страниц свободного места для будущих заметок о нём, а вовсе не потому, что параллельно он вписывает туда подмеченные им привычки друга, никак не относящиеся к его стилю боя, и, ох-х, у него теперь есть видеозапись с Тодороки-куном, а ещё он что, по-прежнему стоит на одном месте и, о нет, бормочет себе под нос?       Изуку прикусывает щёку с внутренней стороны, отмирает и смущённо смотрит на взирающую на него Исцеляющую Девочку. Он не знает, в какой именно момент стал озвучивать свои мысли, поэтому ждёт от неё хоть какой-то реакции, чтобы оценить масштабы катастрофы. Героиня лишь щурится на Мидорию, но никак не комментирует его поведение, либо ничего не уловив из его бубнежа, либо решив оставить при себе свои мысли на этот счет. Затем она всё же договаривает:       — Подумала, что тебе будет интересно взглянуть на него. — Она чуть хмурится, когда на слова «на него» лицо Мидории реагирует набирающим обороты румянцем, и добавляет полным подозрений тоном: — Тебе ведь интересно посмотреть этот бой?       — Ам, д-да, спасибо большое! Я… мне… Больничное крыло! — бессвязно и быстро отвечает Изуку и спешит сбежать из-под изучающего взгляда умных глаз Исцеляющей Девочки, мысленно ругая себя за неустойчивость собственного восприятия, искажающегося от глупого заблуждения, будто всем вокруг известна его… э-эм, заинтересованность Тодороки-куном. Каждый раз из-за этого он чувствует себя словно пойманным в свет софитов и с бегущей строкой на лбу, транслирующей окружающим его мысли. Хотя зачем бегущая строка, когда он и сам прекрасно справляется с их озвучиванием. Дурацкая, дурацкая привычка!       Когда Мидория добирается до больничного крыла, сумбур в его голове слегка укладывается. Входя в медотсек с рядами коек, занятых или окруженных его одноклассниками, он уже не столь напряжен.       Но рамкам его самообладания суждено вновь дрогнуть под напором эмоций, когда порхающая на крыльях победителя Урарака подлетает к нему со счастливой улыбкой и почти вешается на шею, радостно и сбивчиво голося в ухо. Изуку краснеет и растерянно деревенеет всем телом.       Его впервые в жизни обнимает девочка и вау, её волосы так сладко пахнут и легонько щекочут ему лицо, и наощупь она такая мягкая и тёплая, и стискивает его так тесно, и взгляд против воли опускается вниз, когда до него доходит, что именно такое мягкое прижимается к его торсу.       Урарака-чан замирает на секунду, будто заразившись от него параличом, а затем издает слабый писк и отскакивает с более высоким смехом, чем мгновение назад. Её привычный румянец сливается с общим цветом лица, под стать краснолицему Изуку, и она продолжает немного нервно рассказывать об их победе с Аоямой, но заметно запинается почти на каждом слове, перебиваемом всё тем же неестественным смехом. Мидория пытается сориентироваться в этом смущающем моменте, но шагнувший к ним Иида нарушает их неловкость своими поздравлениями с нелёгкой победой над Всемогущим.       Изуку не успевает ничего сказать: все звуки тонут в донёсшемся с дальней койки взрыве. Из-за отделяющей её ширмы вылетает облако дыма.       — Ты, блять, завалил экзамен?! — громогласно орёт Бакуго.       Изуку видит сквозь ткань просвечивающий силуэт со знакомой топорщащейся прической, но не слышит ответа Киришимы-куна. Каким бы тот ни был, он лишь ещё больше распаляет ярость Кач-чана: ещё один взрыв буквально сносит ширму и теперь все присутствующие могут наблюдать, как подскочивший на койке, перевязанный бинтами Бакуго трясёт за грудки печально склонившего голову Киришиму.       — На кой-хер я занимался с тобой все эти дни, а?! — рычит Катсуки, впритык приближая лицо к своей несопротивляющейся жертве. — Да если б знал, что ты всё равно запорешь практическую часть, хрена лысого тратил бы своё время на такого неудачника, как ты! — выплюнув это, он отталкивает Киришиму, садится обратно на кровать и скрещивает руки на груди. После небольшой паузы и прожигания дыры в склонённой красноволосой макушке, Бакуго спрашивает уже гораздо тише, но не растеряв угрозы в голосе: — И как ты намерен разгребать теперь это дерьмо?       Молчание Киришимы, кажется, взбешивает его ещё сильнее, чем раньше.       — Долго ты собираешься торчать тут с видом грёбаной побитой псины?! Смотреть тошно! Если ты пришел ко мне, думая, что я тебя пожалею, то ты чертовски ошибся адресом, сраный нытик!       Киришима несмело поднимает голову.       — Бакуго, мне…       Он беззвучно шевелит губами, но не произносит больше ни слова и вновь вжимает голову в плечи. В этот момент в нём нет ничего общего с жизнерадостным Киришимой, которого все привыкли видеть.       Бакуго презрительно кривится.       — Свали с глаз моих, дерьмоголовый, — отрезает он.       Киришима растерянно поворачивается к молчаливым зрителям в палате. Мидория пересекается с ним взглядом, но не знает, как правильно отреагировать, и потому лишь с жалостью смотрит на одноклассника. Мелькнувшая на его лице боль быстро сменяется фальшиво-бодрой улыбкой, и Киришима негромко произносит:       — Тогда до завтра, бро.       Он резко разворачивается, избегая смотреть на кого-либо, и быстрым шагом покидает больничное крыло. Ему в спину летят выкрики Бакуго:       — Завтра тоже держись от меня подальше, соплежуй! Нахер мне сдалась компания такого конченного дебила!       Провожавшие Киришиму взгляды обращаются к распалённому Бакуго. Изуку ищет на перекошенном лице Кач-чана причины такого незаслуженно жестокого отношения к Киришиме-куну, но внезапно видит, как какая-то эмоция мелькает в яростных красных глазах, что-то близкое к сожалению, но это выражение исчезает так быстро, что Изуку даже сомневается, не почудилось ли ему. Он не успевает осмыслить и это, потому как Бакуго бросает на окружающих резкий зырк и впивается им в Изуку.       — Хер ли пялитесь, уроды?!       Все поспешно отворачиваются, только Мидория выдерживает дольше остальных, на что Бакуго неприязненно скалится и первым разрывает зрительный контакт.       — Тц, — сквозь зубы цыкает он и резко заваливается на кровать, отворачиваясь к стене.       Изуку не покидает смутное ощущение, что в какой-то момент сердитые крики Кач-чана на Киришиму-куна скрывали за собой нечто совершенно другое.       Народ возвращается к разговорам, но общий градус позитивного настроя заметно падает. Мидория занимает одну из свободных коек и спохватывается:       — А где Тодороки-кун? — Он глупо оглядывается по сторонам, словно мог до этого просто не заметить друга. Теперь он видит, что некоторые другие ребята тоже отсутствуют.        Урарака-чан и Иида-кун пожимают плечами.        — Они с Яомомо отделались лишь ссадинами, так что их быстро отпустили, — отвечает слышавшая его вопрос Джиро, сидящая на соседней койке. Из её ушей виднеется запекшаяся кровь, и Изуку удивлён тому, что она вообще способна сейчас что-либо слышать.        — Они победили, так что можешь не переживать, Мидория-чан, — говорит Тсую. Стоящий рядом Минета закидывает руки за голову и комментирует:        — Нечестно как-то, Тодороки вообще по жизни получается победителем: сам красавчик, да ещё оказался в паре с такой же красоткой. — Что-то колкое и холодное проскальзывает в солнечном сплетении Изуку от этих слов. Минета мечтательно тянет: — Хотел бы я оказаться на его месте. Форма Яойорозу просто блеск. — Слышавшие его девочки в палате одновременно хмурятся, а он поворачивается к Мидории и, многозначительно поиграв бровями, добавляет: — А если найти правильный ракурс, то открывается такой соблазнительный вид на её тру-        Ловкий язык Тсую отвешивает Минете звонкую оплеуху и, обернувшись вокруг его головы от подбородка до самых глаз, предотвращает дальнейшие разглагольствования парня.       В палату заходит Айзава-сенсей; окинув из-под челки безразличным взглядом присутствующих, задержавшись на дымящейся ширме возле койки Бакуго и на брыкающемся в своих путах Минете, он отдаёт старосте стопку нерозданных дисков с записями экзаменов, передаёт распоряжение Исцеляющей Девочки остаться только тем, кого она обещала осмотреть ещё раз чуть позже, и удаляется из помещения, никак не прокомментировав увиденное.        Минета успевает почти полностью посинеть видимой частью лица, прежде чем неспешно выходящая Асуи отпускает его уже за порогом дверей в палату.        — Ты чуть не убила меня! — после пары судорожных вдохов вопит он.        — Ты не умеешь себя вести, Минета-кун, — отзывается Асуи.        — Да я же просто пошутил! По-шу-тил! — кричит тот и, судя по удалённости звучания, перед этим отбегает подальше в коридор, видимо, пытаясь избежать повторной экзекуции. — И вообще, это не я придумал форму для Яойорозу, но очевидно же, что любой нормальный парень будет пялиться на её сочные формы в ней! Ауч!        Дальнейшие звуки возни и приглушённое мычание извещает о том, что Минету всё же настигла заслуженная участь, и в уме Изуку по привычке отмечает сильную сторону причуды Асуи — растягивающийся до двадцати метров язык.        Друзья окончательно прощаются с ним и покидают больничное крыло. В палате их остаётся лишь четверо: Бакуго на дальней койке по-прежнему отвёрнут к стене, Серо с блаженной улыбкой на лице сладко посапывает в непрерывном сне, Джиро немного морщится, пока Исцеляющая Девочка, пришедшая почти сразу после Айзавы-сенсея, осторожно заталкивает ей в повреждённые уши ватные тампоны, смоченные какой-то остро пахнущей жидкостью. Сам Мидория ёрзает по койке, пытаясь найти то положение, в котором боль в спине будет ощущаться не так остро, и не думает — не думает, не думает, не думает! — о той зародившей в нём неуютное чувство беглой мысли, что Тодороки-кун и Яойорозу-сан прекрасно смотрелись бы друг с другом, стань они парой.       Исцеляющая Девочка держит ребят в больничном крыле до самого вечера и лишь полностью убедившись в сносности их состояния отпускает по домам. Когда они выходят на улицу, солнце уже скатывается за горизонт.       Проспавший — буквально — победу своей команды Серо неверяще просит Мидорию пересказать увиденное им с экранов, поражённо восклицая весь путь, пока они все вместе идут до станции. Джиро с неудовольствием убирает в карман неуместный сейчас плеер и со скучающим видом рассматривает разноцветные вывески по дороге. Бакуго держится в отдалении впереди них и на станции с явным раздражением цыкает на поравнявшегося с ним на платформе Изуку, словно тот виноват в том, что ехать им в одном направлении.        Чей-то телефон пиликает резкой мелодией. Изуку видит в нечётком отражении с рекламного щита на противоположной станции, как Кач-чан достает из кармана свой мобильный и сильно хмурит брови, потом его большие пальцы быстро движутся по экрану, замирают, и почти сразу же телефон отзывается повторной трелью. Изуку осторожно поворачивает голову в его сторону. Кач-чан хмыкает, с кривой усмешкой печатает очередной ответ, а когда телефон вновь пиликает принятым сообщением, привычные жёсткие черты его подсвеченного экраном лица немного смягчаются, и он негромко произносит, не отрывая взгляда от переписки:        — Придурок дерьмоволосый…       Изуку давится вдохом от того, с какой едва ли не нежностью произнесены эти слова, и в этот момент Бакуго, кажется, вспоминает, кто сейчас пребывает с ним на платформе. Его убийственный взгляд прибивает Мидорию к месту, в нём читается неприкрытое обещание скорейшей кровавой расправы за невольное свидетельство того, что кажется Изуку абсолютно небывалым явлением: момента проявления у Кач-чана чувств, отличных от недоброжелательных или надменных.       На станцию прибывает скоростная электричка, и вытекающая из вагона редкая толпа отделяет ребят друг от друга. Мидория под шумок ныряет в вагон. Зло сплюнув себе под ноги, Бакуго проходит в соседний вагон, тяжело приземляется на свободное сиденье и возвращается к переписке по телефону, отвернувшись так, что его лицо становится не видно поглядывающему на него сквозь стекло в двери Изуку.       На выходе Бакуго ускоряет шаг, демонстративно игнорируя двигающегося в ту же сторону Мидорию, первым исчезает за поворотом после станции и растворяется в потоке вечерних пешеходов.

***

      Взволнованная мама выбегает в прихожую, когда Изуку вваливается домой, еле способный двигаться от усталости. Она робко спрашивает:        — Ну как?       Он отвечает ей кивком с усталой, но довольной улыбкой, и она заключает его в горячие, пахнущие домашней едой объятия. Он старается держаться прямо, ничем не выдавая едва ли не пару часов как зажившие повреждения своего тела, прекрасно заметив то, как мама бегло оглядывает его руки и с облегчением выдыхает, не обнаружив на них очередных бинтов или гипса.       За ужином он немного приукрашивает рассказ о своём сражении, избегая кровавых подробностей, но мама всё равно пораженно ахает и прижимает руки к груди каждые пару секунд, и Изуку это даже нравится, потому что мама очень благодарный и живой слушатель, и рассказывая ей, он словно заново переживает все события этой непростой битвы. Мидория упоминает и про сражения остальных команд, уделяя чуть больше подробностей битвам своих близких друзей. Когда он особенно живо жестикулирует, изображая поразительный приём Урараки-чан, уложивший на лопатки Тринадцатого, мама как-то по-особенному улыбается и мягко произносит:        — Урарака-чан очень милая девушка.       Изуку замирает на месте, непонимающе моргая и пытаясь уловить, каким именно образом мама пришла к такому умозаключению посреди того, как он описывал эффективность применённого подругой силового захвата.        — Эм. Да, — неуверенно отвечает Изуку просто чтобы хоть что-то ответить. То есть да, он тоже считает Урараку-чан милой, но это не первое определение, которое приходит ему в голову, когда дело заходит до перечисления её качеств. Добрая, сильная, смелая, верная, весёлая, чудесная — список длинен, и слово «милая» теряется где-то в его середине. Поэтому он всё ещё продолжает недоумевать, и это чувство лишь усиливается, когда мама осторожно разглаживает салфетку, очевидно, прихваченную ею на случай, если рассказ сына окажется слишком душещипательным, и ей придётся как-то справляться со слезами, но оставленную без нужды лежать перед ней на столе, и, улыбаясь ещё шире, говорит:        — И вы очень хорошо общаетесь с ней.       Изуку не понимает, к чему она клонит, но серьёзно кивает.        — Урарака-чан, Иида-кун и Тодороки-кун стали мне настоящими друзьями в Академии.       Мама принимается теребить край разглаженной салфетки.        — М-может, вам стоит… не знаю… сходить куда-нибудь? Ну, знаешь, — кажется, теперь мама смущена собственными словами, — впереди ведь летние каникулы. Вы сможете провести вместе гораздо больше времени.       Она смотрит на Изуку с участием и надеждой, словно ей очень важно, чтобы её слова подействовали на него. Это окончательно сбивает Изуку с толку и дарит чувство неудобства за то, что он не совсем понимает её посыла, хотя и старается изо всех сил сейчас уловить, очевидно, гораздо более глубокую суть её слов. Но мозг упорно не находит никакого двойного дна, и Изуку отвечает:        — Мы все вместе поедем в летний лагерь. Они ведь тоже сдали практический экзамен, и я уверен, что письменная часть…        — Н-нет, милый, — неуверенно перебивает мама, теперь уже откровенно смущённая; её взгляд избегает встречи с его, — я имею в виду… Ох, н-ну, з-знаешь, тебе ведь всегда было непросто сходиться с людьми, и в свете нашего… нашего разговора… я п-подумала, что могу помочь тебе, если… если… Ах, я говорю о том что, возможно, тебе стоит как-то проявить свои… знаешь… свои ч-чувства…       Мама отчаянно краснеет и, кажется, уже успевает пожалеть о том, что вообще завела эту беседу. Изуку в голове прогоняет все последние разговоры с матерью, но они ведь близки с ней и каждый вечер обсуждают события прошедшего дня, поэтому ему явно недостаёт ориентиров.        — Чувства?        — Н-ну… привязанность? — Она смотрит на него, как бы спрашивая, верное ли слово подобрала.        — Я должен показать свою привязанность друзьям, позвав их куда-нибудь на каникулах?        Мама смотрит на него, и Изуку видит на её лице отражение собственной мимики: хлопающие зелёные глаза и недоумённо застывшие на середине лба зеленые брови. Они непонимающе пялятся друг на друга пару секунд, прежде чем мама, сдавшись, опускает сокрушённо голову.        — Думаю, тебе пора идти спать, милый, это был тяжелый день.       Изуку теряется от резкого перехода темы и чувствует мамину подавленность по непонятной ему причине, но предпочитает оставить расспросы по этому поводу, не уверенный в том, что не сделает хуже. Возможно, она просто тоже устала от бесконечных переживаний за него, и всё, что требуется сейчас — чтобы он уделил ей хотя бы немного той заботы, что она всегда дарит ему.       Поэтому он тратит резервный запас своей бодрости на то, чтобы практически затолкать маму в душ, и, пока она там, прибирает со стола и перемывает посуду, а затем ловит её на выходе из ванной и перенаправляет в спальню, укладывая в кровать и принося ей туда ромашковый чай.       От вида чуть румяной после душа и расслабленно откинувшейся на подушках — он принёс ей пару лишних из гостиной — мамы, медленно попивающей горячий чай из своей любимой кружки, Изуку ощущает себя наполненным любовью к ней, такой тёплой и всепоглощающей, что, несмотря на измотанность, он чувствует себя уже гораздо лучше. Мидория с детства хотел быть героем и помогать людям. Это всегда казалось таким большим, ответственным и сложным делом, что иногда он забывал, что, на самом деле, сделать кому-то приятно можно всего-то вовремя уделив этому кому-то толику внимания.       Изуку забирает пустую кружку и целует уже задремавшую маму в висок перед тем, как, пожелав спокойной ночи, тихонько удалиться в свою комнату. Там он включает ноутбук, подтаскивает к себе небрежно брошенный у двери рюкзак, выуживает из него коробочку с CD-диском и тюбик с мазью, данный им Исцеляющей Девочкой. Подумав, он откладывает и диск, и мазь и тоже идет в ванную.       Контрастный душ делает своё дело, и, обтираясь махровым полотенцем, Изуку чувствует в себе достаточно сил для того, чтобы просмотреть запись своего экзамена и не отрубиться при этом прямо за компьютером. Он делает чай и для себя, и, проходя мимо маминой спальни, прислушивается, убеждаясь, что не потревожил её сон своими блужданиями.       Ноутбук переходит в спящий режим в тот момент, когда он заходит к себе, но попадающего через окно света с улицы достаточно для того, чтобы разглядеть общие очертания предметов в комнате, и Изуку решает не включать светильник. Он нащупывает прохладный тюбик с мазью на том месте, где, как он помнит, его оставлял, приземляется в кресло и, задрав домашнюю футболку, густо мажет поясницу. Ему приходится просидеть так какое-то время, дожидаясь, пока мазь подсохнет, и можно будет свободно одёрнуть кофту без риска заляпать её, когда уже полностью приспособившийся к темени взгляд попадает на CD-диск. Изуку достаёт его из коробки и, продев палец в отверстие в центре, любуется, как свет играет на гладкой поверхности.

***

      Смесь из любопытства, приятного волнения и почему-то страха поднимается в Изуку, когда он запускает второй видеофайл, приникая ближе к экрану. Он придвигает к себе тетрадь и пишет туда новые заметки почти не глядя, слишком поглощённый сражением. Звуковой ряд присутствует, но он неразборчив, поэтому понять, о чём говорят Тодороки и Яойорозу, пока движутся между домов, невозможно, но Изуку читает смятение на лице одноклассницы, в то время как Тодороки-кун движется вперёд с суровой решимостью, и без всяких слов становится понятно, у кого в их связке роль ведомого.       Однако, когда спустя всего пару минут Тодороки оказывается в ловушке, а Яойорозу остается один-на-один с преследующим её Айзавой-сенсеем, до Мидории начинает доходить причина, по которой учитель определил этих двоих в пару: при равности их изначальных данных — сильные причуды, острый ум, поступление в ЮЭй по рекомендации — главная разница между ними заключалась в том, что Тодороки-кун отличался уверенностью в себе и своих силах, тогда как Яойорозу-сан не чувствовала в себе того же, что выражалось в той откровенной панике, с которой она металась в своём выборе того, куда бежать дальше.       И вот, излишняя самонадеянность Шото и её недостаток у Момо подогнали их максимально близко к поражению на экзамене.       Изуку съезжает карандашом с края тетради, забыв сделать перенос новой заметки на другую строчку, и на секунду останавливает видео, чтобы разобраться в своих кривоватых записях.       Последним абзацем его анализа значится балльная оценка базовых навыков, применяемых в совместной битве; напротив пункта «кооперативность» Изуку приписывает «три» и хмурится.       Он поднимает взгляд на стоп-кадр, на котором Тодороки-кун беспомощно болтается на столбе, и вспоминает Хосю: тогда друг пришёл ему на помощь, а их действия были слаженными, Изуку ни на секунду не терял ощущения, что его спина надёжно прикрыта.       В его голове звучат слова Минеты-куна: «Хотел бы я оказаться на его месте…», взгляд цепляется за успевшую оказаться в объективе камеры Яойорозу-сан и на секунду, всего на секунду, Мидория думает, что хотел бы оказаться тогда на её месте в связке с Тодороки-куном, чтобы вновь почувствовать то боевое единство с ним.       «Единство с ним», — мысль резонирует куда-то вовнутрь, волнительная, пугающая, и он подрывается от неё, поспешно возобновляя просмотр и мучительно настраиваясь обратно на нужную волну сосредоточенности.       Расстановка сил меняется, когда Тодороки-кун и Яойорозу-сан, очевидно, приходят к консенсусу. Изуку не может удержаться от восхищённого вздоха, когда громадная ледяная стена врывается в кадр, снося камеру, с которой в этот момент ведётся трансляция; точка съемки меняется, становится видно, как Момо изготавливает какую-то материю, сильно смахивающую на оружие-бинты Сотриголовы, и Мидория чуть краснеет и тупит взгляд, потому что девушка беззастенчиво держит полы верхней части своего костюма распахнутыми, и хотя всё самое откровенное всё же оказывается прикрыто с этого угла обзора, его обжигает гадкое желание-и-нежелание знать, было ли всё так же прикрыто с ракурса находящегося там Тодороки-куна.       Она такая же красивая, как Тодороки-кун, — проносится в мозгу чьё-то мнение, и Изуку хочется закрыть уши руками, чтобы заглушить непрошеный голос в голове, но это не срабатывает, и следом тянется болезненное, припечатывающее осознание: а я нет.       И у них действительно много общего.       И, возможно, после общей победы сегодня они уходили домой вместе.       И она красивая девушка. Девушка!       Что-то мерзкое сворачивается у Мидории внутри, но он не позволяет этому полностью захватить себя. Он возвращает глаза на экран, где Яойорозу-сан применяет катапульту и, под влиянием пламени Тодороки-куна, пущенные в Айзаву-сенсея путы прочно захватывают его (и это немного иронично — видеть его в ловушке оружия, столь похожего на его собственное), принося команде победу; искреннее сопереживание вытесняет чуть не поглотившую Изуку скверну.       Он яростно встряхивает головой, уверенно берёт в руку карандаш и исправляет прежнюю «тройку» в «кооперативности» на «пятерку с минусом».       Тодороки-кун его друг, и то, что на самом деле требуется от Изуку — также всегда оставаться ему другом. А друзья желают друг для друга лишь самого лучшего, и он не позволит просочиться в их отношения яду тёмных чувств.       Ревности.       Мидория делает успокаивающий вдох-выдох, бегло прочитывает свои заметки и вновь запускает видео с начала, на этот раз сосредоточенно готовясь подмечать все упущенные им детали. Когда он заканчивает свои письменные рассуждения на тему состава материала, которым был пойман Сотриголова, отголоски той чуши, что врывались в его сознание, окончательно развеиваются, и Изуку чувствует облегчение.       С чувством выполненного долга он выключает ноутбук, подкатывается на стуле к кровати и со стоном растекается прямо поверх одеяла.       Какой-то тревожный червячок свербит где-то под ложечкой, но плавный тягучий сон уже затягивает Мидорию в свои сети. В утекающем сознании бесконтрольно проносятся обрывки прошедшего дня, подёрнутые сюрреалистичностью сна: Кач-чан кричит на него, набирая в телефоне транслируемое на большой рекламный щит сообщение, состоящее из посылающих поцелуйчики смайликов; Всемогущий в маске суперзлодея из детского мультика ворует из магазина протеиновые батончики; мумия-Айзава-сенсей тянет к нему перемотанные руки и замогильным голосом сообщает, что он завалил все экзамены; Урарака-чан с кошачьими ушками на голове улетает в космос; Иида-кун бегает по экватору вокруг Земли; Тодороки-кун в форме мороженщика передаёт сотворённый своей причудой рожок смеющейся Яойорозу-сан; мама гладит громадный носовой платок и спрашивает, не готов ли он назвать имя девочки, которая ему нравится.       Изуку просыпается так резко, словно ему кто-то двинул в ухо.